Сегодня наш совхоз отправляет первые машины с зерном нового урожая на элеватор. На первом грузовике прибили транспарант: «Хлеб — Родине!». Над вторым — флаги.

День выдался праздничный. С утра не пекло солнце, легкие фигурные облака плавали в голубой вышине, время от времени бросая легкую тень на землю. Из степи потянуло свежим ветерком. Все какие-то добрые, приветливые. Еще бы, на митинге Журавлев сказал, что, по его данным, план хлебосдачи будет даже перевыполнен.

Из радиорубки лились звуки марша. Под них и тронулась колонна автомашин на элеватор.

Как только последний грузовик выехал за околицу, Журавлев сказал:

— Перекройте центральную улицу, а то мы пылью задохнемся. Пусть идут в объезд.

Это мудрое решение директор совхоза принял после того, как в прошлом году на станции построили новый элеватор и машины с зерном со всех хозяйств юга области потянулись через наш поселок. В прошлое лето над домами целых два месяца висело серое облако пыли. Нельзя было повесить белье во дворе, открыть окна и форточки.

Поэтому теперь в начале главной улицы экскаватор вырыл глубокую траншею, а рабочие вбили два куска рельса и приварили к ним поперечную перекладину — трубу, выкрашенную белой и черной краской. Все жители радовались этой баррикаде. Один пожарный инспектор ругался с директором, грозился куда-то пожаловаться и, если Журавлев получает большую зарплату, он, пожарный, может уменьшить ее рублей на пятьдесят. Но Журавлев показал инспектору постановление сельского Совета, который предлагал ему оградить жителей от пыли и шума.

Подъехавшие на первых машинах из других хозяйств, увидав полосатый шлагбаум и стрелу, показывающую налево, пошумели, повозмущались самоуправством гололобого толстяка (так они окрестили нашего директора), но все-таки повернули в указанном направлении. Дорога, идущая за огородами, была старой, разбитой, прямо, как штормящее море. Чтобы немножко ее выровнять, Журавлёв послал туда бульдозер.

Когда первый хлеб был отправлен и дорога по Гагаринской перекрыта, я отпросился у Фаины Ильиничны сбегать к Синицыну. Почему он нарушил приказ и заставил ребят просидеть в Старом хуторе с заката до темноты?

Но на дверях Генкиной квартиры висел замок. Во дворе я тоже никого не встретил. «Куда он проваливается? Почему скрывает от меня свою тайну?» — обуреваемый этим и десятком других вопросов, вышел я со двора. И тут случайно встретил Тарелкину с Грачевым. Они шли к лагерю. Сегодня концертная бригада должна выступить на току четвертого отделения. Увидев меня, Лена почему-то покраснела и отошла от Грачева.

«Вот и у этих какая-то тайна, — с неудовольствием подумал я. — Может быть, Лисицын правильно говорит, что Лена и Вова влюбились друг в друга. Почему они теперь все время вместе? Тарелкина даже в самодеятельность записалась, хотя у нее столько же артистического таланта, сколько у герцога Альбы доброты. Тоже мне чтец-декламатор. Чудеса в решете, да и только!»

Хотя я отлично знал, что они идут в лагерь при школе и что у них сегодня концерт, все же остановил их и спросил, куда они держат путь?

— Туда, куда ведет меня мой жалкий жребий, — начал дурачиться Грачев.

— Конечно, тра-ля-ля делать легче, чем колоски и початки собирать, — упрекнул я Вовку, хотя в душе был за то, чтобы они хорошо выступили с концертом. Просто молчание Лены вселяло в меня все большее подозрение в правоте слов Лисицына. Сколько раз я собирался подойти к Лене после уроков и пригласить на пруд, в степь. Но мне все время казалось, что стоит это сделать, как весь поселок начнет смеяться надо мной и Леной. У нас уже было так. Сходили весной за цветами в степь Сережа Крымов и Света Киреева, так им потом прохода не давали. Те, которые поменьше, кричали: жених и невеста, а старшие презрительно усмехались и подковыривали: «Посмотрите: Ромео и Джульетта».

А вот Вовка Грачев не побоялся этих насмешек и ходит среди белого дня по поселку вдвоем с Леной.

— А ты попробуй сделать тра-ля-ля, — подзадорил меня Грачев, — тогда узнаешь, что легче, а что труднее.

Лена, наконец, подняла голову, серьезно посмотрела на меня и сказала:

— Ты так говоришь потому, что… потому, что у вас ничего не получается с красными следопытами и тебе завидно, что у других что-то получается. А это…

Я не стал дослушивать и заспешил домой. Я знал: речь она закончит призывом к справедливости. Но какая же это справедливость, если я сам хочу дружить с Леной, а с ней дружит Грачев. И чем он лучше меня? Только тем, что научился красиво говорить. Я тоже могу заучить умные слова из книжек, начитаться стихов. Даже сам могу написать специально для Лены стихотворение.

Я даже тут же придумал первые строчки будущего стихотворения. Они почти такие же, как у Пушкина. Только он писал, что помнит чудное мгновенье, а мне помнить нечего, Меня еще никто не ссылал в Михайловское. Лену я вижу почти каждый день, а иногда несколько раз на день. Поэтому у меня строчки будут написаны так:

У Пушкина дальше написано:

Последняя строчка мне подходит, а вот предпоследняя не совсем. Точнее — совсем не подходит. Хотя рифма там удачная «мгновенье — виденье», но смысл не тот. Лена не спутник и не космический корабль, чтоб мимолетно появляться и исчезать. Какие слова можно подобрать под «мгновенье»? «Волненье», «виденье», «невезенье». Вот именно, «невезенье». Кругом невезенье. А все из-за кого? Из-за Синицына. Ну, подожди, попадется он мне на глаза, всыплю ему за все.

Пока я думал, у меня голова разболелась. И я решил не ходить в лагерь.

Бабушка, как увидела меня, всплеснула руками и обеспокоенно спросила: не заболело ли дитятко? Я сказал, что не вполне здоров и завалился на диван. Бабушка разыскала градусник и сунула мне под мышку. Я немного подержал его там, потом достал. Посмотрел. Красная ниточка остановилась перед черточкой на шкале чуть выше цифры 36,5. Значит, нормальная температура. Бабушка начнет расспрашивать где был, с кем встречался, о чем разговаривал? Мне совсем не хотелось говорить ей о встрече с Вовкой и Леной и о стихах. Лучше-ка я сам себе нагоню высокую температуру и скажу, что у меня болит горло и разговаривать мне нельзя. Я несколько раз ударил ногтем большого пальца по шарику градусника, красная ниточка поднялась до цифры 40.

Когда бабушка вынула градусник и, подняв на лоб очки, глянула на шкалу, лицо ее побледнело, глаза испуганно расширились. Она попросила бога спасти и помиловать меня. Но потом, очевидно, усомнилась в силе божьей и решила вызвать врача. Я умолял ее не делать этого, обещая, что через час все пройдет и я стану на ноги, а пока попросил дать мне таблетку норсульфазола и положить на лоб мокрую тряпку.

Она выполнила мою просьбу и ушла на кухню. А я, достав с этажерки «Бронзовую птицу» писателя Рыбакова, в который раз принялся перечитывать приключения, которые произошли с Мишей Поляковым, Генкой Петровым и Славкой Эльдиновым во время поисков чертежа, запрятанного в бронзового орла. «Везет же людям, — думал я, перелистывая страницы, — приехали в деревню, нашли чертеж, откопали бриллиант, помогли поймать графа, а тут никак не удается напасть на след коммунаров». Им, конечно, хорошо было, они действовали все вместе, не то, что у нас. Один прячется ото всех, другой разгуливает с Ленкой, а третьи не показываются на глаза после похода по хуторам. Так мы и через год ничего не найдем.

Только я так подумал, как услышал за окнами знакомые голоса. Они звали меня. Я вскочил, распахнул окно и увидел Саблина, Крымова и Лисицына. Ребята были чем-то возмущены.

— Что случилось? Где вы пропадали?

— Мы-то нигде не пропадали, — ответил за всех Саблин, — а вот вы с Генкой прячетесь, как кроты. Один дома отлеживается, а другой с мешком по дорогам прячется. Третий день не можем вас разыскать и сказать: с кем встречались, о чем говорили, что записали.

— Да мы собирали колоски и початки, — сказал я, сбрасывая с головы мокрую тряпку.

— Мы тоже собирали, — сердито сверкнул глазами Сережка Крымов, — только не колоски, а зерна.

— Какие зерна? — не понял я.

— Не знаешь, — усмехнулся Крымов. — Те самые… Сведения о коммунарах.

— Ну и собрали? Задание выполнено, — доложил Саблин, протягивая мне тетрадь. — На, читай. — Я взял тетрадь, открыл первую страницу и, увидав там какие-то иероглифы, спросил, что это значит? Миша начал объяснять про шифр. И зачем нам нужен шифр? Что мы, шпионы какие-нибудь. Выдумывают тоже ерунду всякую, а ты тут голову ломай. Но ребята обиделись на мою критику, Крымов вырвал у меня тетрадь и сказал:

— Ты бы лучше посмотрел, чем твой друг занимается, а ты — нас ругать.

Чем мог заниматься Генка, я не знал, но думал, что он на сборе початков.

— Нет, — разубедил меня Саблин. — Он с мешком на дороге стоит.

— Наверное, куда-нибудь собрался ехать, — предположил я, но снова не угадал.

Разведчики сказали, что Синицын вместе с другими мешочниками собирает зерно на дороге. Я мог ожидать чего угодно, но только не этого. Я решил, что ребята разыгрывают меня. Но молчавший до сих пор Лисицын дал честное пионерское, и я, выпрыгнув в окно, попросил:

— Ведите меня к нему.

— Куда ты? — услышал я голос бабушки. — Ты же больной?

Я обернулся и ответил, что уже выздоровел. Но бабушка не поверила и стала громко ругать моих приятелей, которые не хотят считаться даже с тем, что я болею и при такой высокой температуре могу умереть. Она пообещала не оставить этот случай без последствий и рассказать родителям, а пока сбегать в больницу и вызвать скорую помощь. Она, наверное, считала мой побег результатом нервной горячки и думала, что я все делаю в бреду.

Мы выбежали на объезжую дорогу и увидели группу людей далеко за поселком, там, где проселочная колея сворачивает на старый грейдер. Как только грузовик проезжал мимо, обдавая их клубами серой удушливой пыли, они все кидались к грейдеру, опускались на колени и что-то искали.

— Видал? — показывая на них, кричал Крымов.

— А что они делают?

— Вот жулики! — возмущался Крымов, а Лисицын толкнул локтем Саблина и сказал:

— Дурачка из себя строит, не видит.

— Они зерно собирают, — объяснил Саблин.

— Ну и что?

В это время, поднимая высокую серую стену пыли, на проселочной дороге появился грузовик. При въезде на грейдер он подпрыгнул, и из его кузова ручейками потекло зерно.

Люди с мешками, как бестолковые куры, толпились, расталкивая друг друга локтями, опускались и начинали торопливо собирать зерно. Они кидали пригоршню за пригоршней в свои мешки.

— Теперь видишь «что»? — возмущался Крымов. — Мы там по колоску собираем, а они мешками отсюда таскают.

— Так они, наверное, сдают.

Крымов усмехнулся:

— Сдают своим курам и свиньям.

Тут среди пожилых теток я увидел долговязую фигуру Синицына и направился прямо к нему. Генка, с трудом волоча на своих худых плечах мешок, попытался удрать, но мы легко его настигли.

— И тебе не стыдно, Генка? — спросил я своего друга, который прятал красное лицо под козырьком старой мичманки. — Говорил, что будешь дома, а сам…

— Чего ты раскричался? — сбросил мешок на землю Синицын. — Подумаешь, командир какой нашелся.

У меня от возмущения даже дыхание перехватило. И это после всего, что я ему прощал, после всего, что я выслушал от своих товарищей. Он платит мне за настоящую дружбу такой черной неблагодарностью.

— Ну, правильно сказал тогда Грачев, что ты третий сын того бога, — наконец обрел я дар речи. — Посмотри, на кого ты похож, — я показал на стоящих в стороне мешочников. — Пионер! Позоришь красный галстук, весь лагерь позоришь!

— Да разве коммунары так поступали, — перебил меня Крымов. — Вон Аликов рассказал мне, как они хлеб от себя отрывали и посылали обозы голодающим городам.

— Сравнил, — хмыкнул Синицын. — Да если надо будет, я свой хлеб кому хочешь отдам. А так он же все равно пропадет.

В это время к нам на мотоцикле подъехал Прыщ. Он заглушил мотор и спросил Генку:

— Донесешь? Или подвезти?

— Донесу, — буркнул Генка, отодвигая мешок, лежавший у его ног. Леопард вдруг вскочил и грозно зарычал.

— Ну, ну, — погрозил ему кулаком Хамугин, — быстро ты забыл, чей хлеб ел.

Генка вовремя схватил собаку за ошейник, она рванулась к мотоциклу.

Заводя мотор, Прыщ сказал:

— Уйми свою зверюгу, а то я ей другой глаз вышибу.

— Вот кто к тебе в друзья набивается, — с презрением сказал я, когда мотоцикл отъехал от нас. — Его даже родная собака ненавидит, а ты…

— А что я? — разозлился Генка, надвигая еще ниже козырек. — Чего вы ко мне привязались? Всю зиму воспитываете и летом от вас покоя нет. Я без вас знаю, что мне делать.

Тут новая машина въехала на грейдер, и Генка, сопровождаемый Леопардом, побежал к толпе. Его волкодав рванул чей-то мешок, на кого-то так зарычал, что перепуганные мешочники, ругаясь, отскочили в сторону.

— Убери своего одноглазого разбойника! — потребовал старик.

— Добром тебя просим! — поддержала его тетка Лушка, известная в совхозе торговка. — А не то…

— Что не «то»? — шагнул к ней Генка, — Что не «то»? А ну, Леопард…

— Опомнись, нехристь! — бросила свой мешок тетка.

— Генка! Этим не шутят! — предупредил его Саблин.

Синицын вернулся к свому мешку, высыпал в него из фуражки зерно, взвалил мешок на плечи и, глядя себе под ноги, поплелся к поселку.

— Надо сказать Журавлеву, — посоветовал Крымов, — пусть он тут милиционера или дружинника поставит.

— Вот это правильно! — одобрил Лисицын. — Лучше мы сами соберем и сдадим на склад.

Саблин подумал о чем-то, вытер вспотевшее лицо и сказал:

— Наши машины здесь редко ходят. Только с четвертого отделения. Это — чужие, и Журавлев тут не поможет.

— Надо что-то придумать, — наморщил узкий лоб Пашка. — Прямо заявить в милицию.

Саблин опять подумал и ответил:

— Милиция не поможет. Скажет: они же не воруют.

— Как это не воруют, — загорелся Крымов. — За день, посчитай, сколько они уносят.

Мы сели на край кювета и стали думать, куда пойти, кому сказать о таких потерях зерна? Из-под моих ног ручейком сыпался песок на дно кювета. Я перекрыл ему путь ладонью. И тут догадка осенила меня. Если все щели бортов автомашин заделать хорошо, а сверху зерно прикрыть брезентом, так оно не будет вытекать и сыпаться. Тогда и мешочникам ничего не достанется.

— Надо сказать автоинспектору, — первым высказался Саблин.

— Нет, лучше бригадиру шоферов или начальнику автоколонны, — внес предложение Крымов.

— А сами мы не можем? — спросил я. — Встанем на дороге и будет останавливать каждую машину.

— Так они и остановятся, — засомневался Лисицын.

— Держи карман шире, — поддержал его Крымов.

— А если мы с красным флажком?

— Это, пожалуй, идея, — согласился Саблин.

Мы тут же решили вернуться в лагерь, собрать чрезвычайное заседание штаба красных следопытов, чтобы решить два вопроса: о Синицыне и о пограничной заставе.

Нам повезло: только что вернулась из поездки на ток четвертого отделения концертная бригада во главе с Фаиной Ильиничной. Учительница была очень довольна концертом и пожалела, что Миша Саблин не поехал с ними и не прочитал свои стихи.

— Я в другой раз, — пообещал Саблин и сказал Фаине Ильиничне о срочном совещании штаба красных следопытов. Он хотел посоветоваться с учительницей насчет Генки и насчет пионерской пограничной заставы, но она ответила, что очень торопится и лучше отложить все серьезные дела до завтра. А если уж нам так хочется, Фаина Ильинична согласна оставить за себя Тарелкину, которая ей все передаст на утренней линейке.

До завтра нам ждать не хотелось, и мы приняли это условие.

На заседании штаба Крымов доложил о результате похода по хуторам. Они беседовали с Аликовым и Куликовым. Из рассказов обоих стариков выходило так, что не коммунары создали тут коммуну, а они. «Были тут из Царицына заводские, — сказал Аликов, — но прожили они здесь самую малость, около года, а потом одни из них разбежались, а другие были убиты бандитами, когда вывозили хлеб на станцию. Но это было до нас, — заверил ребят Аликов. — А когда я демобилизовался и создал коммуну, царицынских уже не было». Куликов рассказал пионерам о штурме Перекопа и о том, как он лично вместе со своим эскадроном первым ворвался в Крым и гнал «черного барона» Врангеля до самого Черного моря. По его словам выходило, что коммуну в наших местах начали создавать после двадцатого года, когда в хутора вернулись фронтовики и среди них большевик Куликов. О царицынских рабочих, приезжавших сюда за хлебом, он знал не больше Аликова, но пообещал ребятам порасспрашивать стариков и старух и дать весточку следопытам.

Когда Крымов предложил разжаловать Генку в рядовые, Тарелкина сказала, что тут надо сначала как следует разобраться, а потом уже решать по справедливости. Ей самой не очень нравится поведение Синицына. Она видела, как Генка утром бегал с ведром к столовой и выпрашивал там помои. А вчера ей показалось, что он подъехал на мотоцикле с Прыщом и вынул из коляски мешок, набитый травой или еще чем-то. Может, она ошиблась; было уже темно и человек с мешком направился не прямо к дому Синицына, а к глухому переулку. Но ей все-таки кажется, что это был Генка, потому что Прыщ сказал:

— Дружи с дядей Ваней, парень, — научишься жить.

И несмотря на эту дополнительную улику, Лена возражала. Теребя конец косы, она говорила, подражая Фаине Ильиничне:

— Гена — мальчик легко увлекающийся. И это мешает ему хорошо учиться и быть дисциплинированным. Вы об этом лучше меня знаете. Наверное, он увлекся чем-то новым…

— Воровством, — тихо подсказал ей Грачев.

— Может быть, — согласилась Тарелкина, — он попал под влияние этого противного типа Хамугина. Надо узнать. И если это так, надо всем отрядом перевоспитать его. Вот ты, Сеня, сходи к нему домой и как друг поговори с ним по душам.

И хотя Лена говорила со мной, как с подчиненным, и давала прямое указание, я ничуть не обиделся на нее. Почему-то я с радостью захотел выполнить это поручение. Честно говоря, ничего хорошего от разговора с Генкой я не ожидал, но все равно мне было приятно получить такое задание. Она могла бы попросить Грачева, но не сделала этого. Нет, надо непременно сочинить стихи и подарить их Лене. Только мне никак не удается.

— Сеня, почему ты меня не слушаешь? — услышал я вопрос Тарелкиной.

Я смутился: заметили или нет ребята, что я пристально смотрю на Лену и мечтаю? Нет, они тоже смотрят на Лену и слушают ее.

— Я прошу тебя сегодня же сходить к Гене.

— Хорошо, схожу, — сказал я, поднимаясь.

— Да не прямо сейчас, а попозже, — остановила меня Тарелкина. — Ты сегодня какой-то странный. Я еще днем обратила внимание, когда мы с Вовой встретили тебя. Ты не болен?

Ну, это уж слишком!

— Расскажи, что ты придумал с мальчиками? — просит Лена, усаживая меня на место.

Я делаю безразличное лицо и отвечаю:

— Да ничего особенного.

— Как это «ничего особенного», — обижается Крымов.

— Пионерскую заставу придумал, — подсказывает Лисицын, — а говорит «ничего особенного».

Лена внимательно слушает моих друзей, иногда согласно кивает головой, иногда просит повторить.

— Вот это сейчас важно, — делает неожиданное заключение Грачев. — Тем более, что никто ничего о коммунарах пока не знает. И может быть, действительно их не было, а приезжал просто продовольственный отряд собирать хлеб…

— Подожди, подожди, Вова, — просит его Лена. — Как же никто ничего не знает. Милиционер же сказал Синицыну. И потом мой дедушка тоже рассказывал о коммунарах. Скоро он приедет в гости к нам, я уточню. Другое дело, что мы пока не нашли живого участника. Но, по-моему, красные следопыты должны продолжать поиски.

— А как же застава? Без нас? — насторожился Лисицын. — Я не согласен… Я так думаю, как Грачев: отложим это дело.

Все члены штаба стали спорить: может быть, прекратить на время поиски коммунаров? Я предложил дежурить на заставе каждый день новому звену, а поиски продолжать. Грачев сказал, что если мы погонимся за двумя зайцами, то ни одного не поймаем и попросил тут же отпустить его из концертной бригады и назначить командиром пионерской заставы.

Но Лена поддержала не Вовку, а меня. Она сказала, что командиром заставы будет тот звеньевой, чье звено выйдет на дежурство. И еще она попросила организовать дежурство так, чтобы девочки не оставались в степи на ночь. Ведь хлеб будут возить не только днем, а круглые сутки. И нам придется несколько ночей простоять в дозоре. С этим предложением все согласились. Хотя в каждом звене были девчонки, но что поделаешь, времена средневековых рыцарей еще не прошли.

— А если они добровольно? — спросил Паша.

— Ну, если добровольно, тогда другое дело.

— Я уверен, таких не найдется, — решил за всех Грачев, но Лена ему возразила:

— Ты напрасно так несправедлив к нам. Я первая останусь со своим звеном на всю ночь. Значит так, Сеня, — обратилась она снова ко мне, — ты идешь к Синицыну, а я к девочкам. Попрошу их сшить красные повязки на рукава. А ты, Вова, принеси белую краску и напишешь на повязках ППЗ. Пионерская пограничная застава. Правильно, мальчики?

Еще бы, неправильно. Здорово!

Генку я застал в сарае. Он чем-то шуршал. Когда я подошел к двери, оттуда выскочил Леопард и предупреждающе пролаял, загородив вход в сарай. Тотчас появился Генка. Увидев меня, он бросил в темноту кукурузный початок, захлопнул дверь, продел в ушко замок и спросил:

— Жалеть меня пришел? Или уже рассказал всем?

Я ответил не сразу. Обидно слушать такое от друга.

Тем более, что за все годы нашей дружбы я ни разу ни кому не выдавал Генкиных тайн. Но уже если Синицын подозревает меня, то с ним действительно творится что-то неладное. Раньше я мог бы просто повернуться и уйти, а теперь не мог поступить так. Мне стало жалко моего лучшего друга. Целыми днями он возится с этой проклятой скотиной, а теперь еще стал мешочником… Интересно, что он придумал в свое оправдание?

— Знаешь, Сенька, — горестно вздохнул мой друг, — вы меня пока исключите из своего отряда.

Я ожидал от Генки чего угодно, но не такой просьбы. Странно, но Синицын не ловчит, не хитрит, а честно просит списать его на берег. Тут что-то не то.

— Ну, а в лагерь ты будешь ходить?

— Нет, пока не буду.

— Как это «пока». А отец что скажет?

Генка еще тяжелее вздохнул, грустно посмотрел на меня, размышляя о чем-то, но потом решился и, схватив меня за руку, потащил в сарай. Мы сели на верстак.

— Я тебе уже говорил про путевку, — быстро зашептал Генка. — Так вот, чтобы прокормить эту прорву, нужно знаешь сколько корма? Вагон. Отец попросил управляющего выписать по дешевке озадков или комбикормов, а тот отказал. Вот отец и велел собирать зерно на дороге.

Я передал Синицыну решение чрезвычайного заседания штаба отряда. Генка усмехнулся:

— Детская игра. Вы встанете здесь, а мы уйдем дальше.

— Идите хоть на край света, — милостиво разрешил я Генке и его компании. — Хлеба все равно не будет.

— Поживем — увидим.

— Приходи завтра — увидишь.

— Приду. Куда же я денусь. У меня задание: в день два ведра.

Два ведра! Я даже ахнул. Это сколько же они растащат совхозного хлеба. Их ведь там собирается не два-три человека, а все двадцать. У нас. А в других хозяйствах? И я мысленно представил себе, как на всех хлебных дорогах по всей стране стоят мешочники. Это какое же право они имеют так нахально воровать хлеб у государства. И все из-за чего? Из-за ротозейства шоферов, которым, видите ли, трудно заделать борта своих грузовиков и еще из-за того, что дорожники не следят за дорогами и на них колдобин и ям не меньше, чем звезд на Млечном пути.

Тут я вспомнил гневное лицо Сережки Крымова, когда он говорил о коммунарах и бойцах продовольственных отрядов, которые воевали с кулаками и бандитами за каждый мешок зерна. А иногда и погибали. У меня кончилось всякое воспитательное терпение и я спросил Генку: давал ли он клятву пионера.

— Ну а раз давал, так выполняй ее.

Я встал с верстака и приказал ему как звеньевой:

— Чтоб завтра утром был на линейке.

— Обсуждать будете?

— Нет. Пойдешь с нами на заставу.

Генка тоже встал с верстака и признался:

— Мне отец такую «заставу» задаст… Эх, Сенька, ты, должно быть, думаешь, что мне интересно вот так каникулы проводить? Я просил отца сходить к Журавлеву, но он на него обиделся за путевку.

— Так тем более, — начал я горячо убеждать друга, решив воспользоваться его колебанием. — Ты имеешь право… Хочешь, мы скажем твоему отцу? Подумаем насчет путевки.

— Не надо, — попросил Генка.

— Да ты не бойся. У тебя отец умный. Он же лучший шофер. Он все поймет.

— Да вот пока не понимает. Мы ему с матерью каждый день говорим, а он уперся: «К Дмитрию Петровичу принципиально не пойду».

— Но ведь это глупый принцип.

— И мы ему так говорим. Ладно, Сенька, я тебя не подведу. Буду завтра в лагере.