Уборка! Миллион пудов хлеба обещал наш совхоз государству.

— Сдадим! — уверенно говорит мама.

Скосили первое поле, и на нем — по 30 центнеров с гектара! А та, опытная, на которой мы уничтожили жука-кузьку — тридцать шесть! Вот какую пшеницу вырастила моя мама, агроном Морозова.

Про нее уже написали в районной газете. Бабушка вырезала эту заметку и положила на самое дно своего сундука.

Ничего, про нас тоже скоро напишут. Директор совхоза Дмитрий Петрович, узнав о решении отряда красных следопытов, пообещал не только не отвлекать нас на уборку, но даже помочь всем, чем может. И о памятнике просил не беспокоиться. «Средства найдем, — сказал он мне вчера в конторе. — Только вы непременно разыщите тех людей. Если будет нужна моя помощь, приходи, помогу». Так говорил он вчера, а сегодня мама велела мне собрать всех ребят и поехать снова на ее опытное поле и подбирать колоски, чтобы ни одно элитное зернышко не пропало.

— Только один день, — упрашивала мама, — помогите мне, а я в долгу не останусь.

— Так мы уже идем сегодня в Любимовское.

— Завтра сходите. Я уже с Фаиной Ильиничной договорилась. Она не возражает. Только она уехала в город за учебниками. А я попрошу, чтобы вас завтра отвезли в Любимовское.

— Не надо нас возить. Мы решили пешком. Ладно, — сдался я на мамины уговоры. — Пойду скажу ребятам. Если они не против, поможем.

Вздыхая, брел я к школе собирать свой отряд. Почти все ребята были на месте. Пришел даже Грачев, хотя он записан в бригаду художественной самодеятельности.

— Концерт состоится в пятницу, — объяснил он, — и я могу вам помочь сегодня.

А Пашка Лисицын хитро подмигнул мне и кивком головы соединил Грачева с Тарелкиной. Я не понял его намека, но на всякий случай сказал Вовке:

— Перестарался. Сегодня мы пойдем на колоски.

Ребята недовольно загудели. Двор стал похожим на улей. Колоски не входили в их планы. Для этого совсем не надо было записываться в лагерь, а тем более, в отряд красных следопытов, а можно было бы остаться в кружке юннатов. Даже спокойный рассудительный Саблин остался недоволен моим предложением. Глядя на товарищей, я думал: вот возьмут и переизберут меня сейчас. Я останусь с длинным носом, а они уйдут без меня. Что я для них, Спартак, что ли, или Юлий Цезарь, без которых древние не могли обойтись. Но тут я решил проявить характер и сказал тоном командира:

— Любители приключений могут выйти и стать вот здесь, возле стенки.

— На расстрел? — весело спросил Лисицын.

— Нет, — поддержал его Грачев, — как в той хохме.

— Какой хохме?

Вовка спокойно объяснил:

— В той, когда командир приказал: любители музыки, три шага вперед. Вышло пять сачков, которые подумали, что их сейчас отправят на концерт. А командир сказал им: «Возьмите рояль и отнесите на второй этаж».

Все засмеялись.

— Надо, — сказала Лена, — значит надо. Только давайте, ребята, так постараемся, чтобы за один день все закончить.

— А что нам стоит дом построить, — продолжал балагурить Грачев, — нарисуем, будем жить.

— Вова! Грачев! — посмотрела на него осуждающе Лена. — Ты же серьезный мальчик. Ну, я понимаю, когда Синицын…

Упоминание фамилии моего друга заставило всех поглядеть вопросительно в мою сторону. «Да, — как будто говорили их взоры, — где твой друг? Опять дрессирует собаку или нашел новую забаву?» Но я ничего бы не пожалел, чтобы узнать, где пропадает Генка. Вот уже три дня я не встречаюсь с ним. Несколько раз меня прямо подмывало пойти к нему домой, но я сдерживался и решил ждать до тех пор, пока он сам не придет и не расскажет, что с ним творилось эти дни. Я уже не был таким наивным, как в тот день, когда подумал, что он заболел.

— А кстати, — вспомнил о Генке Саблин, — ты не знаешь, почему его нет три дня с нами?

Я честно признался, что не знаю.

— Ой, мальчики! — сделала испуганные глаза Киреева, — я, сегодня сон видела такой нехороший, что боюсь вам рассказывать.

— Расскажи девочкам, — без улыбки нашел выход Грачев.

— Ты вот смеешься, — Светка прижала руки к груди, — а я серьезно говорю: ужасный сон.

Все стали упрашивать Кирееву. Она долго отнекивалась, но, как всякая девчонка, в конце концов, согласилась рассказать. Оказывается, она видела во сне Синицына, купающимся в пруду. Мы удивленно переглянулись и пожали плечами, но Киреева сказала, что мы темные люди и не знаем, что обозначают приметы, поэтому так равнодушно выслушали ее.

А видеть голого человека, да еще купающегося — это, оказывается, по уверению Киреевой — к болезни.

В это время Лисицын громко захохотал и попросил Саблина:

— Поддержи меня, Миша, а то я сейчас умру и не встану.

Мы посмотрели в ту сторону, куда указывал Лисицын, и увидели долговязую фигуру Синицына, который тащил на цепочке своего Леопарда. Тут уж мы не удержались и дружно расхохотались, а посрамленная Света убежала в школу. Генка, услышав смех, подумал, что это относится к нему или его псу, и вошел во двор, сохраняя деланное равнодушие. Его худощавое загорелое лицо говорило: ну, ну потешьте себя, но посмотрим, кто будет смеяться последним. Я бросился навстречу другу, но волкодав, злобно блеснув глазом, оскалил пасть, показывая единственный клык. Генка рванул цепочку и приказал:

— Не смей! Это же свой.

После его слов пес обнюхал мои брюки и успокоенно прилег у ног Синицына.

— Где ты пропадал, Генка?

— Если бы ты был настоящим другом, давно пришел бы и узнал. Я чуть концы не отдал, а ты хоть бы хны.

— Болел? — удивленно спросила Лена и тут же позвала Светлану. А когда та появилась на ступеньках, обрадованно сказала: — Ты знаешь, он оказывается, действительно болел.

— Правда? — всплеснула руками Киреева, как будто она узнала самую счастливую новость. — Я так и знала. А вы смеялись, — посмотрела она на нас с укором, — моя мама всегда правильно разгадывает все сны.

— Твоя мама и посоветовала моей, — сердито пробубнил Генка, — попарить меня в горчичной ванне. Ну, натерпелся я ужаса! Правда, температура снизилась до 37, но все равно в такую воду меня больше под ружьем не загонишь.

— Так вот как твоя мама разгадывает сны, — уличил Светку Саблин.

— А мы уши растопырили, — приставил руки к ушам Грачев.

— Это нечестно, Светка, — возмутилась Лена.

Света захлопала ресницами. Клятвенно сложила руки и дала честное пионерское, что об этом она ничего не знала.

— Ну, чем вы тут без меня занимались? — спросил Синицын, как спрашивает учитель свой класс после долгого отсутствия. Мы сказали, что избрали штаб отряда красных следопытов, утвердили его начальником разведки. Он обрадованно заулыбался и сказал, обращаясь к Леопарду:

— Видал, Лепик, — нас с тобой ценят. Вовремя мы выздоровели.

— А сейчас идем на опытное поле колоски собирать, — продолжал я рассказ. У Генки лицо сразу вытянулось. Глаза сузились и на щеках появились красные пятна. Он схватил рукой за лоб и простонал:

— Что с тобой? — забеспокоилась Лена.

Генка молча взял ее руку, приложил к своему лбу и жалобно спросил:

— Чуешь?

— Горячая, — подтвердила Тарелкина.

— Опять приступ начался, — еще больше сморщился Синицын.

Я решил проверить. Подмигнув ребятам, сказал:

— Часок пособираем и прямо оттуда отправимся в поход.

Лицо у Генки еще больше вытянулось. Он бодро сказал:

— Вы идите на поле, а я полежу часок. Температура упадет, и приду.

Ребята, поняв хитрость Синицына, засмеялись, а Генка, забыв о температуре, уже предлагал:

— Раз мы разведчики, нам положено идти впереди, так что ждем вас в Любимовском.

Тут я сказал Генке, что разыграл его, и в поход отправимся завтра.

Когда мы вышли за калитку, вспомнили, что не захватили с собой сумок, в которые собирают колоски. Пришлось дать полчаса сроку всему отряду на сборы.

Только к полдню добрались мы до опытного поля. По полю медленно двигался самоходный комбайн. Мама стояла рядом со штурвальным и что-то объясняла ему, а тот кивал головой. Заметив нас, она сбежала по металлической лесенке, подзывая к себе.

— Зоя Яковлевна, — подошел первым к ней Генка. — Назначьте меня своим помощником.

Мама, увидев знакомого одноглазого пса, на всякий случай сделала шаг назад.

— Не бойтесь, — убедил ее Грачев. — Леопард стал совсем ученым.

— Где ваши сумки? Ага. У всех есть? Очень хорошо. Становитесь рядком и идите по меже.

— Не утруждайте себя, Зоя Яковлевна, — попросил ее Грачев. — По опыту прошлых лет эта ювелирная работа нам знакома.

— Тогда за дело, — сказала мама, поправляя на голове косынку.

У Генки не оказалось сумки, и он самовольно вызвался быть надсмотрщиком, подгонять нас. Но мы дружно возразили: здесь не плантация, мы не чернокожие и в плетке не нуждаемся, а если он решил волынить, мы ему не позволим и вместо одной любой из нас одолжит ему две и три сумки. Генка встал рядом со мной. Согнувшись, мы шли по колючей стерне, выискивая злополучные колосья. Пройдя метров двадцать и набрав с пяток колосьев, Генка увидел, что Леопард пытается жевать какую-то траву.

— Идея! — воскликнул Синицын. — Чем жевать траву, — обратился он к собаке, — поработай-ка лучше вместо меня.

Генка присел на корточки, вынул из сумки колос, сунул его под нос Леопарду и начал упрашивать его:

— Ищи. Понял? Ищи.

Пес радостно вильнул хвостом и ткнулся мордой в сумку.

— Э, хитрец, — погрозил ему пальцем Синицын, — здесь уже без тебя нашли. А ты другие ищи. Он по-собачьи встал на четвереньки и начал обнюхивать землю. Увидев колосок, поднял его зубами и, взвизгнув, протянул мне.

— Теперь понял? — спросил он собаку, — что от гебя требуется? Ну, давай, давай.

Генка взял собаку за шею и, наклоняя ее морду к земле, потащил Леопарда вперед. Пес отчаянно упирался передними лапами, сердито косил глазом.

— Что же ты, будешь одни палки таскать? — с пристрастием спросил Синицын. — Нет, друг ситный, так дело не пойдет.

Генка еще раз под общий хохот ребят прополз несколько метров на четвереньках, нашел колос, поднял его с земли зубами, подал мне и спросил у собаки:

— Теперь ясно, что от тебя требуется?

На этот раз Леопард, кажется, понял свою задачу. Он побежал к девчонкам и как только кто-нибудь из них нагибался, чтобы поднять колосок, пес хватал его из-под носа растерявшейся ученицы и возвращался к Генке. Сначала всем было очень весело от собачьей беготни, но скоро девочкам надоело нагибаться попусту.

Девчонки не вытерпели, пожаловались сначала мальчишкам, а потом моей маме.

Она подошла к нам и строго сказала, чтобы мы сейчас же прекратили эту комедию, и если мы оказались такими несерьезными ребятами, так лучше нам уйти, чем вносить дезорганизацию. Мне стало неудобно выслушивать мамины упреки, и я отдал свою сумку Киреевой, а Генка, сказав, что он уже выполнил норму, прицепил цепочку к ошейнику Леопарда и отправился восвояси. Сумку он оставил на стерне и объявил:

— Жертвую на общий котел.

— Гена, Синицын! — окликнула его Тарелкина. — Так нечестно. Не собрал ни одного колоска, а уходишь.

Генка топтался на месте, будто раздумывая — в какую сторону ему идти, а потом сказал:

— От такой жары у меня температура поднялась. Ты что же хочешь, чтоб я опять заболел? Пойду искупаюсь, в холодке полежу, и если будет капельку полегче, вернусь.

— Ну, гусь! — возмутился Саблин. — Ему, видите ли, холодок и пруд подай, а мы тут от жары хоть пропадай.

Лисицын нахмурил свои белесые брови, отчего стал похож на маленького сварливого старика:

— Да пусть катится колбасой отсюдова.

Света прыснула в кулак, а Грачев не упустил возможности отвести душу:

— Не отсюдова, а отсюда, темнота. Я же говорил: тебе еще год надо в четвертом сидеть.

Сконфуженный Лисицын моментально порозовел, отчего его густые конопушки сделались совсем бурыми. Паша не стал пререкаться, а, нагнувшись над стерней, начал усиленно искать потерянные колоски. А Генка, чтобы как-то оправдать свой уход, сказал:

— Вы не подумайте, что я хочу сачкануть. У меня, правда, голова болит. Я простудился здорово, когда лежал под дождем в тот раз, помните?

— А почему же мы не простудились? — спросила Киреева.

Синицын пожал плечами.

Сколько бы еще продолжалась эта перепалка, не знаю, но в это время подъехал грузовик с обедом и мы, забыв про Генку, побежали к машине. Зазвенели миски, ложки, оживленно загудела очередь.

— Уморились, работнички? — спрашивала тетя Дуся, наливая борщ в первые тарелки, — это вам не песенки разучивать.

Все благодарили повариху, а она с довольным видом кивала головой и говорила:

— Кушайте на доброе здоровье, набирайтесь силенок.

За обедом никто не заметил, как исчез Синицын со своей собакой. О нем вспомнили, когда, возвратив посуду тете Дусе, направились к пруду, чтобы смыть с себя пыль и усталость. И тут разгорелся спор, правильно или нет поступил я, назначив своего друга начальником разведки. Большинство было твердо убеждено, что Генке надо было сначала потрудиться в обыкновенных следопытах, проявить свои способности, а уж тогда претендовать на главного разведчика.

— Ах, Лена, — притворно вздохнул Грачев, — ты забыла о поговорке: не имей сто рублей, а имей сто друзей.

И чего они набрасываются на Генку? Чем он хуже их? Ну, немножко не любит дисциплину, зато у него фантазии столько, сколько нет во всех наших головах. Он веселый парень и не ябеда, и не жила, и не жадина. А то, что почти всегда какое-нибудь дело держит в секрете, так это у него характер уж такой. Если бы бы он или, вернее, не его коржик в театре, не было бы встречи с милиционером, не было бы рассказа о коммунарах, не было бы нашего отряда… Ну, это я, конечно, подзагнул. Кажется, Фаина Ильинична тоже кое-что знала о коммунарах и даже в музее договаривалась. Только как она договаривалась, если мы до сих пор не ездили туда, на встречу со старыми большевиками. Учительница сказала, что они все отдыхают и встреча может состояться лишь осенью, перед октябрьскими праздниками. Вот и получается, жди, когда рак на горе свистнет. Чтобы этого не ждать, мы решили сами идти к тем пенсионерам, адреса которых нам удалось разыскать. Закончим помогать маме и в путь.

Вдоволь накупавшись и наспорившись, мы вернулись в лагерь, и тут нас ждал еще один сюрприз. Оказывается, мама рассказала в конторе, какие мы молодцы, и главному агроному пришла в голову идея послать нас на сбор молочных початков сахарной кукурузы. Есть такая кукуруза. Ее городские жители очень любят. Но пригодна она лишь в пору молочной спелости. День перестоит — уже теряет свои качества. Тогда ее нужно держать до полного созревания, чтобы убрать на семена. И надо же было этой кукурузе достичь молочной спелости именно сегодня. Могла бы и подождать хоть недельку, пока мы соберем рассказы старых ветеранов войны и труда.

На вечерней линейке Фаина Ильинична сказала:

— Завтра весь лагерь идет на сбор початков.

Генка, узнав о таком решении, долго не мог прийти в себя. Он привязал в сарае Леопарда, выскочил во двор, возмущенно обвинил всех руководителей совхоза, а заодно и учительницу с директором школы в нечестности.

— Нет, — подливал я масла в огонь, — какой ход конем сделал Журавлев.

— Да, да! — только и мог сказать Синицын. — Журавль, а ходит конем.

— Ведь обещал нас не трогать, — вспомнил я в который раз заверения Дмитрия Петровича.

— Обещал, — подтвердил мой друг. — Вот и надо идти к нему и все выложить, тут вопрос надо ставить ребром.

Но, поразмыслив, я решил не ходить к Журавлеву и вообще взрослым ничего не говорить, а молча отправить завтра на задание только разведку. У Генки загорелись глаза. Он быстро влетел в сарай, достал карту и, показывая ее мне, заговорил:

— Ты думаешь, я сидел сложа руки, пока вы там колоски собирали. Посмотри. Видишь, это идет первый отряд разведчиков. Он непременно пройдет севернее Старого хутора. А эта линия — второй отряд. И он не минует Старого хутора. И третий пройдет здесь же. Надо, чтобы они встретились в этом месте в условленное время. Для чего? То-то. Это тебе не какой-нибудь королевский гамбит, который уже всему миру известный.

— Кроме тебя, — уточнил я.

— Брось острить, — нетерпеливо поморщился Синицын. — У тебя только получаются острые комбинации, а не хохмы. Так вот, представляешь, собираемся мы здесь часов в семь или восемь вечера. Тишина кругом жуткая. И тут все мои разведчики начинают докладывать. Получится как будто мы им, тем коммунарам, докладываем об их товарищах, которые остались тут жить и делать то, что они начали.

Я слушал Генку и удивлялся. Откуда у него такое красноречие, такая таинственность в голосе? Грачев, пожалуй, не смог бы так. А он-то у нас слывет оратором и дипломатом. Какую-то книжку читает, по которой еще древние философы учились головы морочить людям. Но я никогда не видел у Вовки такого умного лица, как сейчас у Генки. И они хотели, чтобы я сменил настоящего разведчика Генку на пустозвона Лисицына или даже на Сережу Крымова, только потому, что Генка не явился три дня в лагерь. Но ведь человек болел. Это же надо принять во внимание. Полежал под дождем полчаса на сырой земле. Нет, не сознательный народ подобрался у нас в отряде. Я бы сам с радостью пошел в разведку. Но Генка сказал, что для командира это не солидно. Я должен сидеть в штабе и ждать донесения.

— А ты с каким отрядом идешь? — спросил я Генку, когда он, получив мое согласие, свернул карту.

— Я ни с каким.

— То есть, как ни с каким?

— Очень просто. Я назначу им время и буду ждать в условленном месте. Приму от них донесения и вечером передам тебе.

Снова Генка вел себя загадочно. Если он целый день не будет с разведчиками, то где же он будет? На мой вопрос Синицын сначала вообще не хотел отвечать, но когда за стеной сарая отчаянно начал хрюкать поросенок, Генка махнул рукой и сказал:

— Слышишь? Посадили паразита на мою шею. А все из-за Леопарда. Отец говорит: или Леопард и Борька, или никого. Посуди сам, мог я отказаться от Лепика? Ты же видал, какая эта умная собака. Через месяц, а может раньше она у меня с полуслова будет все понимать и выполнять.

— Так, значит, тебе поросенка надо откармливать?

— И кур, и уток в придачу.

— И зачем вам столько?

Генка уставился на меня черными недобрыми глазами.

— Тебе этого не понять, Сенька, — после долгого молчания наконец проговорил мой друг.

«Вот здорово, — подумал я, — с каких это пор я перестал понимать Генку? Тут что-то не то. Опять хитрит Синицын. Все у него на загадочках, на недомолвочках. Нет, надо его вывести на чистую воду». Высказав ему это все одним дыхом, как долгоиграющая пластинка, я увидел, что Генка подобрел и глаза у него стали не такими злыми.

— Нет у меня никакой такой особой тайны. — Генка открыл дверь свинарника и бросил туда несколько початков кукурузы, потом присел на бревно и спросил:

— Ты знаешь, что у меня мама болеет?

— Знаю.

— Ну вот, у нее недавно опять сердечный приступ был. Доктор посоветовал отцу отправить ее в санаторий. А путевку ей никто не дает. Вот меня отец и уговорил вырастить эту живность, а потом продать ее. На вырученные деньги купим маме путевку, пусть поедет подлечит сердце. Теперь понимаешь, почему я не могу на целый день уходить из дома? И еще я прошу тебя: пока никому ничего не говори. А то начнут жалеть. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, но в душе был не согласен с Синицыным. Почему это он самовольно решает: ходить ему или не ходить в лагерь, какое, он имеет право других посылать в разведку, а сам оставаться дома? Ну то, что болеет мать, это понятно, это оправдывает как-то Генку. Но все равно, он должен был поговорить, с друзьями. Может быть, мы помогли ему… Ну, хотя бы советом…

— А сколько стоит путевка?

— Двести рублей, да еще на дорогу туда-обратно полсотни, да там на расходы полсотни, — охотно подсчитывал Генка. — Получается круглая сумма в три сотни. Это старыми деньгами три тысячи рублей.

— Три тысячи?!

— Три. Представляешь, Сенька, чтобы их заиметь, нам с отцом много поработать придется.

Генка сказал, что, если бы его отец был Хамугиным, он давно заимел бы собственную автомашину, возил бы спекулянтов в город и обратно. И тогда Генке не нужно было бы выкармливать этих ненасытных уток, а отцу не пришлось бы выпрашивать путевку в профкоме. А вот Журавлев и председатель профкома этого не понимают!

Это, конечно, Генка скопировал своего отца, который наговорил всякой всячины вгорячах. Так я подумал. Но факт остается фактом: Генкиной матери ужна путевка. И пока ей никто эту путевку не дает. Вот почему я разрешил Генке утром отправить трех разведчиков в хутора, уточнить фамилии и адреса ветеранов, а вечером принять от них донесения и сообщить мне.

На следующий день вызванные в штаб разведчики Саблин, Лисицын и Крымов приняли от меня запечатанные конверты, в которых было вложено задание, получили от Генки карты с маршрутами, и, пока отряд собирался на кукурузу, отправились в разные стороны.

До самого вечера ломали мы початки сахарной кукурузы. И кто это выдумал такое название для нее. Она и близко около сахара не лежала. Говорят, если сварить такую кукурузу, то за уши от нее не оттащишь. Нам это проверить пара пустяков. Мы с Вовкой отобрали самые мягкие сочные початки и, передав их Лене и Свете, попросили сварить дома и принести покушать, потому что в сыром виде она не произвела на нас никакого впечатления. Неужели городские мальчишки совсем не понимают, что хорошо, а что плохо, если даже мама уверяет, будто сахарную кукурузу в городе нарасхват берут? Но долго размышлять над такой проблемой я не мог, потому что за меня никто не собирался ломать початки, а нам с Грачевым надо было срывать их и носить в кучку еще и за Лену и Светлану. Выходило по двести килограммов на брата. Если учесть, что в среднем каждый початок весит граммов двести — двести пятьдесят, представляете, сколько надо было потратить сил?

Я все время ждал, когда придет Синицын и расскажет о результатах первой разведки, но друга не было. Хоть бы разведчики догадались прийти. Но их тоже не было видно. Еле-еле добравшись до дома, я скорее выбросил из-за^- пазухи янтарные початки хваленой кукурузы и пошел к Синицыну.

— А во дворе его нет? — вопросом на мой вопрос ответила мать Генки. — Только что с собакой возился.

— Давно он вернулся?

— Откуда?

— Со Старого хутора?

Анна Петровна посмотрела на меня, как на больного.

— Что он там оставил? Ты смотри, Семен, не сманывай его туда и сам не ходи. Место дикое, глухое. Там зимой волки воем воют.

— Так сейчас не зима, а лето.

— Все равно, — испуганно поглядела она в темное окно, — вечером туда не ходите. Долго ль до беды.

Я пообещал исполнить просьбу Анны Петровны и побежал во двор разыскивать друга. Но его нигде не было видно. Возле открытой загородки, где чесался поросенок, стояло порожнее ведро, утки, хлопая клювами, как лопатами, прожорливо глотали зерно. Леопард, положив голову на лапы, внимательно следил за каждым моим движением, и когда я, несколько раз окликнув Генку, не услышал в ответ его голоса и направился к открытой двери сарая, собака как на пружинах вскочила и, зарычав, остановилась возле темного проема.

— Леопардик, — ласково произнес я, проклиная в душе эту общую покупку, — ты не узнал меня. Это я, друг твоего хозяина. — Но мой умильный тон, видно, еще больше ожесточал собаку, и она, сделав шаг навстречу мне, зарычала громче и злее.

— Генка, — умоляюще крикнул я, пятясь назад. Но обступившая меня темнота снова промолчала. Ждать мне было нечего и я, обозвав Леопарда безмозглым, злым, жестоким, лопоухим инвалидом (что было сказано из-за закрытой калитки), ушел домой.

Я не сомневался, что Генка с ребятами на Старом хуторе. Где же он еще мог быть, если не откликнулся? Но каково же было мое удивление, когда бабушка сказала, что приходили трое ребят и спрашивали, не знает ли она, куда мы с Синицыным провалились.

«Нет, тут что-то не то, — задумался я над загадочным поведением друга. — В разведку не пошел, в условленное место не явился. Налицо полное разложение дисциплины и явное неуважение ко мне, просто подрыв авторитета. И со стороны кого? Лучшего друга!»

Завтра я не пойду на кукурузу и выслежу, куда исчезает Генка.