Ни завтра, ни послезавтра Генка не появился в нашем лагере. Я сгорал от любопытства, гадая, где он пропадал эти дни, но идти к нему домой не хотел, чтобы не подвести его еще раз. Он тоже оказался порядочным поросенком и не нашел времени забежать ко мне на минутку рассказать об успехах своего воспитанника Леопарда.

Вовка Грачев все эти дни уговаривал Фаину Ильиничну идти искать следы былых сражений в степи около опытного поля или в Старом хуторе. Но после того, как Генкин отец, в тот же вечер сказал, что граната невсамделишная и никакого интереса совершенно не представляет для нас, ходить в степь не было смысла. В Старый хутор можно было бы сходить, но там давным-давно никто не живет и, кроме развалин и нескольких фруктовых деревьев да тополей, ничего нет.

А что могут рассказать пустыри? По-моему, ничего. Другое дело, когда археологи приходят на курган и начинают там раскопки. Вот, например, в прошлом году я прочитал в «Пионерской правде» заметку о раскопках на развалинах столицы Золотой орды города Сарай-Берке. Так там это дело возглавили ученые из Ленинграда и Казани. Они почти всю жизнь посвятили истории столицы грозных и могучих завоевателей. Вот им земля раскрыла свои тайны. Они нашли там мастерские ремесленников, кварталы рабов, дворцы ханов и визирей, различную домашнюю утварь, украшения, монеты разных государств, оружие, места захоронения.

А мы что можем найти в Старом хуторе? Нет, надо сначала все разузнать, а тогда уже браться за раскопки. Кажется, Вовка согласился со мной, но у него было законное сомнение, что поиски мы сможем начать только после уборки урожая.

— Вот увидишь, — говорил он, поправляя свой светлый чубчик. — Журавлев пошлет всех нас собирать колоски на опытном поле. Или на ток провеивать зерно, или на плантацию.

— Прямо уж, всех, — не соглашался я, хотя в душе тоже боялся такого поворота событий. Чем же этот год лучше прежних? Скажет надо — и точка. Вон с жуком-кузькой до самой темноты воевали, пока весь мамин участок не очистили. А самолеты только вчера вечером прилетели. Кое-кто из ребят говорил, что мы зря только надрывались, но мама сказала, что мы спасли за эти сутки не меньше центнера дорогих зерен.

Чтобы опередить Журавлева, мы решили уговорить Фаину Ильиничну начать поход красных следопытов завтра. Но учительница не согласилась. Она сказала:

— С меня достаточно гранаты… Приедет Петр Петрович, с ним и начинайте свой поход.

Петр Петрович — это наш учитель истории. Он сейчас был в санатории. Обычно на все наши затеи он отвечал насмешкой и советовал нам хотя бы как следует знать то, что написано в учебниках. В школе у нас были кружки: литературно-драматический, который вела Фаина Ильинична, математический, им руководила Александра Михайловна, юннатов — в нем днем и ночью можно было застать ботаничку Анну Семеновну, всякие спортивные секции, а вот исторического не было. И не потому, что среди ребят не находились желающие записаться, а только по одной причине: Петр Петрович был вечно занят то подготовкой к урокам, то достройкой своего дома, то косьбой сена для своей коровы, а то болел.

Сегодня к вечеру мы закончили покраску парт и классных досок, подправили ободранные кое-где панели, девочки протерли стекла на портретах великих писателей и ученых. Словом, программу общественных поручений, или, как говорил директор школы Николай Андреевич, программу политехнизации, мы выполнили.

Мы собрались во дворе и стали думать, чем займемся после ремонта. Ну, артисты, ясное дело, будут готовить концерт, с которым поедут по бригадам и полевым станам, юннаты привяжутся к своим делянкам, а мы? По холодку можно погонять футбол, вечером сыграть партию, другую в шахматы, побросать в корзину мяч… Но все это можно делать и без лагеря, куда нас загнали по решению родительского комитета на все лето.

— А плантацию, а сад ты забыл? — напомнила Лена Тарелкина. — Тебе там будут и шахматы и футбол.

Я сказал, что, если мы найдем себе какое-нибудь интересное и полезное дело, нас не заставят каждый день работать на совхоз. Я считал таким делом поиски могилы первых коммунаров.

— Могила одна, — возразила Лена, — а нас двадцать человек. Ну найдем ее, а дальше?

— Будем искать фамилии тех, кто в ней похоронен. Поставим им памятник со звездой наверху.

— А где ты денег возьмешь на памятник? — спросил Лисицын. — Ты думаешь, он дешево стоит. Мы своей бабушке ставили железный, так сварщик содрал с матери двадцать пять рублей.

Я сказал, что соберем металлолом, макулатуру, получим за работу в поле, внесем свои сбережения и будет у нас не двадцать пять, а все пятьдесят.

Но меня не поддержали. Металлолом и макулатуру мы собрали ранней весной, когда отправляли подарок строителям Братской ГЭС — первую высоковольтную опору. Сбережений не так уж много, да и не у каждого они есть. Мне хорошо, сказали ребята, я один в семье, и папа с мамой получают приличную зарплату. Это они, конечно, ерунду на постном масле говорили. Дело не в том, кто сколько получает и сколько детей в семье, а в желании. Если захочешь, все равно накопишь.

— И совхоз нас поддержит, — уверенно сказал я, как будто уже получил от Журавлева не только, обещание, но и деньги.

— Тогда другое дело, — просветлел Лисицын.

И все с этим согласились так, как будто денежный вопрос уже был решен.

— Тогда зачем нам ждать кого-то, — рассудила Тарелкина, перебросив тугую льняную косу через плечо. — Давайте решим по справедливости. Раз взрослые не хотят заниматься с нами походами, значит, мы предоставлены самим себе. Создадим совет красных следопытов и отправимся на поиски.

— Но мы же не говорили еще с Фаиной Ильиничной, — напомнил Саблин.

— Она собирается в дом отдыха, — сказал я.

— По-моему, она никуда не собирается, — возразила Киреева. — Она вчера моей маме сказала: на кого же я их оставлю.

— Так это еще лучше, — обрадовалась Тарелкина. — Фаину Ильиничну мы сделаем главным консультантом. Давайте скорее изберем совет и отправимся в поход.

— Да ты-то что так торопишься, — хотел я умерить ее ораторский пыл. — Ты же в танцкружке…

— Была до воскресенья. А когда от Генкиного барбоса удирала, напорола ногу. Вот посмотри, теперь нарывает.

Действительно, чуть повыше пятки на правой ноге у нее краснело большое пятно.

Я подмигнул ребятам и засомневался, как же можно с таким ранением идти в поход. Все засмеялись, и только одна Светка Киреева сделала испуганные глаза и сказала, что такие пятна бывают вовсе не от занозы, а от укуса змеи или тарантула. Мы еще громче рассмеялись, а Лена, потрогав рукой пятно на своей ноге, прошептала:

— Горит как огонь.

Светка прижала ладонь к ее лбу и еще больше перепугалась:

— У тебя жар, Лена.

Теперь мы не знали — смеяться или молчать. Может быть, действительно, Тарелкину укусила змея. Что же она не заметила сама, от чего у нее покраснела нога? Но Лена вдруг озорно закинула голову и звонко рассмеялась. Светка надулась, как будто ей незаслуженно поставили двойку.

— Других учишь быть справедливыми, — сказала она, — а сама обманываешь.

Лена извинилась и сказала, что действительно она оцарапала ногу в степи, но не так опасно, как нам кажется, и любой поход для нее вполне под силу.

Я сказал, что мы заговорились, и предложил создать не совет, а штаб красных следопытов.

— А что? — сделал важное лицо Грачев. — В этом есть смысл. У нас одни советы: совет отряда, совет дружины, педсовет… А тут — штаб! И звания новые появятся. Командир отряда, начальник штаба. Звучит?

— Звучит!

— Может, лучше оставить все, как было на кораблях? — робко предложил Лисицын.

— Нет, — категорически отверг предложение Грачев. — Что ты всю жизнь будешь к кораблю привязан? У тебя на большее фантазии не хватает? Дело новое, и пусть все будет новым.

Все согласились с Вовкой.

Тут же сбегали в пионерскую комнату, принесли тетрадь, карандаш и начали выбирать штаб отряда. Командиром я предложил избрать Генку Синицына, но меня никто не поддержал.

— Недисциплинированный индивидуалист! — четко, по слогам охарактеризовал его Грачев.

— Лентяй, ни одной парты не отремонтировал, — дополнил характеристику Саблин.

— С девчонками ругается, — не утерпела Киреева.

— И за косы дергает, как маленький, — добавила Тарелкина.

«Лена, Лена, — хотел сказать я, — ну зачем ты вспоминаешь детство. Ведь после того, как я попросил Генку, он ни разу не дернул тебя за косу». Но я испугался, что ребята вдруг засмеют меня, и сказал:

— Все это верно. Но он первый узнал о коммунарах.

— Подумаешь, Колумб какой, — загорелся Грачев. — Да я раньше его знал и то никому не говорил.

Лена удивленно моргнула своими белыми ресницами. Как, Грачев знал и молчал, даже ей ничего не сказал? Ну, знаете… Вовка понял свою ошибку и чистосердечно раскаялся в обмане.

— Командиром надо избрать Морозова, — внес предложение Саблин. — Он парень серьезный и дневник хорошо вел, когда наша эскадра шла в Братск.

— Я — за! — подняла обе руки Тарелкина. — Он почти всегда справедливо поступает.

— Правильно, Миша, — даже приподнялся с места Лисицын. — Избираем Сеню.

И тут они начали говорить вслух о том, какой я хороший. Оказывается, я и умный, и культурный, и вежливый, и маленьких не обижаю, и политинформации делаю такие же интересные, как Грачев. А то, что я дружу больше всего с Генкой, так это ошибка, которую я скоро пойму и буду дружить с Вовой или Мишей. Так они говорили до тех пор, пока Лена встала и сказала:

— Поскольку других кандидатур нет, я голосую. Кто за? Опустите. Против? Никого. Кто воздержался? Прошел единогласно.

После поздравлений, когда я немного опомнился, Грачев предложил мне:

— Теперь ты сам выбирай себе помощников.

Предлагать еще раз кандидатуру Синицына на должность заместителя я не решился. Но меня выручил Саблин. Он сказал, что при всех недостатках у Генки есть одна замечательная черта характера: он непоседа, все время чего-то ищет, выдумывает. И следовательно, его можно назначить начальником разведки красных следопытов. Я внимательно следил за выражением лиц своих товарищей. Мне казалось, что они не согласятся с Саблиным, но опасался напрасно.

— Вот это по его части, — одобрил Грачев. — Тем более, что у него теперь есть ученый пес. А собака, как известно, лучший друг и помощник человека.

Воспоминание о собаке вызвало у всех невольную улыбку.

— Утвердить, — продиктовала Лена Киреевой, которая добровольно вызвалась исполнять роль секретаря собрания.

Начальником штаба единодушно утвердили Мишу Саблина, а командирами отделений — звеньевых.

Теперь надо было наметить точные маршруты. Из географического кабинета принесли карту области, разыскали совхоз «Трудовай рассвет». А так как других хуторов и отделений совхоза на карте не оказалось, пришлось нам самим исправить этот недостаток. Выдерживая масштаб, Грачев отмерял линейкой расстояния, ставил точки и писал названия населенных пунктов. Я скептически смотрел на эту затею. Разве следопытам нужна такая карта? Нам нужна десятиверстка, как у папы в военном планшете. Только она не по нашему району составлена, а по тем местам, где вел свой взвод мой отец во время Сталинградской битвы. И я сказал, что попрошу отца помочь составить и начертить карту нашего района, а потом командиры звеньев переведут ее себе под копирку.

Отец слушал меня, не перебивая, а лишь изредка кивая головой и улыбаясь. Улыбка у моего папы теплая, светлая. Когда он улыбается, я ничего не боюсь у него попросить. А когда он приходит с работы хмурым, тогда лучше к нему не приставай с вопросами: все они ему кажутся глупыми, никчемными, и он даже не хочет забивать свою голову всякими пустяками.

В эти минуты к нему имеет подход одна мама. Она уводит его на кухню, о чем-то говорит с ним вполголоса, а когда они выходят вместе к столу, у папы уже пропадает глубокая морщина между бровями.

Но такие дни, когда папа возвращается домой рассерженным, бывают, к моему счастью, большой редкостью. Обычно он приходит с работы в ровном, благодушном настроении. Вот в таком, как сегодня. И мне приятно рассказывать ему о своих друзьях, о наших задумках. Меня прямо подмывает передать весь наш сбор в лицах. Отец слушает, соглашается и улыбается. Когда я спросил о главном, он поднялся, достал из шифоньера старый кожаный планшет с целлулоидной пленкой внутри (этот планшет ему подарил военный друг-летчик), и двумя пальцами аккуратно вынул из-под нее потертую на сгибах и углах карту-десятиверстку. Разложив ее на столе, отец бережно разглаживал карту. Если бы кто знал, как я люблю эти минуты, а иногда и часы, проведенные рядом с отцом у этой карты. На ней десятки квадратиков, кружков, разноцветных линий, букв, знаков, просто стрелок и черточек И за каждым штрихом у папы случай, за каждым названием — его друзья и те, кто погиб, и те, которые живы.

— Так говоришь, вам такую же и не иначе?

— Ага. Чтобы на ней, как на твоей — все-все.

— Да нет, Семен Михайлович, так у нас с вами не получится. Для чего вам, к примеру, вот эти доты?

— А тебе они для чего?

— Мне как память. Это первые объекты, которые я построил на земле. Долговременные огневые точки. — Он задумался о чем-то невеселом и добавил: — Только они недолго простояли. Фашисты в клочья их разнесли и гусеницами разутюжили.

— Пап, а вот эти значки что обозначают?

— Они вам тоже не нужны. Это минное поле. На нем погиб мой друг Женя Кузин. Было ему в то время, как и мне, восемнадцать. Мы только что окончили строительный техникум и добровольцами ушли в армию.

Я уже не один раз слышал рассказ о Жене Кузине, веселом рыжеволосом парне, который погиб на минном поле, отвлекая немцев от нашей разведки. Но и на этот раз я не перебиваю отца, слушаю как будто впервые.

— Вам вот что нужно: овраги, балки, лесополосы, мосты, колодцы, дороги, развилки. Одним словом, все, кроме военных знаков.

Как же так, кроме военных? Мы тоже будем искать людей, которые воевали. Пусть не в Отечественную, а в гражданскую войну. Но отец сказал, что на карту надо нанести лишь постоянные знаки, а остальные появятся, когда начнется поход.

Мы взяли лист чертежной бумаги, прикрепили его кнопками к столу, и отец напевая про полковое знамя, с которым они прошли полсвета и если надо — повторят, начал наносить на будущую карту едва заметные условные обозначения. Вот появились квадратики — кварталы центральной усадьбы. На одном конце наша школа с фруктовым садом и спортплощадкой, на противоположном — больница.

С севера на юг протянулась балка, через которую третий год строят большой железобетонный мост. В истоке балки плотина и маленький пруд, куда гоняют на водопой коров. А вот и животноводческий городок с силосной и водонапорной башнями.

От поселка дорога побежала на восток к четвертому отделению. Дважды она пересекала овраг, протянулась вдоль лесополосы, поднялась на дамбу лимана, миновала ремонтную мастерскую и прошла по единственной улице хутора Любимовского.

Вторая дорога через степной простор стрелой пролетела мимо сада и уперлась в хутор Бершанский. Недалеко от него были пруд и небольшая березовая роща.

Третья дорога долго шла параллельно линии телефонной связи и, миновав Старый хутор, затерянный в в лощине, выходила к третьему отделению совхоза, хутору Лесному, хотя там ни одного дерева (кроме фруктовых во дворах) не росло. Главный грейдер соединял центральную усадьбу через второе отделение с районным центром и железнодорожной станцией.

Когда с картой было покончено, мы позвали бабушку, и она начала вспоминать, кого из старых людей на хуторах знает. Сама бабушка о них ничего не могла рассказать, потому что приехала сюда с мужем незадолго до войны.

— Был бы дедушка живой, — вздохнула она, — он бы тебе, голубчик, понарассказывал и про коммунаров и про коммунистов. А я только помню кое-кого из тех стариков, что к нему в партком и на дом приходили. Вот в Любимовском живет Аликов Алексей Матвеевич. Ты, Миша, должен его знать. Высокий такой, стройный казак. Да он еще в прошлом году чуть не утоп в балке, когда сноху вез рожать. Сноха у него Люба. Знаешь, миловидная такая, птичница. Ну, как же не знаешь? Когда вы птичник строили, она еще на тебя Журавлеву жаловалась… Сынок у нее родился. Витей нарекли.

Если бабушка будет столько времени говорить о каждом нужном нам человеке, мне не хватит всей ночи, а может, и целой недели. Нам что требуется? Фамилия, имя, отчество и где он живет.

А бабушка между тем с увлечением рассказывала уже не мне, а папе о том, как хорошо на четвертом отделении отмечают день рождения нового гражданина совхоза, какие подарки преподносят отцу и матери, новорожденному вручают красную книжечку.

Я уже начинаю засыпать, когда слышу новую фамилию.

— Куликов Сергей Сергеевич.

И снова идет подробный рассказ о том, что это не тот Куликов, который работает трактористом, а тот, который в прошлом году ушел на пенсию со склада. И как только он передал дела другому кладовщику Петьке Анисимову, так тот запил запоем и растащил половину добра. И его за это осудили, а у него осталась жена с двумя малолетками на руках. Вот до чего доводит водка. И куда это смотрит государство, и почему оно не запретит торговлю этим ядом. Вот в других странах, говорят, есть такие законы, которые строго наказывают пьянчужек. Или вон какие-то индейцы совсем не пьют вина.

— Мамаша, — перебивает ее наконец папа, — вы лучше про Куликова или про другого старожила расскажите, а про водку мы сами знаем.

Бабушка обиженно поджимает губы и нравоучительно замечает:

— Ох и не любишь ты, Миша, про зелье разговор. А отчего? Оттого, что сам не воздерживаешься.

Отец начинает нервничать. Левая щека у него дернулась, и на подбородке резче выделяется ямочка. Он достает пачку сигарет и, несмотря на запрет, закуривает в комнате.

— А ты не серчай, сынок, — будто мягко, но очень колюче продолжает бабушка. — Это я так, к слову. Пойди на крыльцо покури. А то тут не продохнешь. Так вот, милый, — обращается она теперь ко мне. — Этот Сергей Сергеевич большой честности человек. Настоящий партиец, каким Ленин велел быть. Потому его к складу и приставили. Знали: с голоду помрет, но народного грамма не возьмет. Помню был однажды такой случай…

Я не выдерживаю и, положив голову на руки, слушаю только до того места, где Сергей Сергеевич, закрывшись в амбаре, обещает грабителям просидеть там остаток своей жизни…

— Ты что, спишь? — спрашивает меня мама, расталкивая.

— Да нет, — оправдываюсь я, широко раскрывая глаза, — просто прилег, так удобнее слушать.

Узнав, чем я интересуюсь, мама попросила:

— Ты ему лучше про Редькина расскажи.

Вошедший в это время отец, услышав фамилию Редькина, громко рассмеялся. Он уже знал эту историю и тоже присоединился к маминой просьбе.

— А что про него сказывать-то, — нахмурила седые брови бабушка. — Ничего смешного. Ну запиши: Редькин Маркел Аникеевич. Живет он теперь в городе, у дочки. Дочка у него умница, кандидат куда-то, в институте работает. А вот сыном его господь обидел. Было это вскорости после войны. Вернулся Николай, сын Маркела, с фронта и поступил работать в милицию, участковым. Время тогда было тяжкое, землица хлебушка мало родила. Да и то сказать по правде, как же она могла рожать, коли ее не пахали, а так, лущили только.

— Да ты про Редькина, мама, — поторопила бабушку мама, заранее смеясь.

Бабушка недовольно взглянула на свою дочь, но замечания не сделала, а продолжала:

— Идет Редькин однажды утречком из города мимо поля. Смотрит, а там люди какие-то колосья срывают, растирают их на ладони, а зерно в мешочки ссыпают.

Подбегает к ним Редькин и кричит: «Ах вы такие, сякие, немазаные. Зерно воруете. Вот я вас сей же час доставлю в отделение». И наган на них для страху. Те люди объясняют ему: «Мы, мол, не воры, а ученый народ, апробаторы». А Редькин им: «Ишь ты, акробаты нашлись до чужих полей». Так с мешочками и увел их в милицию. Ну там разобрались, выяснили, что действительно они апробаторы, перед уборкой узнавали сколько совхоз должен сдать хлеба государству. Для того и срывали на каждом метре колоски. Отругал начальник Редькина и отпустил домой.

Приходит он смурной пуще тучи осенней, а отец ему похлебки наливает. Опустил сын ложку в тарелку, глядь, пшеница: «Откуда?» — спрашивает. «Да ты ешь, сынок», — отвечает. «Где вы взяли пшеницу, гражданин Редькин?» Заругался на него Маркел Аникеевич и говорит: «Один знакомый кладовщик дал килограмма три, чтобы мы с тобой подкрепились». Отложил Редькин ложку, надел фуражку и приказывает: «Пройдемте со мной, гражданин Редькин». Отец так и сяк, и уговорами и угрозами: ничего не помогает. Глядь, а сын уже и наган держит. Делать нечего, оделся старик и пошел.

В милиции дежурный допросил отца, записал фамилию и пошел доложить начальнику, а тот не Маркела вызвал, а сына. Про что они там говорили, я не знаю, только вышел он от начальника уже не милиционером. А Маркелу начальник посочувствовал: «Мало вы его в детстве ремнем учили».

С тех пор оба они и уехали из совхоза. Отец к дочери, а сын завербовался куда-то.

— Анекдот! — весело смеялись отец с матерью.

Последней я записал фамилию Терентия Захаровича, дедушки Лены Тарелкиной, и узнал, почему у нее такая необычная фамилия. Когда дедушка Терентия Захаровича был еще не дедушкой, а простым парнем, поехал он в город на ярмарку, продал телку и привез в хутор полдюжины фаянсовых тарелок. Ни у кого, даже у богатеев, не водились тарелки: все из одной чашки ели, а тут — на тебе — невидаль. Так деда прозвали Тарелкой, а детей его и внуков записали в церковной книге Тарелкиными. Хотя до этого случая была у него какая-то другая фамилия.

Вместе с папой мы разбили список на четыре группы, я прикинул, кого куда можно завтра послать и, засыпая, пожалел, что Генка так и не зашел и не знает ничего о сборе отряда и начале экспедиции.