После короткой стоянки тепловоз отошел от станции со смешным названием «Разгуляевка». Скоро за окном вагона зазеленели сады. Увидев их, бабушка сказала, что через несколько минут мы прибудем на место и поэтому пора собирать свои вещи. В это время из репродуктора, вделанного в стену купе, полились плавные торжественные звуки песни о волжском богатыре:

«Стоит среди бурь исполин величавый», — запел таким голосом певец, что у меня внутри все сжалось, и мне уже не хотелось помогать бабушке собирать вещи, и я не мог понять, почему наши соседи продолжали говорить о каких-то лимитах, которые кто-то зажал в Москве, и только из-за этого им не улыбается переходящее знамя Совета Министров.

На фоне музыки артисты в два голоса рассказывали историю города. И только когда диктор сообщил о том, что 2 февраля великое сражение под Сталинградом завершилось полной победой Красной Армии, один из соседей заметил:

— Удачно вмонтировали Левитана.

— Да, — безразлично согласился другой сосед и тут же оживленно спросил: — Ты этот анекдот про Левитана и Синявского слыхал? «Ну, как они могут в такую минуту говорить о всякой ерунде», — подумал я и, чтобы заглушить их голоса, повернул черную рукоятку до отказа. Репродуктор загремел так, что бабушка выронила сетку, а один из соседей, заткнув уши, потребовал:

— Выключи!

А другой сказал, чтоб я сделал потише и, обращаясь к своему собеседнику, добавил:

— Пусть слушает. Это тебе надоело. Каждую поездку одно и то же, а человек, может, первый раз.

— Конечно, первый, — сказал я, возвращая рычажок на прежнее место, — а вы тут анекдоты…

— Ну-ну, — осуждающе поглядела на меня бабушка.

На перроне большого белокаменного вокзала было много народу. Но бабушка сразу в этой движущейся толпе разыскала свою дочь. Тетя Валя обрадованно распахнула объятия и подставила свою щеку сначала бабушке, потом мне. Нас она не целовала, сказала, что у нее губы накрашены. Потом тетя Валя повернулась и кому-то махнула рукой. Подошел высокий светловолосый парень.

— Возьми это, — указала ему тетя Валя наш чемодан.

— Да зачем же, — забеспокоилась бабушка. — Он не тяжелый, я бы и сама.

— Мама, — произнесла тетя Валя. И тут же, положив мне руку на голову, сказала: — Вот ты какой вырос! А я все представляла тебя маленьким.

Мы пошли вслед за парнем, через вокзал на площадь к зеленой «Волге». Я хотел с первого раза разглядеть город, но тетя Валя все время говорила и говорила, то спрашивала, как мы доехали, как себя чувствует бабушка, Зоя и Миша, как мы переносим эту адскую жару, от которой у нее страшно поднимается давление и она обливается потом, то извинялась, что Игорь не мог приехать, потому что сегодня художественный совет принимает у него премьеру телевизионного фильма, то интересовалась, как я закончил учебный год, и кем думаю стать, когда вырасту.

Мимо нас пролетали большие дома, зеленые шапки деревьев, клумбы с цветами… Приехали мы очень быстро. В прохладном подъезде тетя Валя нажала черную кнопку, за решетчатой дверью что-то загудело и, громыхая, покатилось вниз. На сетке двери я прочитал табличку — «Лифт. Грузоподъемностью 350 кг. Детям до 12 лет пользоваться без сопровождения взрослых не разрешается». Это меня не касалось. За железной дверью проплыла темная коробка, раздался щелчок, и тетя Валя пригласила нас войти в кабину. Вот бы сюда сейчас моих друзей-приятелей. Дочь рассказывала матери, как надо пользоваться лифтом и что делать, если вдруг машина застрянет между этажами. А чего рассказывать, когда на табличке все написано и даже дан номер телефона. Вот только непонятно, каким образом можно позвонить из лифта по указанному номеру, если в кабине телефон не установлен?

Когда на стенке появилась цифра четыре, лифт остановился.

За тетей Валей мы вошли в дверь квартиры. В полутемном коридоре стояло два шкафа. Один для платья, другой — книжный. На шкафах лежали чемоданы, коробки из-под пылесоса, радиоприемника и телевизора.

— Вот ваша комната, — объявила тетя Валя, отдернув зеленую портьеру, — Ты будешь спать на кресле-кровати, а Сема на раскладушке.

Мы с бабушкой одновременно глянули на громоздкое кресло, и я тут же представил, как бабушка, сидя, словно в самолете, дремлет в нем всю ночь. Нет уж, лучше я буду корчиться в кресле, а бабушка пусть спит на раскладушке. Тетя Валя поняла наши взгляды и тут же, откинув половину сиденья, разложила кресло. Получилась удобная, мягкая кровать.

— Видишь, мама, как это просто и удобно. Разбирать и собирать тебе поможет Сема.

— Конечно, — пообещал я, разглядывая телевизор на тумбочке и соображая, как с ним обращаться. Тетя Валя тут же угадала мои мысли и объяснила, что «Темп-3» очень хороший приемник, изображение у него четкое, не резкое и глаза не утомляет. Но вещь эта дорогая и требует к себе исключительно бережного отношения, А так как передачи почти все дрянные, кроме тех, которые делает Игорь, телевизор надо включать реже. Если включать часто и подолгу, кинескоп может скоро перегореть. Вон у соседей приехали родственники, день и ночь не отходили от «Рекорда» и вот результат — через неделю кинескоп сгорел, пришлось менять. А стоит эта операция ни много ни мало — тридцать два рубля. А как известно, деньги на дороге не лежат, их зарабатывают нелёгким трудом. И чтобы купить крайне необходимую вещь, приходится отказывать себе во всем. Поэтому тетя Валя очень просит нас, особенно меня, не трогать ничего, не дай бог, поломается вещь.

Оказалось, что и ходить надо как можно реже. От подметок, оказывается, паркет быстро покрывается пылью и теряет свою прелесть. Ковры тетя Валя скатала и уложила в другой комнате, чтобы моль не ела. Но в нашу обязанность входило за месяц, пока они с Игорем будут отдыхать в болгарском городке Варна, на берегу Черного моря, эти ковры два раза развернуть, проверить, проветрить на балконе и свернуть. И заканчивая свои указания, тетя Валя передала бабушке пятьдесят рублей и сказала, что больше она выделить нам не может, так как путевки в эту самую Варну стоят им бешеных денег, и они с Игорем сами, когда возвратятся, будут перебиваться с хлеба на квас.

Потом тетя Валя повела бабушку в кухню и ванну, чтобы объяснить, как пользоваться газовыми и другими приборами. А я распахнул дверь на балкон и сразу замер. Метрах в трехстах от дома голубела широкая, спокойная Волга. За парком, протянувшимся внизу, виднелись шпили пристаней, украшенные флагами. По реке плавно катились белоснежные трехпалубные красавцы дизель-электроходы. Поперек Волги сновали юркие катера «Москвичи», кое-где мелькали паруса яхт, какой-то буксир тянул плот… Подошла тетя Валя и спросила:

— Нравится?

— Очень красиво!

— Все знакомые завидуют нам, — похвалилась она. В это время зазвонил телефон. Тетя Валя подошла к журнальному столику.

— Да, да. Ну? Поздравляю! Целую! — щебетала она. — Я так и знала, — нахмурила она свои тонкие прямые брови. — Этот Иван подонок. Я сколько раз тебя предупреждала, чтобы ты с ним не заходил в кафе… Нет, не перестану, — топнула она ногой. — Никаких друзей. Ты знаешь, к нам приехала мама…

Я сразу догадался, что тетя Валя разговаривает со своим мужем, режиссером студии телевидения.

Тетя Валя, загибая пальцы, перечисляла мужу все, что он должен купить в магазинах для торжественного обеда по случаю успеха его телефильма и нашего приезда. Она положила трубку и начала рассказывать нам с бабушкой о новой работе Игоря. Тетя все говорила и говорила. У бабушки уже несколько раз голова незаметно опускалась на грудь, а я, не видя телефильма и его создателя, уже знал о них куда больше, чем об Иване Андреевиче Крылове и его баснях, которые мы изучаем каждый год в школе. Я сидел и все ждал, когда тетя наговорится. Но ее прорвало, как водопроводную трубу. Такому красноречию, подумал я, мог бы позавидовать даже Вовка Грачев.

Наконец пришел Игорь Васильевич. Тетя Валя, освобождая его от кульков и сетки, поздравляла с успехом, говорила, что теперь он может со спокойной совестью ехать на Черное море. Игорь Васильевич поздоровался с нами, спросил у бабушки, как она доехала, как себя чувствует, не устала ли в дороге, не нужно ли ей отдохнуть, или она уже отдохнула, потом он похвалил меня за отличный спортивный вид, поинтересовался, как я закончил учебный год, какие у меня мечты и планы. Я подумал, что сейчас муж тети Вали начнет повторять о своем телефильме все то, что мы уже слышали от тети Вали, но Игорь Васильевич, узнав о том, что мы разыскиваем коммунаров и организовали в совхозе пионерскую заставу по проверке машин, вдруг усадил меня рядом с собой на кушетке и попросил поподробнее рассказать о нашей жизни…

Тетя Валя уже два раза звала нас к столу, но Игорь Васильевич извинялся и просил меня рассказывать дальше.

Когда наконец мы уселись за стол, есть мне уже не хотелось. Я выпил стакан шипучего лимонада и попросился пойти погулять. Тетя Валя тут же предупредила меня, чтобы я не дружил с мальчишками из их двора. По ее убеждению, все они были наверняка разбойниками. И чтобы я, боже упаси, кого-нибудь из них не пригласил в ее квартиру. Я принял ее условия и выбежал на улицу.

Двор был просторный. В середине его изнывали от жары запыленные вязы. В их тени краснели грибки с песочницами, две беседки с поломанными скамейками. На волейбольной площадке висела порванная сетка. Во дворе было пусто и тихо.

Мне не хотелось ждать до завтра, чтобы пойти во Дворец после их отъезда. Для чего же, собственно, я приехал сюда? Посмотреть памятники войны, побывать на тех местах, где сражался мой отец? Нет, не только ради этого. Ребята ведь дали мне твердый наказ разыскать хоть кого-нибудь, кто помнит того Гостюшина, о котором сообщил Тарелкин, хоть родственников, хоть друзей, хоть знакомых. Ведь другой такой случай вряд ли представится, а если и представится, то когда, неизвестно.

Надо не терять даром время, надо найти Дворец пионеров. Но спросить не у кого. Ну и скучно они тут живут. Только я так подумал, как услышал окрик:

— Рекс, назад!

Я повернулся. Ко мне бежала тщедушная пятнистая собачонка, в насмешку, наверно, прозванная таким громким именем. Я знаю, как надо себя вести с собакой, чтобы она не укусила. Надо сделать вид, что ты не обращаешь на нее никакого внимания. Я так и сделал. Сел на край песочницы и начал загребать серый грязный песок. Собака обнюхала мои ноги и, видя, что я не удостоил ее своим вниманием, побежала дальше. Вслед за ней ко мне подошел мальчик лет десяти-двенадцати. Он осмотрел меня очень внимательно и бесцеремонно спросил:

— Ты из какой квартиры?

— Из тридцать восьмой, а тебе что?

— В тридцать восьмой детей нет, — уверенно ответил мальчишка.

— Я сегодня приехал.

— Откуда? — пристал он.

— Из «Трудрассвета». А ты, случаем, не из милиции?

— Нет, — спокойно ответил мой новый знакомый. — Я из пятнадцатой квартиры. Скучно сегодня у нас, — пожаловался он.

— А вообще?

— Вообще весело, — оживился мальчик, присаживаясь возле меня. — Сегодня все уехали за Волгу, в турпоход.

— А ты почему дома остался?

— Я Таню на дачу провожал. Таня — это моя сестренка. Она еще в детский садик ходит.

— Что же, мать не могла проводить?

— Мама в больнице, а папа на работе.

Теперь я посмотрел на него так, как он на меня в начале нашей встречи. Лицо у него доброе, немного печальное и почти совсем не загорелое. Наверно, он мало бывает на улице, возится с сестренкой, с Рексом, а может, даже сам себе покупает продукты и варит обед. Таким каникулам не позавидуешь. Я подумал, что вот сейчас он начнет рассказывать, как ему тяжело, скучно и противно. Но мальчик, поискав глазами резвящуюся собаку, спросил:

— А у тебя есть дома собака?

Я вспомнил Леопарда. Ведь наполовину он и мой. Значит, я имею право сказать, что есть. Тем более, что в последнюю нашу ночь я держал Леопарда на ошейнике, когда мы вместе с Петровым пришли ко двору Хамугина. Прыщ долго не открывал калитку, а когда узнал, зачем к нему пожаловали милиционер, кладовщик и мы, сразу распахнул калитку и сказал, что собирался разыскать Петрова, чтобы выяснить, кто ему подбросил пять мешков пшеницы.

— Но пропало двенадцать, — задохнулся от гнева Макеич. — Где же остальные?

— Не знаю, не знаю, — забубнил Прыщ.

Тогда я поднес Леопарду мешок и сказал:

— Ищи.

И он нашел. За сараем, в яме, закиданной досками, бурьяном. Вот какой у меня Леопард. Нет, не у меня, у нас, так вернее. И я сказал мальчику, какой у нас пес. Его Рекс и в подметки не годится Леопарду.

— Ну это еще как сказать, — заспорил он, — у нашего Рекса мать имеет почетную золотую медаль с выставки.

Но мне спорить не хотелось. Ну дали медаль и ладно. Я бы закон такой утвердил, чтоб собакам не за красоту давали награды, а за помощь человеку. Тогда бы наш Леопард наверняка орден получил.

— Тебя как зовут? — спросил мальчик.

— Меня Сенькой.

— А меня Женькой. Ты надолго приехал?

— Да нет. Вот найду коммунаров и уеду.

— Каких коммунаров? — спросил Женя, и глаза его загорелись, бледное лицо порозовело.

— Которые в нашем селе первый совхоз сделали.

— Сделали, а сами уехали?

— Это кое-кто так говорит. Но мы не верим. Мы думаем, их беляки и бандиты расстреляли.

И я рассказал Жене все, что нам было известно о коммунарах. И о том, что когда мы узнаем их имена и фамилии, то поставим им памятник. Деньги на него мы уже собираем. И директор совхоза Журавлев обещал помочь. Рассказал я и о письме, которое мы отправили ребятам кружка красных следопытов при Дворце пионеров и про Ивана Гостюшина…

— Знаешь что? — поднялся быстро Женя. — Я сейчас загоню Рекса домой и давай сходим во Дворец. Там у меня дружок есть Витька Чурзин. Если он не уехал никуда, он нам поможет.

— Давай, — с радостью согласился я.

Дворец пионеров оказался рядом с домом тети Вали: надо только перейти две улицы. В вестибюле на большом листе было написано, в какой комнате и в какие дни и часы работают кружки. Кружок красных следопытов находился на первом этаже, в восьмой комнате, рядом с комнатами юных художников и фотографов. Мы заглянули в восьмую комнату. Несколько мальчиков и девочек окружили длинный стол и что-то двигали по большому листу белой бумаги. Женя осмотрел всех следопытов и сказал мне:

— Витьки нет. Но мы сейчас узнаем. — Он подошел к крайней девочке и спросил, где Чурзин.

Девочка, белокурая с толстой косой, своей серьезностью похожая на Лену Тарелкину, повернулась к Жене и ответила, что сегодня она его не видела и добавила, что он, наверное, готовится к сбору о поездке в Брестскую крепость. Девочка подумала, что она исчерпывающе ответила Жене и отвернулась снова к белому листу бумаги, на котором было разложено множество фотографий, стояли клей, краски, банка с водой, кисточки и карандаши. Но Женя оказался парнем настойчивым и снова потянул девочку за рукав.

— Ты еще здесь? — удивилась та, и на ее бронзовом загорелом лице появилось строгое выражение: отрывают от важного дела. Однако этот вид не испугал моего нового приятеля. Он махнул мне рукой и сказал девочке:

— Вот Сеня ищет коммунаров.

И сразу же все в комнате повернулись в мою сторону. Они начали спрашивать, откуда я и каких коммунаров ищу, сколько нас человек, кто нами руководит, есть ли у нас музей, что мы нашли? Я едва успевал отвечать на все эти вопросы и ждал, когда они замолчат, чтобы расспросить их.

— Сейчас мы узнаем, у кого ваше письмо, — сказал девочка, похожая на Тарелкину, и достала журнал. Она полистала его и объявила:

— Кто из третьего отряда?

Паренек с кисточкой в руке сказал, что он из третьего.

— Так вот, письмо из совхоза «Трудрассвет» у вас.

— Первый раз слышу, — удивился паренек и пошел к столу возле окна. Он достал папку с письмами, перебрал их и ответил, что такого письма нет. Потом заглянул в тетрадь и ответил, что наше письмо у старого коммуниста Редькина. Редькин? Маркел Аникеевич? Это же наш земляк. Он у меня записан в блокноте.

— Где он живет? — спросил я.

— Улица Мира, дом двенадцать, квартира четыре, — ответил паренек, глядя в тетрадь. — Телефона у него нет.

Ну и не надо. Есть Женя. Он знает город и поможет мне разыскать Редькина.

Когда мы уходили, строгая девочка сказала:

— Если вы ничего не найдете с товарищем Редькиным, приходите снова к нам.

Мне очень хотелось осмотреть весь Дворец, чтобы потом можно было рассказать ребятам, но Женя сделал страдальческое лицо и попросил:

— Лучше давай завтра посмотрим. А то вдруг папа придет, а меня нет.

— Так ты не пойдешь со мной к Редькину?

— Пойду. Тут недалеко. Я успею.

У нас в совхозе перед вечером всегда душно бывает в июле, а здесь просто дышать нечем. От каменных стен, от асфальта, даже от низких чугунных оград пышет зноем, как от раскаленной плиты. И как тут только мальчишки живут, да еще что-то делают. Я бы, наверное, из Волги не выходил.

Улица Мира мне понравилась. Она широкая, а над ней справа и слева бросают тень на асфальт высокие старые акации. В глубине улицы на голубом небе четко вырисовывается купол чудного дома. Я думал, что это цирк, но Женя сказал, что это планетарий. Там в большом круглом зале установлен такой аппарат — планетарий, по которому и названо здание. Он показывает небо над городом, точно такое, какое оно бывает в эти часы и минуты. А рядом с планетарием стоит обсерватория с телескопом. Оттуда ребята из кружка юных астрономов ведут наблюдение за небесными светилами и за искусственными спутниками Земли.

Мы прошли магазин, витрины которого украшали платья и разноцветные ткани, и вошли во двор пятиэтажного дома. Тут было не так жарко. У подъезда в углу я прочитал на синей железке, что в квартире № 4 живет не Редькин, а Ершов. Я позвал Женю. Он прочитал ненужную нам фамилию и ничуть не удивился.

— Редькин — дедушка?

Я кивнул.

— Живет он с дочерью?

Я снова кивнул.

— Дочь замужем. Вот как твоя или моя мама. Так? И фамилия у них меняется.

Мы поднялись на второй этаж. На наш звонок дверь открыла молодая женщина с книгой в руке. Узнав, кто мы и зачем пришли, она пригласила нас войти, усадила в мягкие кресла, поставила на маленький треугольный столик вазу с яблоками, попросила, чтобы мы не стеснялись, были как дома. Из другой комнаты женщину спросили, кто пришел, и она весело ответила:

— Это ко мне. Земляки.

Мы вовсе не к ней. Мы к Редькину. Это, наверно, он интересуется. Я вытянул шею, чтобы заглянуть в ту комнату, но женщина засмеялась и сказала, что ее папа уехал на завод «Красный Октябрь» по просьбе пионеров и должен с минуты на минуту возвратиться. Она достала из вазы два красных яблока и протянула их нам. И начала меня расспрашивать, как мы живем в совхозе, достроили Дом культуры или все еще в гараже смотрим кинофильмы? А когда я сказал, что и больницу построили, и школу, и птичник, она удивилась и сказала, что мы молодцы, особенно Журавлев. А при чем тут Журавлев, когда все это построили бригады под руководством моего папы.

— Ну, конечно, — ответила дочь Редькина, которая стала теперь Ершовой. — И твой папа молодец.

Потом она стала расспрашивать о своих знакомых. Кое-кого я знал и отвечал про их житье-бытье, что слышал от взрослых, а Женька в это время беспокойно крутился в кресле и все поглядывал на часы. Я понял, что он думает об отце и сказал, что лучше мы зайдем к Маркелу Аникеевичу завтра, а то Женю дома будут искать.

— Только обязательно заходите, — поднялась Редькина-Ершова. — Папа будет рад вас видеть. Я уверена, что он вам поможет. Мне даже немножко неудобно перед вами.

Я удивился: за что?

— Сама когда-то жила в «Трудрассвете», активисткой считалась, а вот до этого не додумалась. — Мы уже вышли в коридор, когда раздалось два коротких звонка.

— А вот и папа, — заторопилась Редькина к двери. — Проходи скорее, к тебе гости.

Вошел невысокий белоголовый старик. Увидев нас, он широко заулыбался, как будто действительно встретил своих приятелей.

— Вы из третьего отряда? — спросил он, пожимая нам руки.

И узнав, что Женя вообще не из отряда, а я из далекого «Трудрассвета», Маркел Аникеевич заулыбался еще шире. Морщинки на его худощавом лице разгладились, и он как будто помолодел. Не слушая извинений Жени, старик повел нас снова в комнату. Но я сказал, что моему приятелю может влететь от отца за опоздание. Редькин почесал за ухом и с сожалением отпустил Женю.

— А для нас, Варенька, чайку.

И как только мы сели, Маркел Аникеевич спросил, кто из стариков живой еще и кто передавал ему привет. Я сказал, что его помнит моя бабушка, но привета она не передавала, потому что сама приехала сюда. Еще живет Спиридон Макеевич, он просил кланяться Редькину. Мне все время хотелось узнать, кто из коммунаров нашелся на заводе, куда ездил Маркел Аникеевич, но старик сам задавал мне вопросы, и я вынужден был лишь отвечать. Наконец, Варя принесла нам чай и две чашки, положила в вазочку конфеты и сахар. И, только отпив несколько глотков чаю, Редькин сказал:

— А коммунаров мы найдем. Обязательно.

«Найдем, — подумал я. — Значит, пока не нашел».

Я считал, что вопрос этот уже решен и завтра я смогу написать ребятам имена всех, кого мы так долго искали. А оказывается…

— Видишь, Сеня, в чем трудность, — медленно говорил Редькин, отхлебывая чай. — Никто не помнит их фамилий. Много рабочих ушло тогда в деревню. У меня в голове все время крутится одна фамилия. То ли Гостев, то ли Гостяев, то ли Гостевой… А почему я запомнил, потому что в первый день приезда пришел он к нам в комбед и сказал: «Хоть я и гостевой фамилии, но приехал сюда не в гости, а хозяевать». Через неделю я ушел на Колчака и больше его не встретил. В отделе кадров завода мне обещали перерыть архивы и выбрать все фамилии, похожие на Гостевых. Но тут есть одна трудность. Многие архивы погибли во время войны.

Я показал Маркелу Аникеевичу записку дедушки Терентия. Редькин долго читал ее, приговаривая: жив Терентий. Потом бережно свернул бумагу и сказал:

— Верно пишет Тарелкин: были эти ребята металлистами. Значит, следует искать их на «Красном» или «Баррикадах». Завтра съезжу на «Баррикады».

Я подумал, что одному Редькину будет нелегко выполнить эту задачу. Если я буду ему помогать, все равно уйдет много времени. Надо, чтобы на каждый завод поехало хотя бы по человеку. Выходит, мне опять идти во Дворец, к ребятам из третьего отряда? А что, если вызвать сюда, в город, моих друзей? Денег им на дорогу дадут, жить есть где…

А Маркел Аникеевич продолжал рассказывать, как он думает организовать поиск коммунаров. Он уже, оказывается, побывал в музее у ветеранов. Завтра ему обещали показать какие-то документы времен гражданской войны.

Может быть, эти документы помогут разгадать тайну?

— Коммунаров-то мы вряд ли найдем, — говорил Редькин, — но фамилии их для истории восстановим. Это уж точно, это уж ты поверь мне…