Мамина прохладная рука коснулась моей щеки, и я сразу открыл глаза. Не увидев привычного солнечного зайчика на стенке, я удивился: неужели рано, но, глянув в окно, понял, что утро наступило давно. Просто хмурые тучи закрыли солнце и грозились обрушить на землю потоки ливня.

— Я уже к Макеичу за веревками сбегала, — сказала мама, протягивая мне майку.

— И не вздумай в безрукавке идти, — подошла бабушка. — На дворе вон как прохладно, простынешь, а кому с тобой маяться? Мне. И к колодцу не ходи умываться. Давай я тебе в избе полью из кружки.

Я начал отказываться от навязчивых бабушкиных услуг, но мама заговорщически подмигнула мне: мол, соглашайся, не теряй время попусту, спешить надо. Мне пришлось кое-как поплескать воду на лицо и шею и надеть носки, рубашку, пиджачок и чувяки.

— Теперь собирай ребят и подходите к конторе. Может быть, мне удастся машину выпросить, — сказала мама, взваливая на плечи мешок с веревками.

Я хотел ей помочь, но она и слушать не пожелала. Я побежал в школу, опасливо оглядывая темнеющее небо. Вдруг ребята испугаются дождя, не поедут на поле? Достал ключ из-за наличника, вошел в пионерскую комнату, взял горн и, став на крыльце, несколько раз протрубил большой сбор.

Первыми прибежали Миша Саблин и пятиклассник Паша Лисицын. Узнав, в чем дело, они вынесли еще один горн и барабан, и мы втроем устроили такую побудку, какой еще не слышал поселок за все каникулы.

Как ни удивительно, но раньше других на наши звуки прибежала Фаина Ильинична. Она была в халате и в косынке, из-под которой, как шишки, выпирали железные бигуди. Еще издали она замахала отчаянно руками.

— С ума, что ли, вы сошли, — начала она нас отчитывать. — Сегодня же воскресенье!

Странная Фаина Ильинична. Как будто она не знает, что в совхозе, когда начинается уборка, никаких воскресений не бывает. Хлеб же не будет ждать. Правда, она приехала к нам лишь перед началом прошлого учебного года. Это в какой-то мере оправдывает ее, но все-таки лучше бы она вместо нотации спросила, почему мы решили в выходной дать сигнал большого сбора? По крайней мере, она сама любит говорить нам так: не знаешь, опроси. Видно, учить других этому легче, чем делать самому.

Мы нехотя прекратили побудку и стали покорно слушать обвинения. Когда пыл Фаины Ильиничны иссяк, я рассказал ей, почему мы собираем весь лагерь. Окруженная шумной ватагой пионеров, она нетерпеливо дослушала меня, запахнула халат и сказала:

— Все равно ты должен был прийти ко мне: поставить в известность, а не самовольничать. Весь поселок перепугали. Я думала: пожар.

Ребята засмеялись и начали уговаривать учительницу, чтобы она разрешила всем быстрее отправиться в поход.

— А вдруг пойдет дождь, — сказала Фаина Ильинична, зябко кутаясь в халат. — Вас промочит, просквозит…

— Да нет! Не промочит! Не просквозит! — понеслось в ответ со всех сторон.

Наконец, на лице учительницы появилась улыбка, и Фаина Ильинична, попросила:

— Света, сходи к тете Дусе, скажи, чтобы она сварила нам обед и привезла в поле. А вы, девочки, останетесь ей помочь, — распорядилась она, обращаясь к звену пятиклассников. — Ну, ребята, вы тут готовьтесь, а я быстро переоденусь и приду.

— Вот хитрая, — сказал Лисицын, когда учительница торопливо вышла со двора. — Самой надо одеться и букли раскрутить, а она нам говорит «готовьтесь». Сказала бы просто: подождите меня…

Миша Саблин спокойно повернул рыжую голову Лисицына вправо, влево, потом опять вправо, как будто он вращал глобус, разыскивая на нем какой-то остров! И, не найдя его, внушительно спросил:

— Значит, ты готов?

— На сто процентов, — похвастал Паша.

— Умывался?

— А зачем? Все равно весь запылишься. А потом, — Паша посмотрел на небо, — дождь будет, всех умоет.

— Не остри, — вмешался в их беседу Грачев. — Не отнимай время у себя и у других. Цени каждую минуту. Минута, знаешь, что она такое?

— Знаю, — самоуверенно ответил Лисицын. — Минута это та самая, из которой складываются часы.

Все вокруг рассмеялись, а Вовка уточнил:

— Вот именно, «та самая, из которой».

Все рассмеялись еще громче. А я подумал, что смешного тут ничего нет. Дождь на носу, и жук-кузька на опытном поле поедает пшеницу, мама ждет нас возле конторы, а мы тут прохлаждаемся. Но никто не заметил моего волнения и осуждающего взгляда, и все по-прежнему смеялись, а Вовка, которому дай только повод, самовлюбленно продолжал поучать пятиклассника.

— Так вот, старик, мы выяснили, что ты абсолютно не готов к учебе в пятом классе и педагогический совет школы допустил серьезную ошибку, не оставив тебя еще на год в четвертом классе.

Лисицыну не понравилась эта шутка, он нахмурился, как небо, и спросил:

— А ты все знаешь?

— Я знаю даже то, — поднял гордо лицо Вовка, — что ты успел забыть.

— Это что же, например? — все больше хмурился Лисицын.

— Не надо уточнять, — покровительственно похлопал его по плечу Генка. — Это будет уже два ноль в мою пользу.

В это время пришла Света и сказала, что тетя Дуся не может варить обед, племянник приехал из армии и сегодня у нее законный выходной и мало ли кому что взбредет в голову, а самое главное, у нее от этого колготного лагеря голова кругом идет, и она не чает, когда ее переведут на кухню полевого стана. В общем, нам стало ясно одно, что все мы останемся сегодня без обеда, а по какой из причин, это уже не так важно. Но и этот отказ не испортил настроения. Подумаешь, один раз не пообедать. Тем более, что ключ от кладовки тетя Дуся отдала Светке и мы могли взять сухой паек.

— Нет, нет, — протестующе поднял руку Грачев, — Почему мы должны нарушать режим питания? Главное для нас что? Солнце, воздух и еда! Я не согласен и предлагаю назначить кашевара и его помощников из лучших учеников тети Дуси.

Под общее оживление все приняли Вовкино предложение, но когда стали конкретно называть имена поваров, никто не соглашался оставаться в поселке, все рвались в поле.

После этого настроение у меня поднялось. Показалось, что небо даже просветлело и солнышко настойчиво пробилось сквозь плотные облака.

Наконец пришла Фаина Ильинична. Она была одета в тренировочный темно-синий костюм и белые полукеды. На голове у нее красовалась капроновая панама. Под мышкой она держала небольшую сумочку из пластика, в которой лежал плащ болонья. Сейчас учительница была совсем не похожа на нашего воспитателя, а на девочку-старшеклассницу. И такая она нам очень понравилась.

— Вот я и готова, — оглядела она нас и весело улыбнулась. Я увидел две ямочки на ее белом лице. «Ой, — шепнула сзади Лена Тарелкина, — какая красивая наша Фаина». Значит, не один я обратил внимание на изменения в учительнице. Я подумал, что в детстве Фаина Ильинична была похожей на Тарелкину.

— Что ж, друзья, в путь? А где тетя Дуся? — спросила учительница, заглянув под пустующий навес летней кухни. Света Киреева, как из пулемета, прострочила свое печальное сообщение. Мы все согласны остаться сегодня без обеда. Но Фаина Ильинична не разделила нашего жертвоприношения. Лицо ее сразу утратило веселость и стало точно таким, каким мы привыкли видеть его при плохих ответах на уроках русского языка и литературы.

— Безобразие! — возмутилась учительница. — Мы ей надоели. Она не чает, когда отвяжется от нас…

Она замолчала и, подумав о чем-то, сказала уже не так сердито:

— Хорошо, обойдемся без такой поварихи. Правильно я говорю?

— Правильно! — хором ответил отряд. Каждый из нас в душе надеялся, что вот теперь-то она даст команду построиться в колонну по звеньям и отправиться в путь, но Фаина Ильинична сказала:

— Кто из вас умеет готовить обед?

Если бы она спросила об этом до предложения Грачева, может быть, такие дураки нашлись, но теперь, когда каждый знал, чем это пахнет, выяснилось, что мы все бездарные кулинары и даже чистить картофель не умеем и дома нас близко не подпускают к печке. Но Фаину Ильиничну наше признание не обескуражило. Она за эти дни уже изучила, кто и чем может заниматься. И потом, тетя Дуся не раз хвалила то одну, то другую помощницу. Взвесив, все это, учительница сказала, что готовить обед будет звено Киреевой.

У девчонок от обиды даже слезы заблестели на глазах. А нам стало как-то неудобно, как будто мы были виноваты в том, что их оставляют на кухне.

Грачев подошел к Фаине Ильиничне и ласково, прямо подхалимски спросил:

— Фаина Ильинична, когда вы учились в институте, ели печеную картошку?

У Фаины Ильиничны сразу заблестели глаза, и она стала смотреть куда-то через наши головы. Я тоже посмотрел туда, но, кроме молодого сада и хмурого неба, там ничего не было. Я догадался: она вспоминает туристские походы, костры на привалах, песни, ночевки под звездами.

— Конечно, Вова, мне приходилось есть печеную картошку. Мы даже песню пели:

Но к чему это ты про мое студенчество?

Вовка даже зажмурился и чмокнул языком:

— Мне так захотелось печеной картошки.

Фаина Ильинична сразу рассмеялась, обняла Вовку и весело сказала:

— Ах ты хитрец, ах ты мой дипломат. Вы поняли, что предлагает Грачев? — спросила нас учительница. — Он предлагает приготовить обед прямо в поле.

— Ура! — запищало Светкино звено.

Их поддержали все остальные.

В одну минуту из кладовки были вытащены пачки концентратов, килограммов десять картофеля, бутылка постного масла, пачка соли, луковицы. Из дровяного склада мы взяли поленья, достали котел. Весь груз был распределен между мальчишками.

Мне казалось, что сборы длились вечность, но когда я взглянул на часы учительницы, оказалось, на все ушло около двадцати минут.

— Миша, — командовала Фаина Ильинична, — принеси знамя! Стройтесь, ребята. Становись, Саблин, в голову. Паша, бери барабан. Сеня, не забудь горн. Готовы? Шагом марш! Вова, запевай.

Грачев вскинул свою светловолосую голову и звонким тенором начал:

В это время Лисицын, едва касаясь, палочками барабана выбил музыкальную дробь, а вся колонна подхватила две последние строчки куплета.

Так с песней о веселом барабанщике мы и подошли к конторе. Там уже стоял грузовик, и мама с шофером укладывала в кузове веревки и переносные опрыскиватели.

— Всех за один рейс не увезу, — предупредил шофер Федор Федорович Синицын, отец моего друга. Он осмотрел всю колонну и спросил у меня:

— А где мой?

Мне было неловко при всех раскрывать Генкину очередную тайну, и я ничего не смог придумать лучшего, как неопределенно махнуть рукой:

— Он там. У него дело.

Хорошо, что в это время Фаина Ильинична с моей мамой обсуждала какие-то вопросы и не слышала нашего разговора.

— Какое же это у него такое важное дело? — наклонился ко мне Федор Федорович.

— Я вам потом объясню, — решил я отложить этот разговор, увидев, что к нам направляется учительница. Отец Синицына кивком согласился со мной и скомандовал:

— Ну, Фаина Ильинична, сажайте девочек и кладите провизию. А вы, орлы, — обратился он к мальчишкам, — не ждите меня, а идите пешком. Я вас на дороге подберу.

Но Фаина Ильинична не согласилась с шофером. Она сказала, что пусть сначала едут мальчики и агроном товарищ Морозова, то есть моя мама.

— Вроде не по-джентльменски получается, — уперся Федор Федорович.

— Ничего, мы не леди, не обидимся, — обескуражила его своей улыбкой учительница. И тут же пояснила свою мысль: — Пусть ребята там все приготовят. С нами останется только Вова Грачев.

Удивленный Вовка покорно развел руками.

— Запевать будешь. Голос у тебя замечательный.

— Ну, дык, Лобертино Ролетти, — попытался съехидничать Лисицын.

— Сам ты Лобертино, — прижала пальцем его курносую пипку учительница. — Робертино Лоретта. — Ясно? Ну, полезай в кузов.

Смущенный Паша не заставил себя ждать. Он одним махом с колеса перепрыгнул через борт и протянул руки, подхватывая поленья…

Мама тоже села в кузов, отказавшись ехать в кабине. Она объяснила, что у нее там стоят препараты и как бы ребята чего-нибудь с ними не сделали. Тогда Синицын пригласил меня. Я не стал отнекиваться, потому что понял, зачем понадоблюсь ему в кабине: он хочет узнать от меня, где его сын.

Как только, провожаемые криками девчонок, мы выехали на грейдер, Федор Федорович спросил:

— Так где Генка? Мать говорит, вчера не был в лагере, сегодня его нет. Что он там выдумал? Давай, как на духу.

Я рассказал отцу Синицына о злополучном коржике, о горластой вредной тетке, милиционере и об обещании Фаины Ильиничны посвятить Генке очередную линейку. Но тут же успокоил его, что Генка не явился не потому, что ему было страшно идти на линейку, а просто Синицын уточнял что-то насчет коммунаров.

— Так я ж ему об этом рассказывал, — перебил меня Федор Федорович.

— Правильно, — согласился я. — Он и говорит, что вы рассказывали, еще и милиционер ему говорил. Вот он и ходил уточнять что-то.

— И сегодня опять уточняет? — усмехнулся Генкин отец, и я понял, что он ничего не знает о Леопарде и о мечте сына подготовить из этого пса настоящую ищейку, такую, как Мухтар. Как мне тут нужно поступить, я не знал и ничего не мог придумать. Но если я долго буду молчать, Федор Федорович догадается, что я что-то придумываю.

— Кто уточняет? — наивно переспросил я.

— Генка, говорю, и сегодня уточняет?

— А-а, — протянул я, стараясь выиграть время, с надеждой глядя вперед: скоро, что ли, появится поле? Но до того места, куда нас везли, было еще не близко, и мне пришлось отвечать. — А что вы думаете, дядя Федя, узнать все как следует — это знаете как трудно…

Я объяснил, что у нас в лагере составлен план. По нему мы скоро поедем в краеведческий музей, встретимся там с ветеранами гражданской войны. Послушаем их рассказы, а потом сами начнем искать.

— Вы — народ ученый. Вам, конечно, видней, — сказал Синицын. — И учительница у вас вон какая грамотная да красивая. Но я бы не с того начинал. Для начала разослал бы я вас по всем хуторам, чтоб встретились вы с ветеранами. Не в музее, в мягких креслах, а прямо в степи, возле старых окопов. Чтоб от каждого слова порохом пахло. Записали бы все эти рассказы, собрались вместе, прочитали свои дневники. И сразу картина перед глазами. А потом уж, чтоб уточнить, можно и в музей съездить.

Федор Федорович выбросил папиросу в окно, поправил кепку, надвигая козырек на самые брови, и сказал:

— Солнышко пробивается. Это к лучшему, а то я уж к дождю приготовился. Дождь нам теперь ни с какой стороны ни в кон.

Он посмотрел на небо и добавил:

— А может, он и завернет к нам. Вон, смотри льет, у соседей.

— Как вы думаете, дядя Федя, дождь не смоет этих жуков?

— Нет, Сеня, — твердо сказал Синицын. — Этих паразитов только правильная агротехника уничтожит.

Я не знал, какая в совхозе агротехника: правильная или неправильная, но мне стало ясно, что взрослые делают не так, как надо. Только потому и появился жук-кузька.

— Земля нас кормит, а мы эту кормилицу мучаем.

— А зачем же вы ее мучаете?

— Ты об этом лучше свою мамашу спроси, — уклонился Синицын от ответа. — Она у тебя ученый агроном, ей и карты в руки.

— Ну а все-таки?

— Все-таки? — вздохнул он. — Вот ты, например, любишь поесть, попить. Так и земля. А мы чем ее поим-кормим? Пока ничем. Надеемся на небо. — Федор Федорович потянул на себя тормоз и сказал:

— Кончай политинформацию. Вылазь, приехали, — он встал на подножку и скомандовал:

— Шевелись, орлы! Мне еще подкрепление надо подбросить.

Все продовольствие и дрова мы сложили в одну кучу, пиджаки — в другую. Миша принялся помогать маме заправлять опрыскиватели, а мы разматывать веревки. Когда мы с Лисицыным, взяв веревку, побежали к полю, мама остановила нас и сказала, что надо заходить с подветренной стороны.

— А этот край совсем не трогайте, — предупредила она нас. — Здесь я попробую применить новое средство.

Я посмотрел на опытное поле. Оно было в сотни раз больше нашего пруда. «Эх, Генка, Генка, — подумал я. — Ничего бы мы с тобой вдвоем тут, конечно, не сделали».

Мама сказала, куда кому встать, и мы, натягивая веревку, вошли в густые упругие волны золотистой пшеницы. С первых шагов мы увидели на колосьях и стеблях темно-серые пятна. Они мирно покачивались на хлебе. И казались безобидными, но когда мы сняли руками несколько жуков и разглядели их на своих ладонях, мурашки забегали по нашей коже. Жуки противно шевелили лапами, жадно открывали рот, стараясь вцепиться в кожу ладони. Мы брезгливо сбросили их и вдавили ногами в землю.

Веревка, шурша, ползла по колосьям, сбивая жуков. Они, как желуди при сильном ветре, сыпались на землю.

Мы успели пройти одну делянку, когда грузовик привез девчонок. К моему удивлению вместе с ними приехал и Генка.

— Сенька, иди сюда! — позвал он меня, придерживая вчерашнего Леопарда. По сумрачному лицу друга я не мог точно определить, что произошло: то ли его опыты с будущей ищейкой закончились неудачей, то ли ему уже досталось от отца? Но когда мы отошли в сторону, Генка сердито посоветовал:

— Взгляни, кого мы купили у этого типа.

Только тут я начал пристально рассматривать собаку. Один глаз у нее был закрыт, верхняя губа рассечена так, что из-за нее была видна чернота вместо зуба. В довершение ко всему на шее и спине Леопарда шерсть кое-где была выдрана клочьями.

— Урод? — спросил я, опуская на землю трусливо съежившегося пса.

— Изуродовали. Хотели, чтоб злее был. — Генка опустился на корточки и ласково погладил собаку.

— Ничего, мы еще себя покажем, — заговорил он, обращаясь к собаке. — Правда, Леопардик?

Услышав свое имя, произнесенное совсем необычно, собака потянулась мордой к Генкиному лицу и издала подобие радостного визга.

— Видал, какой умный? — еще больше оживился Генка. — Все понимает, вот только говорить не умеет. А так, ну, ты знаешь, что ни скажу, все с полуслова понимает.

Все уже сошли с машины. Одни слушали объяснение моей мамы, другие вместе с Фаиной Ильиничной и Мишей Саблиным налаживали походную кухню. Федор Федорович, захлопнув капот, подошел к нам и насмешливо спросил, протягивая ногу в сторону собаки:

— Этот, что ли, будет помогать вам?

Леопард, зло сверкнув единственным глазом, ощерил изуродованную пасть и коротко рыкнул.

— Ишь ты, с характером, — удивился Федор Федорович, убирая ногу. — Где же ты такого красавца подобрал?

— У Прыща. Не подобрал. Мы купили.

— И за сколько же, если не секрет?

— За три рубля.

Федор Федорович задумчиво подкрутил ус и сказал, что если он, его сын, не знает, куда деньги девать, то он, его отец, не даст ему больше ни копейки. И если он, его сын, не знает чем заняться, кроме собаки, то он, его отец, купит завтра поросенка к тому десятку уток, и Генка будет их кормить и поить.

— А пса этого подари сторожу на ток, — приказал Федор Федорович.

— Да это не моя, Сенькина, — соврал Генка.

Генкин отец вроде подобрел, даже улыбнулся, подкрутил снова ус и пошел к моей матери.

— Поздравляю вас, Зоя Яковлевна, с прибавлением живности в вашем дворе. Обогащаетесь потихоньку от соседей.

Мама, видя ухмыляющуюся физиономию шофера, не приняла всерьез его замечание. И, взглянув в нашу сторону, поняв, о ком идет речь, сама стала такой же добродушно-насмешливой:

— Не одним же вам обогащаться, Федор Федорович. Кому уточки, а кому и собаки. Тоже ведь животное.

Я понимал, почему мама разговаривает именно таким тоном с отцом Генки. Ведь она знает, что собаку купил не я.

— Вы напрасно отказываетесь, — продолжала мама. — Кто же будет ваше добро стеречь. Оно у вас с каждым днем растет.

— Ну ладно, — не желая продолжать беседу, сказал Синицын, — пошутили и хватит. Так когда за вами приезжать, к вечеру, а может, к обеду?

— Лучше к вечеру. Как, Фаина Ильинична?

— Да, часикам к пяти.

— Счастливо оставаться, — приподнял кепку Синицын и забрался в кабину.

Мальчишки, которые видели, как встретил Леопард подход Федора Федоровича, не решились приблизиться к собаке меньше, чем на длину цепочки, которую Генка, по-моему, снял со старинных часов.

Почти каждый мальчишка нашего поселка знал, что во дворе Хамугиных еще неизвестно кто злее: собаки или хозяева. Поэтому теперь они, видя перед собой представителя этого двора, с любопытством топтались вокруг до тех пор, пока Фаина Ильинична не напомнила нам, для какой цели мы приехали.

— Во всяком случае, — подчеркнула она, презрительно осмотрев пса, — не для знакомства с достоинствами нового увлечения Синицына.

— А куда же я ее дену? — искренне удивился Генка, когда учительница предложила ему взяться за конец веревки и в паре с Грачевым пойти прочистить участок.

— Привяжи к себе, — без усмешки посоветовала Фаина Ильинична. — Иначе она кого-нибудь укусит.

— Нет, нет, я не согласен, — с серьезным видом возразил Грачев. — Укусит, а потом ходи на уколы. Лучше пусть он привяжет своего одноглазого пирата к столбу около грейдера. Все равно его никто не украдет.

— Он не Пират, а Леопард, — поправил его Генка. — К столбу идти очень далеко. Фаина Ильинична, дайте мне какую-нибудь другую работу.

— Какую же, например?

— Ну, например, я буду охранять.

— Что охранять?

— Ваши вещи, кухню.

Фаина Ильинична вздохнула и развела руками.

— Ох, горе… И зачем ты только приехал?

— Да мне отец приказал, — чистосердечно признался Генка. — А так я бы сегодня не приехал. Вот завтра, пожалуйста.

Учительница с сожалением посмотрела на своего питомца и его собаку, которая косила единственным глазом на говорившего и изредка рычала.

— Ладно уж, ступай к девчонкам, а псу прикажи, чтобы лежал смирно.

Генка радостно рванул цепочку. Леопард взвизгнул и, припадая на левую лапу, потрусил за хозяином. Мы с Грачевым последними вышли на поле. Ребята, растянувшись на километр, по-бурлацки тащили длинные веревки.

Над полем стоял ровный шорох и гул голосов. От веревок пшеничное поле, будто море, колыхалось волнами. Колосья то пригибались низко к земле, то, как стрелы, пущенные с тетивы, выпрямлялись. А жуки, сброшенные на землю, противно переворачиваются со спины на брюхо, стараются зарыться в пахоту, уползти по стеблю вверх. Да не тут-то было. Наши ботинки настигают их и безжалостно вдавливают в землю.

От усердия наши ноги отяжелели, словно казанки, налитые свинцом, а руки одеревянели и не хотели держать конец веревки. Но мы крепимся. Насколько нас еще хватит — никому неизвестно. Нас выручает Фаина Ильинична. Она почти всегда знает, как поддержать наш дух. Фаина Ильинична командует:

— Грачев! Запевай!

— Какую? — спросил Вова.

— Любую!

Грачев, напрягаясь от двойной натуги, запел старинную песню бурлаков. Слов ее никто из нас не знает, но припев поддерживаем дружно:

И когда мы ушли далеко от края поля, возле кухни раздался девичий визг и отчаянный крик Синицына. Первой к походной кухне бросилась Фаина Ильинична. За ней все остальные. Напрасно учительница велела нам оставаться на месте и продолжать работу. Какая уж тут работа, когда товарищи в беде. Все бежали, перегоняя друг друга. В это время Фаина Ильинична напоминала мне командира, который не в состоянии остановить свое отступающее в панике войско.

Добежав до костра, мы увидели опрокинутый на бок закопченный котел, девчонок, убежавших за целый километр, и Генку, удиравшего от Леопарда. В зубах собака держала что-то темное. Понятно, мы рванулись к ним.

— Не подходите! — умоляли нас издалека поварихи. — Не подходите! У нее бомба!

Мы все шарахнулись от костра в разные стороны.

— Брось! — в отчаянии вопил Синицын, стремясь убежать от настигающей его собаки. — Брось! Я тебе покажу, как не слушаться. Ловите ее! — призывал всех на помощь Генка. — Окружайте! Это не бомба, — успокоил он нас, — это граната!

Сначала мы все двинулись кольцом на собаку, но, услышав последние слова хозяина, остановились в замешательстве. А Генка, уже выбиваясь из сил, умолял Леопарда:

— Остановись! Брось! Ну, пожалуйста!

Но собака, будто кем-то подхлестываемая, и не думала выпускать из пасти гранату. Вслед за Фаиной Ильиничной мы стали хором советовать Генке бежать домой. А он, как очумелый, кинулся в нашу сторону. Нас словно ветром сдуло. Наконец у Генки подкосились ноги, и он упал в канавку. Мы тоже все прилегли и присели, ожидая страшного взрыва. Вот Леопард подбежал к хозяину.

Мы все притихли и ждем. Я посмотрел на Фаину Ильиничну: она белее мела. Отыскал глазом маму. Она стоит возле костра, прижав руки к груди. Фаина Ильинична направляется к Генке. Но в это время вспыхнул ослепительный свет, и по степи разнесся грохочущий взрыв. От испуга я даже закрыл глаза. Сейчас на нас полетят комья земли. И вот они посыпались, но почему-то очень мягкие и, кажется, мокрые. Я открыл глаза. Белесая пелена дождя затянула все вокруг. Над головой снова раздался грохот грома.

— Спасайте вещи! — крикнула Фаина Ильинична. — Возьмите мой плащ.

Все одновременно бросились к костру.

Генка тоже поднялся — Леопард за ним. Фаина Ильинична приказала Синицыну снова лечь.

Теплый крупный дождь лил, как из пожарной кишки. Одежда наша, как промокашка, впитывала в себя влагу, покрываясь темными пятнами.

— Раздевайтесь! — скомандовала Фаина Ильинична. — Сложите все в одну кучу, под брезент. Плащом накройте хлеб и дрова.

Мы сбросили с себя пиджаки, рубашки, платья, обувь и, сложив в одну кучу, накрыли ее куском брезента, который служил нам столом. Оставшись в одних трусах, весь отряд с визгом и плясками бегал по степи, только две женщины, несколько девчонок да Генка с собакой не разделяли нашего веселья и, присмирев, ожидали, когда же дождевые тучи уплывут дальше и очистят небо от серой мглы.

Минут через десять лучи солнца пробили облака и повесили над нами многоцветную радугу. Вместе с облаками она постепенно уплывала к поселку. И вот уже тучи грохотали над крышами поселка, а над опытным полем сияло только что умытое солнышко.

После дождя все почувствовали, что сильно проголодались, и невольно потянулись к лежащему на боку котлу. Желтовато-белесое месиво, которое не так давно было пшенным супом или кашей, вылилось через край на золу и землю, а оставшееся в котле запеклось до цвета пережженного сахара.

— Оставьте мне, — взмолился из своего убежища Синицын, увидев возню около котла.

— Отдайте ему все, — под веселый смех предложил Грачев. — Он больше других пострадал. Миша, отнеси ему котел.

Саблин, как штангист перед ответственным броском, взял дужки котла и поднял его до колен, но, сделав несколько шагов, остановился и попросил:

— Помогите кто-нибудь.

Сначала мы подумали, что Саблин испугался подходить к опасной зоне, но потом я вспомнил: котел-то чугунный, намучился однажды, когда чистил его. Я побежал помогать Мише. На всякий случай предупредил Синицына:

— Ты держи своего волкодава.

Сзади все засмеялись, а мама сказала:

— Сеня, если она вскочит, бросайте котел и бегите сюда.

Генка обнял Леопарда и начал ему что-то говорить, а мы, надрываясь, побежали к ним.

— Это свои, — удерживал собаку Синицын. — Лежи тихо, спокойно. Они несут нам еду.

— Я сейчас возьму гранату, — шептал Миша, — и брошу ее. Ты знаешь, как далеко я бросаю? На сорок метров. Если она там взорвется все равно никого не заденет.

— А если в руках…

Мы поставили котел около Генки и собаки. Тремя глазами они заглянули в него, и горькая обида искривила измученное лицо Синицына.

— Издеваетесь, да? Я сейчас отпущу Леопарда, тогда посмотрю, кто будет смеяться.

В это время Миша нагнулся и схватил гранату. Генка прижался к собаке, а я плюхнулся за котел.

У костра сначала дружно ахнули, а потом закричали, завизжали. Я услышал над собой вздох облегчения. Это Миша, швырнув гранату, присел рядом со мной. Несколько мальчишек побежали к тому месту, куда упала граната, но Фаина Ильинична велела им немедленно вернуться.

Наконец-то все наши мучения кончились, и мы можем спокойно доедать то, что еще осталось от обеда. А осталось немало: хлеб, соль, лук и полведра дождевой воды.

Обед прошел так, как еще ни разу не проходил в лагере. Хлеб, посыпанный солью, и кружочки лука прямо таяли во рту, как шоколадные конфеты. Во время этого пиршества Света Киреева, теперь звонко смеясь, рассказала, что произошло у костра. Генка, желая продолжить обучение собаки, без конца бросал дубовый чурбачок далеко в степь и просил Леопарда принести его назад. Но собака то ли не понимала, чего от нее хочет этот черноглазый мальчишка, то ли у нее не было настроения, только она почему-то предпочитала бежать к костру. Там уже закипал пшенный суп, а печеная картошка издавала такой запах, что невольно текли слюнки.

— Ты сначала бросай ближе, — посоветовали ему девочки, — становись на четвереньки и покажи, как надо искать.

Генка поворчал насчет своих познаний в обучении собак, но послушался. Наконец Леопард понял, чего от него требует хозяин. Он с радостью бежал за летящим чурбаком, хватал его и возвращался к такому же радостному Синицыну.

Постепенно Генка стал бросать чурбак все дальше и дальше.

Потом Синицыну надоело это и он, усталый, сел возле костра, поправляя поленья. В то время, когда Света хотела снять котел с огня, чтобы дуршлагом собрать серую накипь, к костру прибежала собака, из ее пасти прямо к тлеющим поленьям вывалилась ржавая труба с деревянной ручкой, точь-в-точь такая, как у нас в физзале. Генка поглядел на предмет широченными глазами и, крикнув: «спасайся, взорвется!» — вскочил как ужаленный; Светка бросила котел, огонь угрожающе зашипел, все кинулись врассыпную, и собака, схватив свой груз, стала гоняться за Генкой.

— А может быть, она действительно учебная, — вытирая влажные от смеха глаза, предположила Фаина Ильинична. — Ты не заметил, Миша?

— Не заметил, — признался Саблин. — Только она показалась мне очень легкой.

— Это после котла.

— Со страху.

Пойти проверить догадку нашлось немало охотников. Но учительница не разрешила.

— Приедет Федор Федорович, мы его попросим, а сейчас — все за работу. А ты, Синицын, лучше отведи свою псину домой. Смотри, она еще чего-нибудь разыщет.

Но Генка не спешил увести собаку. Он прошелся от поля до дороги несколько раз. Иногда нагибался, чего-то разыскивая. Потом подошел к нам с Грачевым и спросил:

— А у коммунаров были гранаты?

— У каких коммунаров? — заинтересовался Грачев.

— Которые тут жили давно.

— А, это у тех, о которых ты написал донесение. Это интересно, я думаю, тебя разыграли и милиционер, и твой отец. О них бы знали, помнили, написали книжку…

— Так вот, — перебил его Синицын. — Если это ихняя граната, значит, они никуда не уехали, а вели здесь последний бой… — задумчиво сказал Синицын. — Тогда нам легче будет разыскивать или братскую могилу, или где они сидели. Давайте завтра приедем сюда, обшарим каждый бугорок. И если найдем какие-нибудь следы, будем искать тех, кто их знал и еще помнит.

— Завтра у нас репетиция концерта, — разочарованно произнес Грачев.

— Ну не у всех же.

— А у нас ремонт, — подсказал я. — Надо его закончить.

— Ну ладно, — согласился с нашими уважительными причинами Генка. — Тогда я один.

— Опять один? — обиделся Грачев. — Так у тебя и остались боцманские замашки. Потерпи до вторника, пойдем всем отрядом.

— Верно, Генка, — поддержал я Грачева. — Завтра лучше приходи на ремонт или обучай своего Леопарда, а после мы уговорим Фаину Ильиничну организовать поход в Старый хутор, где жили коммунары.