Фаина Ильинична вывела нас за ворота и напутствовала с доброй улыбкой:

— Я рада за вас. Рада, что мы нашли новое нужное и большое дело. Я о нем обязательно скажу Николаю Андреевичу и Журавлеву. Ну, Грачев Вова, запевай!

Довольный признанием своегд таланта, Вовка спросил:

— Какую?

— О Гайдаре.

Вовка запел:

Мы подхватили:

С песней мы уходим из лагеря. Стараясь идти в ногу, мы промаршировали по главной улице. На окраине разбились на три группы и направились каждая к своей дороге.

Моему отряду досталось то место, где вчера мы встретили Генку. Синицын шел рядом со мной. На его загорелом лице я иногда замечал ухмылку. К чему она относилась: к парадности нашего шествия, к Вовкиной песне о безымянной высоте, на которой осталось трое из восемнадцати ребят?.. Мы, конечно, останемся все, но если честно, по большому счету — мы же идем на свою развилку не сказки рассказывать, а воевать с разгильдяями и жуликами. И еще неизвестно, кто и как будет реагировать на наши красные повязки и флажки.

Мне отлично известно, как дорога каждая минута для шофера на хлебной трассе. Ему тонно-километры только подавай. И что такое два-три килограмма зерна, потерянного на дороге? Ерунда. Мелочь Капля в море. Песчинка в Каракумах. И тут, встретив на пути не красный околышек автоинспектора, а вихрастую голову непрошеного контролера, шофер может не остановиться. Ведь под колеса не ляжешь. А почему бы и не лечь? Мне мама рассказывала, как во Франции во время войны колонизаторов с вьетнамцами, одна девушка Раймонда Дьен легла прямо на рельсы перед эшелоном, везшим французских солдат на далекий Индокитайский полуостров. Когда я об этом поведал Генке, он скептически усмехнулся:

— Одна, а остальные? Ну, то-то.

— Зачем нам, собственно говоря, ложиться под грузовики. Мы лучше запишем их номер и передадим куда надо.

— Это вернее, — согласился Синицын. — Только, по-моему, зря ты эту дорогу выбрал.

— Почему?

— Да, — помялся Генка, — тут… меньше всего хлебных машин ходит. Нам делать будет нечего.

— Найдем дело. Будем обучать Леопарда.

Услышав свою кличку, волкодав вильнул хвостом и задрал морду кверху. Генка, почувствовав в моих словах подвох, поджал губы.

— Так это я один, — сказал он, пройдя несколько шагов. — А вы?

— Будем наблюдать.

— Все равно, — упрямо стоял на своем Синицын, — зря мы сюда идем. Лучше давай поменяемся с Грачевым. Я мигом их догоню и скажу им.

Мне была непонятна Генкина прыть и его беспокойство за наше вынужденное безделье. Но все-таки я остановил его, сказав:

— Если так случится, как ты говоришь, мы завтра поменяемся.

Генка сказал, что вольному воля, но водители не такие дураки, чтобы еще и завтра ездить по нашей трассе.

— Что у них, в степи, места мало. Они нас объедут за сто километров.

— Но на грейдер им все равно придется выехать?

Генка посмотрел на степь, на дорогу, вправо, влево и, убедившись, что другого пути на элеватор нет, согласился.

Приблизившись к группе людей, стоящих с мешками и ведрами в ожидании автомашин, мы невольно толкнули друг друга и откровенно рассмеялись. Было приятно заранее сознавать всю никчемность их стояния на нашем участке. Они же уйдут не солоно хлебавши! Ожидающие поживу были уверены, что пионерский отряд шагает по своим делам, которые ни с какой стороны их не касаются. На наш смех они ответили веселыми шутками. Тут Генка не удержался и, хлопая себя по коленкам, захохотал что было мочи. И даже когда мы остановились в нескольких шагах от въезда на грейдер и начали прикалывать и пришивать на рукава красные повязки с белыми загадочными буквами ППЗ, собравшиеся на дармовые хлебозаготовки не придали нашим приготовлениям серьезного значения.

— Едете, что ль, куда? — спросил высокий старик в армейской старой фуражке.

— Нет, — ответила Лена и уже собралась подробно и популярно объяснить ему, для чего прибыли сюда пионеры, но Синицын потянул ее за руку и подмигнул, чтобы она помалкивала. Не услышав объяснения, старик снова спросил:

— Игру какую придумали, что ль?

— Игру, дедусь, — ответил Генка, но Лена его перебила:

— Зачем обманываешь: это же нечестно. Давай скажем прямо.

— Не надо, — поддержал я Синицына. Собравшиеся на дороге подвинулись к нам поближе и внимательно прислушивались к спору. Благо, автомашин не было, и у них оставалась масса времени для пустопорожних разговоров. Очевидно, за два дня хлебоперевозок они уже успели переговорить обо всех своих домашних и соседских делах и теперь им было просто приятно, избрав мишенью пионерское звено, беззлобно позубоскалить.

— Не видишь, Силыч, — вмешалась полная доярка Анна, соседка Тарелкиной по двору. — На маскарад собрались.

— И не на маскарад, — сверкнула в ее сторону голубыми глазами Лена. Она готова была снова честно рассказать, зачем мы пришли на дорогу, но Генка потянул ее за косу. Тарелкина поморщилась от боли и сказала Синицыну, что он одно из двух: или еще не вышел из детского возраста, или просто ненормальный. Но Генка был доволен переменой разговора и даже не придал значения ее обидным словам. А я, сложив руки на груди, умоляюще посмотрел на Лену и попросил:

— Ну, подожди немножко, Лена. Это ж будет спектакль посмешнее «Ревизора».

Лена перебросила косу за плечо и, махнув рукой, перепрыгнула через кювет, присела на траву. Тут же к ней присоединилась Киреева. Светка что-то прошептала на ухо подруге, Тарелкина не дослушала ее, оборвав:

— Хватит сплетничать, Светка.

А подошедший к нам вплотную Силыч не унимался:

— И что ж это за игра такая? Посреди степу на такой жарище при такой пылище.

Слушая его заботливый голос, глядя на его морщины, можно было подумать, что это добрый старик и он искренне беспокоится о нашем здоровье. Но мы знали, что этот самый Силыч пришел собирать упавшее зерно не про черный день и вообще не от плохой жизни, а от скупости. Живут они вдвоем с бабкой в просторном доме. Дети у них взрослые, работают в городе. Так что жить бы им припеваючи, в своем садике-огородике копаться да книжки почитывать. Нет же. Обзавелись живностью. Благо, что разрешили иметь в личном хозяйстве свиней, овец, птицу.

Зная это, Генка не смог говорить со стариком на полном серьезе. Он ответил ему с подковыркой:

— А игра эта, дедусь, называется: кто смеется последним.

— Гена, — попросила его Киреева, — ты с ним так не разговаривай.

— Это почему же? — удивился Синицын.

— Я тебе потом скажу, — пообещала Света и снова наклонилась к уху Тарелкиной.

В это время показался столб пыли.

— Идет! — закричали мешочники и мы.

Машина приближалась по грейдеру. Там, впереди, ее должен остановить патруль Грачев. Я ждал, что машина остановится, но она стремительно приближалась к нам.

— По местам, — скомандовал я.

— Это же не наш участок, — запротестовал Синицын. — Что ж мы будем бегать туда-сюда, как…

— Не рассуждай, — нетерпеливо перебил я друга. — Встань впереди всех!

— Ладно, — согласился Генка, — только я все время буду там стоять. — Размахивая флажком, он побежал на грейдер. Я сказал остальным — кому где находиться — и устремился за Синицыным.

Генка, стоя на обочине, поднял высоко над головой красный флажок. Шофер, конечно, видел его, но шел, не сбавляя скорости. Я оглянулся. Люди с мешками и ведрами о чем-то переговаривались. Лена Тарелкина держала наготове тетрадку и карандаш. Это я велел ей быть готовой ко всему. Если водитель не остановится, мы не будем падать под колеса, а запишем номер и сообщим куда положено. Но, поравнявшись с нами шофер затормозил и, высунувшись из кабины, недовольно сказал:

— Чего выстроились по всей, дороге?! Я запчасти везу.

— Ну и везите, — с гонором ответил Синицын, как будто не мы, а нас задерживают в пути ненужными разговорами.

— Не взяли, — посочувствовала нам доярка Анна.

— Вам далеко ехать-то?

— Далеко, — ответил я надоедливой женщине.

— Куда же это?

— В коммунизм, — сердито бросил я, отходя к своим товарищам. Опешившая доярка долго соображала, а когда до нее дошло, крикнула мне вдогонку:

— Больно ученый ты, Морозов.

— В шестой класс с похвальной грамотой перешел, — не удержался я.

— Сеня, — позвала меня Тарелкина. По выражению ее лица я понял, что она осуждает мое поведение. Ну и пусть!

— Нехорошо получилось. Как будто мы не доверяем Вове Грачеву.

Ах, вот о чем у нее голова болит. Об авторитете Грачева. Вообще-то я сам так подумал. Раз мы договорились ловить машины на разных участках, так надо верить в ребят из других звеньев. Ну, дал маху. Так что же, теперь выслушивать мораль Тарелкиной? А может быть, дать ей возможность отвести душу? Все быстрее время пройдет. А то от безделья и от жарищи в сон потянет.

— Генка! — позвал я друга, садясь на высохшую траву недалеко от дороги. — Иди со своим четвероногим сюда. Пусть он нас повеселит.

Синицын неохотно оставил свой пост и, ворча, направился к нам. Не доходя до кювета несколько шагов, снял фуражку, плавно бросил ее и подтолкнул собаку, сказав:

— Лепик, след!

Леопард побежал за фуражкой, а довольный его исполнительностью Генка победно поглядел на всех. Но чему он радовался? Какой там «след», когда собака видела брошенную фуражку. Это скорее цирк, чем воспитание чутья ищейки.

Вообще, мы что-то недодумали с этой пионерской заставой. Ведь мы надеялись на непрерывный поток автомашин, как будто они должны идти лишь по этой одной дороге и в таком темпе, как сходят они с конвейера Горьковского автомобильного завода, о котором недавно показывали фильм. Другое дело на настоящей границе. Там бойцы сидят в секрете и не высовывают носа потому, что ждут врага. А нам что делать в ожидании автомашины? Можно было взять интересную книжку, ну, на худой конец, шахматную доску и разобрать последнюю партию Таля и Спасского, в которой Таль, игрок, стремящийся к острой комбинации, непонятно почему предпочел спокойное окончание и вынужден был удовлетвориться ничьей. Если он и дальше будет в таком стиле вести турнир, то вряд ли ему придется оспаривать лавровый венок чемпиона мира.

— Ну, видал, — перебил мои мысленные прогнозы Синицын. Он прямо сиял от успехов своей собаки. Мне даже стало чуточку неудобно за него.

— С такими номерами только в цирке выступать, — огорчил я Генку.

— В цирке?! — возмутился Синицын. — Давай проведем опыт. Я уйду, спрячу свою фуражку, а ты держи Леопардика.

— Удивил. Он твою фуражку ночью с завязанным глазом найдет. Пусть флажок разыщет.

— И разыщет, — горячился Синицын. — Леопард, на, нюхай, — он сунул ему под нос свой флажок. — А теперь держи его и не разрешай поворачиваться в мою сторону.

Все звено подошло к нам. Все-таки интересно, научил чему-нибудь Генка своего одноглазого? Генка побежал в степь, а я, рискуя рукой, закрыл единственный глаз Леопарда. Собака недовольно повращала головой, но потом успокоилась, отвлеченная уговорами пионеров. Светка дала ей кусочек печенья, а Лена попросила:

— Ну, собачка, не поворачивайся.

Через несколько минут вернулся запыхавшийся Синицын.

— Лепик, след! — приказал он волкодаву.

Собака вскочила, уперла свой глаз в хозяина и вильнула хвостом. Генка поднес к ее носу свою руку и повторил:

— След!

Леопард отбежал от нас несколько шагов, остановился, уткнул морду в землю. Покрутился на одном месте и потом стрелой полетел в степь.

Только два раза он останавливался, делал смешные развороты и снова продолжал бежать к заданной цели.

— А мой флажок он найдет? — недоверчиво спросила Киреева, когда Леопард принес и положил у ног Синицына алый вымпел.

— Ну это уже неинтересно, — заметила Лена. — Давайте играть в слова.

— В какие слова?

— В обыкновенные. Я говорю первую букву. Сидящий за мной — вторую и так до конца. Кто говорит последнюю, тот и проигрывает.

— Наоборот, — попытался поправить Лену Синицын.

— Нет, не наоборот, а именно так, — стояла на своем Лена. — Ты можешь продолжать слово сколько тебе хочется, но если у тебя ничего не получается, значит, ты слабо подготовлен. Садитесь цепочкой. Только, чур, имена собственные, сказуемые, прилагательные, уменьшительные слова не считаются. Только существительные в единственном числе. Ну, начали. Я говорю «О».

Сидевший за ней Синицын, не раздумывая, сказал «Б» и хитро улыбнулся Лисицыну. Тот тоже не стал утруждать свою голову и сказал «О». Теперь надо было мне придумывать букву. Что можно поставить после «О»? Например «3» — обоз. Слово закончится и я проигрываю. Нет, меня это не устраивает, а если я загадаю оборону. И я произнес радостно букву «Р». Сидевшая за мной Киреева удивленно посмотрела на меня, потом лицо ее покрылось красной краской, и она еле слышно пролепетала:

— Какие-то слова нехорошие ты придумываешь.

— Какие слова?

— Ну которые ты придумал. Нет, что бы попроще, а то оборотень.

— Какой оборотень, чего ты выдумываешь.

— Да ты говори, — поторопила ее Лена.

— Я не хочу это слово говорить, — уперлась Света. — Давайте какое-нибудь другое слово, а про нечистую силу не надо…

— Ладно, — не стал больше испытывать я Светку. — Подскажу тебе, так и быть.

Я хотел уже назвать Киреевой целиком задуманное слово «оборона», но тут Лена заметила на грейдере машину и крикнула:

— Идет!

Мы повскакивали с мест. Но увидев, что машина идет со стороны заставы Грачева, я напомнил Лене:

— Что же мы, не должны доверять товарищам?

— А когда же наши пойдут? — спросила Тарелкина, как будто я знал расписание движения хлебного транспорта и мог дать ей точный ответ.

— Везет! — восхищенно заметил Лисицын, и когда мы все в нетерпении начали крутить головами, ища, кто и что везет, Паша пояснил: — Грачеву и его компании. — От этого каламбура нам стало весело. Еще веселее нам было смотреть, как люди с мешками и ведрами, стоявшие около большой колдобины, вместо зерна, высыпающегося из кузова, увидели сердитое лицо шофера и его кулак. Кузов его автомобиля был обит фанерой и сверху прикрыт брезентом. Около выбоины машина сбавила газ и плавно, как лодка на волне, преодолела препятствие.

Но вот машина ушла далеко, и снова в степи наступило душное сонливое ожидание. Продолжать игру в слова не хотелось. Сейчас бы искупаться в пруду, снять с себя усталость и сонливость. Эту мысль первым подал Генка и его наверняка поддержали бы, если бы в это время на дороге не показалось облако пыли. Мы так обрадовались ему, точно увидели пролетающий космический корабль. И хотя все видели маленькую, будто игрушечную, автомашину, Лена запрыгала радостно:

— Идет! Идет!

Всем звеном мы двинулись навстречу грузовику. Я махнул красным флажком. Не доезжая до нас метров трех-четырех, машина остановилась. Из кабины выглянул Федор Федорович Синицын. Я быстро оглянулся: Генка, нагнув голову, прятался за спину товарищей. Но его пес, поднявшись на подножку, радостно лаял.

— Что за новая автоинспекция? — улыбнулся Генкин отец, оглядев наши красные повязки.

— Хотят в коммунизм уехать, а их никто не берет, — объяснила ему доярка и посоветовала: — Ты хоть забери их, Федя, а то они тут от безделья передерутся.

Федор Федорович еще громче засмеялся.

— Мы не инспекция, дядя Федя, — подошел я к кабине. — У нас патруль. Мы машины проверяем.

Федор Федорович лихо подправил кончики темных усов и неодобрительно сказал:

— Лучше носы свои проверьте. Полезнее. — Тут он заметил своего сына. Всякое подобие благодушия исчезло с его чернявого лица.

— Я тебе велел что делать? — серьезно спросил он Генку.

Синицын, не подходя к грузовику, выпалил быстро, как из пулемета:

— Не буду я больше собирать зерно.

— Что? — нахмурил густые брови отец. — Путевку один я должен зарабатывать?

— Нет, не один. Завтра я пойду к Дмитрию Петровичу, — смелее глянул на отца Генка, — попрошу его, а собирать совхозное зерно больше не буду.

Шофер резко открыл дверцу, оттолкнул собаку и, сердито оглядев нас, скомандовал:

— Чего рты разинули? А ну — марш отсюда! — Ребята посмотрели на меня, я на них. Нет, мы не намерены уходить. Мы не для этого создали пограничную заставу в степи. И кроме того, не оставлять же Генку одного.

— Оглохли вы, что ли?

— А вы не кричите на нас, дядя Федя, — сказал я, набравшись храбрости.

Синицын подпер бока кулаками.

— Скажите, пожалуйста, — усмехнулся он. — Какие принцы.

И он начал нас ругать. Сказал, что мы бьем баклуши, что лучше бы мы шли на ток, помогали провеивать зерно. А останавливать машины имеет право только автоинспектор. И что если мы не уйдем, он надерет нам уши. И первому Генке. Во время его зажигательной речи мешочники, столпившись за нашими спинами, поддакивали Синицыну и пускали в наш адрес колючие реплики.

А я-то раньше считал Генкиного отца умным и добрым. А он оказывается злой и жестокий. Нам собирается еще уши надрать. За что? Нет, мы молчать не будем. Ободренный молчаливой поддержкой ребят, я сказал, что стыдно ему, лучшему шоферу совхоза, так кричать на пионеров. Тут все наперебой начали доказывать Федору Федоровичу его неправоту. Распаленная обидой Лена ближе всех подошла к шоферу и сказала так, как будто объявила ему выговор:

— Вы должны нам «спасибо» сказать, а вы ругаетесь. Это несправедливо!

Синицын стоял хмурый. Сначала он хотел с нами спорить. Потом заткнул пальцами уши. И, наконец, не выдержав, замахал руками.

— Да тише вы! Растрещались, как сороки!

Когда мы утихомирились, Федор Федорович сказал:

— Проверяйте машину. Она у меня, как зверь, работает, — он ласково погладил капот. — Коробка передач — в норме, тормоза — в порядке, аккумулятор только вчера перезарядил: с полуоборота заводит. Ну, кто из вас соображает?

Но мы объяснили шофёру, что мотор проверять не будем, а вот как его кузов подготовлен для перевозки зерна, посмотрим. Как пчелы соты, так и мы грузовик облепили со всех сторон. За машиной тянулась пунктирная ленточка из пшеницы. Щели кузова заделаны не были.

— Мы не можем вас пропустить, — решительно заявил я. — Надо заделать все дырки.

Федор Федорович задумчиво крутил кончик усов, исподлобья глядя то на нас, то на толпу мешочников, которые нет-нет да выкрикивали в наш адрес ехидные слова.

— Понимаете, ребята, — наконец сказал он уже без злости и насмешки. — Нечем у меня щели заделывать. Я на элеваторе исправлю дефект.

Я посмотрел на ребят.

— Как, отпустим?

— Отпустим, — согласилась Лена. — Запишем номер и сообщим директору.

— Ну это уже ни к чему, — снова нахмурил густые брови Синицын. — Я же по-хорошему.

— Эдак ты и до вечера не доберешься до заготзерно, — посочувствовала ему доярка.

— А я специально подожду, когда ты на дойку уйдешь, — повернулся к ней Федор Федорович.

— У меня сегодня отгул.

— Ты лучше вот что, Анна, — обратился он к ней, — дай мне свой мешок. Я тебе вечером верну. Ну, вы, кто-нибудь, граждане хорошие, дайте свою тару.

Мешочники недовольно зароптали. Кое-кто из них стал предусмотрительно уходить от автомашины.

Синицын зло сверкнул глазами.

— Ах, вы скупердяи. Порожний мешок жалко. Вот что, орлы! Давайте дружно нарвем травы. А?..

Мы рвали траву и подавали ему, а он скручивал ее жгутом и распихивал по углам кузова.

В это время на дороге показалось еще две машины.

— По местам! — отдал я приказ, и мы все выстроились вдоль обочины, приготовив флажки. Федор Федорович подозвал к себе сына, сказал ему что-то и сдвинул кепку на брови. Потом он поглядел на приближавшиеся грузовики и громко рассмеялся. Подъехав почти вплотную к первому грузовику, машины остановились. Пыль, гнавшаяся за ними, перепрыгнула кузова и скрыла от нас толпу на грейдере. Шоферы, недовольные непредвиденной остановкой, хмуро ходили по нашим следам и недовольно принимали замечания. Один из них с насмешкой поблагодарил нас и полез в кабину. Мотор его самосвала загудел, но Генкин отец сказал водителю:

— Правильно, Иван, давай сыпь зерно на дорогу, корми вон тех тунеядцев.

— Я виноват, что на складе брезента нету? — ответил ему шофер.

— Они виноваты, — кивнул в нашу сторону Синицын. — Заставу придумали, время у нас отнимают… — Шофер неохотно повернул ключ зажигания, мотор заглох, он вылез и спросил:

— Чем заделать щель, пальцем?

— Травой, — посоветовал ему второй, который по примеру Синицына молча заделывал щели своего кузова.

Но шофер откинул сиденье, достал оттуда старый пиджак, разорвал его на две части и полез в кузов. Федор Федорович подошел ко мне и спросил:

— Ты, что ли, командир заставы? Давай мне справку.

— Какую?

— Что машины в ажуре и я могу везти хлеб до заготзерно.

— Ну и везите.

— До, следующей заставы?

— Да больше таких застав нет, — начал я уверять шофера, но не тут-то было.

— Думаешь одни вы такие умные, а другие пионеры ушами хлопают?

Пришлось вырывать из Лениной тетради листы и писать справки. В конце каждой я ставил подпись: «начальник ППЗ С. Морозов».

Когда грузовики ушли, Генка громко выдохнул:

— Хо, пронесло, — он весело посмотрел на меня. — Значит, уговорили.

— А что он тебе сказал?

— Чтобы я не ходил к Журавлеву. Сам обещал пойти. Пообещал душу из него вытрясти, но путевку получить. Вот посмотришь, если добьется, в тот же день со скотиной разделается.

Я посмотрел на друга: рот его растянулся до ушей, а в черных глазах светились блестящие кубики голубого неба.

— Машина! — раздался звонкий голос Лены…

Теперь почти все грузовики, проходя мимо людей с мешками, не теряли драгоценных зерен. И напрасно те метались с одной стороны дороги на другую, убегали далеко вперед, уходили с нашего грейдера на соседний, снова возвращались разозленные, разморенные солнцем и неудачами. Мы громко смеялись, а они хмурились.

На закате солнца нас сменило звено Сережи Крымова. «Им, конечно, легче будет, — подумал я, передавая Сергею повязку и флажок. — Во-первых, вечером будет меньше машин, во-вторых при зажженных фарах лучше видны все неровности дороги, и шофера ведут свои грузовики не на такой бешеной скорости».

Когда я рассказал об этом Крымову, тот не согласился.

— Приходите к нам на костер, сами увидите.

После ужина, захватив десяток картофелин, мы с Генкой решили проведать своих приятелей. Выйдя на грейдер, мы не увидели пламени обещанного костра. К нашему удивлению на развилке не оказалось ни одной живой души. Сначала я подумал, что Сережка с ребятами спрятался где-нибудь в кювете, и попросил Генку приказать Леопарду обследовать местность. Синицын подвел собаку к тому месту, где мы передавали звену Крымова свои повязки и флажки. Она понюхала землю, потом недоуменно поглядела на хозяина, вильнула хвостом и мирно улеглась у его ног. Пришлось нам пройти с километр от грейдера к току. Несколько раз я окликал Сережку, Генка свистел так, что у меня в ушах звенело. Но сгущавшаяся темнота, пропитанная дневной пылью, не откликалась.

Мы дошли до старого моста, перекинутого через неширокую балку. Уж если их под мостом нет, значит, бросили пост и ушли домой. Струсили! Испугались темноты! А еще в разведчиках ходят. По кювету, густо заросшему лебедой, мы спустились к мосту, и тут я наткнулся на что-то мягкое.

— Вот они, голубчики! — воскликнул обрадованно я, думая, что зря грешил на ребят. Но, нагнувшись, увидел мешок. Тесьма развязалась, и из него высыпалось зерно.

— Вот так штука, — сказал я, пробуя на зубах твердые зерна. — Целый мешок пшеницы. Как он сюда попал? — спросил я Генку.

— Тише, ты! — предостерегающе зашептал друг. — Ноги у него есть? Нет. Значит, не сам пришел.

— Ты думаешь… — Генкино тревожное настроение сразу передалось мне.

— Тут и думать нечего, — категорически подтвердил он мою догадку.

Что же делать? Идти в поселок за милиционером? Пока мы проходим, вор может прийти, забрать мешок, и тогда ищи ветра в поле. Вдвоем уходить нельзя. Надо одному.

— Ну что ты решил?

— Ясное дело, ждать, — сказал Синицын и, набрав полную горсть пшеницы, полез под мост. — Тут хорошо, прохладно, ветерок продувает. И никто нас не увидит.

— Нет, Генка, это не дело. Лучше я схожу домой, разыщу уполномоченного или скажу кому-нибудь в конторе.

— А я тут один останусь? — вышел из своего укрытия Синицын.

— Почему один, с Леопардом.

— Оставайся ты сам с ним.

— Да он меня не послушается.

— Я ему прикажу лежать.

— Трус несчастный, — сказал я, садясь на мешок. — Приказывай.

Генка посмотрел в степь, потом на дальние огни поселка, на яркие лучи фар, бегущих по грейдеру, и молча опустился возле меня. Лица его я не видел, потому что мне стало противно смотреть в его сторону. Но, по тяжелым вздохам, которые то и дело раздавались в темноте, я догадался, как Генка переживает свое малодушное падение и мое презрение к нему. Готовясь к Генкиному уходу, я решил хоть чуть-чуть приучить волкодава и осторожно провел по его жесткой шерсти рукой. Леопард вздернул морду и оскалился.

— Чтобы я с таким крокодилом остался! — поклялся я, поднимаясь с мешка. — Хочешь меня инвалидом сделать. Да я лучше один буду сидеть. Иди, только бегом.

— Нет, — уперся Синицын, — одного я тебя не оставлю. Вдруг они придут, увидят тебя.

— Как же увидят, когда я буду спрятанный. — Но мой довод не убедил друга. — А может, мы всю ночь тут просидим?

— Ну и пусть, — решился на такой подвиг Синицын, забыв, что дома мы отпросились совсем ненадолго и там поднимется настоящая паника. Но и это не смутило Синицына. Он готов был на все, только бы не оставаться одному.

Делать было нечего. Пришлось согласиться с Генкой. Не бросать же нам своей засады, не раскрыв преступника. Ведь раз он спрятал тут этот мешок, то обязательно явится за ним. Значит, надо набраться терпения и ждать. Втайне от Генки я с нетерпением ожидал машину, чтобы попросить шофера заехать к нам домой и предупредить родителей, а еще лучше самому съездить и разыскать нашего участкового милиционера Петрова.

Но на нашей дороге как будто весь транспорт поломался. За тот час, который мы сидим с Генкой и Леопардом, ни один грузовик не прошел с тока на элеватор. Без причины такого не бывает. Вон с других токов, из других хозяйств идут же машины по грейдеру.

— Может, они все вывезли, — не очень уверенно размышляет Синицын. — А теперь от комбайнов к току подвозят.

— Может быть, — соглашаюсь я, чтобы не молчать и поддерживать разговор.

— А может, их перебросили на другие отделения, — продолжает Синицын.

— Может быть.

— А может, они устали и пока отдыхают?

— Может быть.

Генка начинает злиться.

— Что ты заладил одно и то же: «может быть» да «может быть».

— А что я тебе должен говорить «не может быть»?

Я вижу, что из нашей беседы ничего путного не получится. Ложусь в канаву, кладу голову на несчастный мешок и начинаю рассматривать звезды. Далекие и близкие, большие яркие и совсем крошечные бледные, они посылают к нам бледно-зеленый свет. И где-то среди них плывут наши ракетные корабли к Марсу, к Венере. Пока на них установлена только аппаратура и приборы. Но, может, когда мы подрастем, корабли уже повезут туда первых космонавтов. По моему твердому убеждению, главные начальники, которые подбирают космонавтов, поступают неправильно, что берут в свой засекреченный городок только уже готовых летчиков или готовых врачей и ученых. Туда надо принимать вот таких, как мы с Генкой. Впрочем, насчет Генки надо еще подумать. Если он боится один, даже с верным псом, остаться в ночной степи на час-другой, вряд ли из него выйдет настоящий космонавт…

В это время из черноты горячего неба к земле устремилась хвостатая комета. Отсюда она была похожа на бенгальскую свечку, которая разбрызгивает тысячи ослепительных искр. А вдруг это не комета, а космический корабль, запущенный с какой-то планеты? И что же я ничего не загадал? Светка говорит, если увидишь комету и что-нибудь загадаешь, твое желание обязательно исполнится. Я тут же загадал на будущее: поймаем мы вора или нет? В общем, эта примета — ерунда на постном масле. Как будто все зависит от кометы. Все зависит от нас самих.

— Слушай, Сенька, ты видал комету?

— Ну, видел.

— Ты загадал что-нибудь?

— Нет, а ты?

Генка ложится на мешок с другого конца и тоже, глядя на небо, мечтательно произносит:

— Только я подумал: придет жулик или не придет, как вижу светлое-светлое пятно. Я сразу догадался — комета! Значит, придет. А вдруг он не один, а, их двое или трое?

— Ну и что же?

— Поймают нас…

Нет, Генку никак нельзя записывать в космонавты… А может, он прикидывается, меня испытывает? Что меня испытывать, я же не побоялся остаться один. Ну, не то что бы один, а с собакой. Была бы веревка, я привязал бы ищейку к стойке моста и пусть она грызет от злости бревно.

— Мы же спрячемся, — во второй раз объясняю я Генке. — И потом не они нас ловят, а мы их.

— Вот завтра будет разговору, — загорается Синицын. — Может, про нас еще и в газету напишут.

— Может быть.

— А может, еще и по радио в «Пионерской зорьке» расскажут.

— Может быть.

— Опять ты заладил свое «может быть». Не хочешь разговаривать, так и скажи честно.

Но что я мог сказать ему честно или нечестно? Ничего. И поэтому я принял, на мой взгляд, самое верное решение — молчать. Хорошо в степи ночью на траве. Смотреть в бездну неба, слушать звонкую разноголосицу кузнечиков, шорох пробегающих сусликов. Но это хорошо, когда все хорошо, а не тогда, когда с минуты на минуту могут появиться жулики, которые спрятали мешок.

Мы их все равно дождемся и увидим. Они нас не увидят, а мы их непременно увидим.

Рядом беспокойно заворочался пес. Может, он почувствовал тех, кого мы ждем? Вдруг он сейчас залает?

— Генка, зажми собаке рот, — прошептал я. Синицын взял собачью морду рукой и спросил:

— Идут?

Леопард завертел головой. Где-то далеко на дороге заскрипели тележные колеса, донеслось глухое шлепанье копыт лошади по пыльной колее. Мы подползли к краю канавы и посмотрели на дорогу. В темноте был виден человек, идущий рядом с подводой. Время от времени человек включал карманный фонарик, и его желтый свет слабым лучом освещал обочину дороги. Значит, он что-то ищет. Только бы собака нас не выдала. Генка ласковыми словами уговаривает ее набраться терпения и молчать, как рыба.

— Зря мы не спрятали мешок, — пожалел Генка, когда мы залезли под мост. — Теперь он его найдет.

— Пусть, — сказал я. — Только бы увидать этого вора.

Вот уже совсем близко скрипит колесо, раздается тяжелый лошадиный вздох, и мы слышим голос, кого бы вы думали? Кладовщика Спиридона Макеевича.

— Притомился, Орлик… Потерпи, дорогой. Мы его найдем…

Я даже ушам своим не хочу верить. Неужели Макеич вор? Про него все говорят, что он честный человек. Я выглядываю из укрытия. В это время луч его карманного фонаря скользнул по обочине, спустился в канаву и погас.

— Где-то он ждет нас, — устало говорит кладовщик, обращаясь к лошади. — Всего вернее возле моста я его обронил…

Шурша травой, Макеич опустился в канаву и включил фонарик.

— Нам без мешка нельзя возвращаться, — продолжал он разговаривать сам с собой. — Зерно в нем не простое, а золотое, элитное…

Услышав все это, я не хотел больше сидеть в укрытии, но Генка держал меня за руку и шептал:

— Маскируется. Вот я сейчас выпущу Леопарда.

— Не смей! — схватил я собаку за ошейник.

Луч фонарика все ближе подходил к тому месту, где лежал мешок. Еще несколько шагов, и Макеич увидит драгоценную пропажу. А мы потом выскочим из засады. И что он подумает о нас? Нет, надо вылазить. Я сделал шаг. Из-под башмаков посыпались комья земли. Кладовщик направил на меня свой луч.

— Вы что тут делаете?

— Мешок караулим.

— А где он?

— Да возле вас лежит…

Телега, мерно поскрипывая, медленно движется к току. Рядом с Орликом трусит Леопард. Макеич сидит на мешке и что-то напевает в свою седую негустую бороду. Мы с Генкой лежим на пахучем сене. Подложив руки, под голову, я смотрю на далекие звезды. Точно праздничные фонарики, теперь они перемигиваются весело. А чего им тревожиться, когда вся история с мешком кончилась как нельзя лучше. И нам весело: дома, сказал Макеич, думают, что мы вместе со всеми ушли на ток помогать просеивать зерно. Там все звено Сережки Крымова.

Генка перевернулся на живот и спрашивает:

— Спиридон Макеич, вы ничего не слыхали про коммунаров?

— Доводилось, — прервал свою песню кладовщик. «Ну вот, — подумал я, — мы ищем где-то кого-то, а тут оказывается рядом человек, который все может рассказать».

— А что вы про них знаете?

— Экзамены старику устраиваете, — повернулся он к нам. — Жили такие коммунары в Париже, — неторопливо начал он говорить, но нам уже было неинтересно. Мы не хуже Макеича знали историю Парижской Коммуны. Генка сразу перебил его;

— Не про тех…

— А про каких же?

— Про нашенских, трудрассветских.

— Чего не знаю, того не ведаю, — чистосердечно признался кладовщик. Он достал папиросу и, закурив, принялся снова напевать свою песню про то, как скакал казак через долину, через Маньчжурские края…

От разочарования я даже загрустил. «Вот как иногда получается в жизни, — думал я. — Про какого-то казака, который скакал куда-то и которого казачка обещала ждать, даже песня есть, и ее поют по любому поводу: на свадьбах, на праздниках, даже на телегах. А про коммунаров никто ничего не знает. Как будто их не было тут». Вдруг Макеевич прервал песню и спросил:

— И что же это были за коммунары, откуда они появились и куда пропали, что про них ничего мне неведомо?

— Да мы сами толком не знаем, — начал объяснять Генка, усаживаясь поудобнее. — Мне милиционер в городе говорил. А фамилий их никто не помнит. Говорят, что приезжали сюда из Царицына рабочие, шесть человек.

— Вот так история, — загрустил кладовщик. — Ну, а вы в город запрос делали?

— Куда же запрос делать, — удивился я. — На деревню дедушке?

— Зачем же, — добродушно сказал Макеич и расправил усы, — в пионерский дворец обратитесь… Был у нас такой случай. Работал я завхозом во Дворце пионеров. Пришло туда письмо от женщины одной. Разыскивала она своего сына…

Верно! Как это верно сказал Спиридон Макеевич: обратитесь к пионерам. И о чем мы сами раньше думали? Завтра же напишем письмо…