На этот раз я не согласился держать наш разговор в секрете.

— Вдвоем мы ничего не сделаем. Надо всех ребят позвать.

Синицын обиделся. Губы поджал, глаза сузил, дышать стал медленно и глубоко. Он всегда становится таким, когда я не соглашаюсь с ним.

— Если скажешь хоть одному человеку — больше мне не друг, — категорически заявил Синицын.

Дружбу Генка понимает по-своему. Делай все так, как он хочет, будешь вечным другом. Сделай что-нибудь не по его — из друга сразу превратишься во врага. И так как за все годы учебы в одном классе мы с ним раз сто враждовали, иногда по целой неделе, я не побоялся и на этот раз стать его врагом.

— Нет, Генка, — стоял я твердо на своем, — ты как хочешь, а я пойду и расскажу ребятам.

Видя мою настойчивость, Синицын пошел на хитрость.

— Хоть я зарекался открывать тебе свои тайны, но если уж так получилось, потерпи до утра. До утра можешь?

— Могу, — сразу согласился я, зная, что за одну ночь Генка ничего не сделает с жуком-кузькой. Ну как он не поймет, что вдвоем мы можем уничтожить этого паразита, может быть, на одном опытном поле. А чтобы бороться с вредителем на всех яровых нужно не только школу выводить, совхоза не хватит. Генка молча выслушал все мои доводы, задумался, наверное, представляя себе мысленно эти шесть тысяч гектаров и наконец согласился. Но опытное поле, на котором моя мама выращивает новый сорт твердой пшеницы, Генка попросил оставить за нами.

— Давай пойдем, сделаем дело, а после уж расскажем, — настаивал друг. — А то неинтересно получится. Как будто все вместе придумали, а не я один. Знаешь, как у нас любят к чужой славе примазываться. Вот басню я читал.

И Генка торопливо, захлебываясь от восторга, пересказал басню про то, как на одной речке был паром и при нем паромщик. Потом туда назначили начальника. Начальнику дали бухгалтера, бухгалтеру — кассира. А когда увидели, что аппарат раздут, решили кого-нибудь сократить. Думали, думали и сократили паромщика.

— Так это же в басне, — успокоил я Генку, — их пишут для юмора.

— Только для юмора? — усомнился Синицын. — По-твоему, писатели их выдумывают, чтоб мы смеялись?

— А ты думал.

— Загибаешь, — сказал Генка. — Помнишь, Фаина рассказывала про Крылова. Как он написал «Волк на псарне…»

Тут я его перебил:

— А помнишь басню про лягушку и быка?

— Помню.

— Так вот, Генка, ты похож на ту лягушку, которая хотела надуться и стать такой же, как вол.

— Ну и что? — насторожился Синицын.

— Что из этого получилось? — спросил я.

— Она лопнула, — блеснул своим познанием Генка.

— Вот так и ты можешь лопнуть от натуги, если один будешь с кузькой воевать.

— Подумаешь, какой Крылов нашелся, — обиделся опять Генка. — Я же согласился завтра всем рассказать. А сегодня пойдём вдвоем на опытное поле.

Борьба с жуком-кузькой по методу Генки Синицына была делом очень простым. Берётся длинная веревка и тащится по колосьям. Под напором жуки сваливаются на землю и гибнут. Говорят, что снова присосаться к стеблю они уже не могут; вот до чего обжираются. Метод этот, конечно, не сам Синицын придумал, ему рассказала про него соседка, старая птичница бабушка Агафья, у которой еще в мае мы молодых хохлаток брали и возили на тот же опытный участок поедать блоху-черепашку.

Решение было принято, дело оставалось за малым, за веревкой. Где достать длинную веревку? Кроме той, на которой бабушка во дворе развешивала белье, у нас не было. У Генки то же самое.

— Свяжем две и будет нормально, — осенила Генку гениальная мысль.

— А вдруг она занята, — размышлял я вслух. — Даже если нет, то бабушка ее кладет в такое место, что надо весь дом перевернуть.

— Ради такого дела перевернем! — оказал мне моральную поддержку Генка. Договорились с оружием в руках встретиться около старой буровой треноги.

Первое, что я увидел во дворе, когда пробрался к дому огородами — развешанное белье. Сердце у меня вдруг учащенно забилось. «Снять или не снимать?» — спросил я себя и решил: снять! Я неслышно пробрался в сени, вынес эмалированный таз и начал снимать белье. Надо признаться, чувствовал я себя просто прескверно. В своем дворе, свое белье мне приходилось по-воровски снимать и бросать в таз. Ведь каждую минуту на крыльце могла появиться бабушка. Требовалось что-то срочно придумать. И я придумал. В случае чего скажу: белье уже высохло и даже начало пересыхать, я это заметил и решил помочь. Белье на самом деле почти просохло. А гладить его немного влажным даже лучше, не надо брызгать водой. Хоть я своей находчивостью почти успокоил самого себя, но каждый шорох, каждый стук заставляли меня вздрагивать. К счастью, мне повезло. Бабушка, занятая, наверное, на кухне, ни разу не вышла. Быстро отвязав концы веревки, я свернул ее и сунул за пазуху. Вот теперь мой живот мог бы потягаться с журавлевским.

Не ожидая встречи со взрослыми, я через огород выбежал в поле. Возле вышки уже маячила долговязая фигура друга. Ни в руках, ни за пазухой у него веревки не было. По расстроенному Генкиному лицу я сразу догадался, что ему дома был нагоняй.

— Понимаешь, — смущенно развел он руками. — Мать узнала, что я не был в лагере и дала мне взбучку. Мы, говорит, за тебя десятку заплатили, думаем, что ты под присмотром и накормлен, а ты бегаешь, как беспризорник, по улице. И понеслась… Понимаешь, тут уж не до веревки. Сказал, что выполняю особое задание и бежать.

Мне стало обидно. Я как несчастный воришка украл веревку, а он испугался матери, не смог придумать чего-нибудь. Я прямо задыхался от злости. Пошел бы в лагерь, рассказал всем ребятам. Принесли бы все веревки и за один день уничтожили вредного жука на нескольких гектарах. Теперь же получается настоящая ерунда. Паразит кузька сожрет еще несколько центнеров зерна, а мы, как дураки, будем с этой шестиметровой веревкой метаться по опытному полю.

Хотел я махнуть рукой на Генкину затею и уйти к ребятам, но в это время на дороге появился наш отряд. Это весь лагерь шагал к пруду. Генка как будто и не стоял на ногах, сразу упал и командует мне с земли:

— Ложись!

Не знаю почему, но я выполнил его приказ. Уже лежа на прошлогодних колючках и пахучей полыни, я спросил:

— А зачем мы легли?

— Заметят, что мы уже искупались, знаешь шум какой поднимут.

Как они заметят, если мы давным-давно обсохли. Но и вставать теперь было неудобно. Начнутся допросы, расспросы: почему не вернулся ремонтировать парты, почему оказались здесь, почему лежали на земле? Не будешь же им объяснять, будто бы только что встретил Генку, шли вместе в школу, а тут остановились и ждем попутную машину. Все равно никто не поверит. Тут я опять пожалел, что как телок пошел на поводу Синицына. «Так тебе и надо», — ругал я себя, вытаскивая колючки из ладоней. Генка начал рассказывать про разведчиков на войне, которым было куда тяжелее, но они не ныли и не ворчали на своих друзей. Тоже сравнил…

Отряд шел колонной, с песней. И как будто не было жаркого солнца и мягкой от пыли дороги — шел бодро, весело. «Это потому, что они пообедали», — решил я, вспомнив, как плелись мы с Генкой. Все и на этот раз говорило не в пользу нашего одиночества. Но не предавать же друга. Ладно, потерплю это падение в колючки. Генку, кажется, не мучила совесть, он преспокойно жевал сухую былинку и равнодушным взором провожал колонну.

Когда ребята скрылись за лесополосой, Синицын поднялся и изрек:

— Тоже мне, хор имени Пятницкого, только и умеют, что ходить в строю да распевать детские песенки. И ни у кого из них не болит душа за урожай.

— Хватит тебе работать языком, — оборвал я друга. — Идти, так пошли, а нет, я сейчас догоню ребят…

— Это что, первое серьезное предупреждение? — сделал испуганное лицо Синицын. — Должен тебе честно признаться, что ты мне больше нравишься в роли шахматиста, чем агрессора.

Я понял, что Генка впал в дурачество и теперь только что-то решительное с коей стороны может принести его в чувство. Я сделал непроницаемое лицо, смерил его уничтожающим взглядом и направился к дороге. Окликнув меня два раза, Синицын марафонским шагом вышел на дорогу и, извиняясь, начал путаться у меня в ногах. Я беру левее, он туда же, я правее — он передо мной.

— Ты можешь идти нормально? — наконец не выдержал я этой игры.

— Вот теперь могу, — удовлетворенно ответил Генка и зашагал рядом.

— Из-за твоей затеи мы остались без обеда, — обвинил я Синицына после того, как у меня в животе что-то заурчало.

Генка начал издеваться надо мной, говорил о том, что моих жировых запасов хватит на неделю и что чрезмерная полнота здорово отражается на сердце, и фигура от этого портится. Он рекомендовал мне подражать не Журавлеву, а ему, Синицыну, а еще лучше древнегреческому философу Диогену, который ел два раза в день, да и то не каждый день. Но его болтовня только сильнее разжигала во мне аппетит. И как только мы добрались до кукурузного поля, я передал веревку другу, а сам сломал три здоровенных початка. Кукуруза была мягкой, будто ее только что вынули из чугуна, и сладкой, точно подсахаренной. Съев два початка, я сказал, что теперь можно продолжить путешествие и охоту за жуком-кузькой. Генка тоже не терял время на пустые разговоры, он последовал моему примеру. В уголках его тонких губ и на подбородке белело кукурузное молоко.

Мы решили не обходить поле, а идти напрямик через зеленые заросли, воображая себя индейцами в джунглях. Вдруг Генка схватил меня за руку и таинственно зашептал:

— О, бледнолицый брат мой, я слышу справа шорох. Это тигр!

Я снял с плеча воображаемое ружье и, припав на колено, приготовился в ожидании прыжка хищника. Генка с силой затряс кукурузные стебли, отчего вокруг зашуршала зеленая густая листва.

— Стреляй! — подал он команду.

Я выстрелил. Огромный полосатый тигр, гроза местных джунглей, взвыл и замертво рухнул у моих ног.

Потом нам повстречался лев. Его постигла та же, участь. Наконец мы выбрались из непролазной чащобы на небольшую поляну (тут кукуруза почему-то не взошла). Я первым увидел диких коней.

— Дай лассо, — протянул я руку, готовясь одним броском заарканить стройного вороного скакуна. Но мой темнокожий брат не передал мне лассо. «Он хочет сам заполучить эту лошадь», — решил я и с негодованием посмотрел на друга, который растерянно озирался по сторонам.

— Куда ты смотришь, — гневно сказал я, протягивая указательный палец к поляне. — Разве ты не видишь, они пасутся справа по борту.

— Да я вижу, — жалостливо простонал мой единокровный брат, — но веревки нет.

Меня как будто стукнули бамбуковой палкой по голове. Все передо мной закружилось, небо упало куда-то в кукурузу, а кукуруза полетела вверх. Наконец, я понял, что произошло и, еще не желая верить, с надеждой спросил:

— Где ты ее оставил?

Синицын, как всегда в трудную минуту жизни, сначала противно передернул своими узкими плечами, а уж потом ответил:

— Или около тигра, когда ты приказал мне снять с него шкуру и положить в мешок, а может, около льва.

Какой нахал. В такую минуту он еще пытался защитить свое растяпство детским лепетом про тигров и львов, которых видел только в кино. Я точно знаю, что Генка ни разу не был ни в зоопарке, ни в цирке, где показывают живых хищников.

— Не морочь мне голову, — то ли попросил, то ли приказал я. — Ищи веревку!

Генка, кажется, понял, что игра кончилась. Он покорно поплелся назад, заглядывал то вправо, то влево, то что-то расшвыривал у себя под ногами. И как преданная, но невезучая ищейка, несколько раз оглядывался на проводника. Но, встретив мой молчаливый приказ «искать», продолжал свой невольничий путь.

Я, конечно, только делал вид, что иду за ним в роли постороннего наблюдателя. Мои глаза прощупывали каждый квадрат кукурузного поля, которое за эти несколько минут из сказочных фантастических счастливых джунглей превратилось в злой рок всех моих недалеких бед и страданий. Как я теперь заявлюсь домой без веревки? Что буду говорить в свое оправдание? Прежде я думал: приду, расскажу все честно маме, она поймет, оценит, вместо взбучки даст денег на кино. А теперь?

— Ты не заметил, где мы шли? — спросил меня Генка, вытирая грязными руками потный лоб.

Мы оба поднялись на цыпочки, вытянули шеи, но ничего не увидели, кроме леса зеленых метелок.

— Важно установить, откуда мы шли. Давай я влезу к тебе на плечи и посмотрю, — предложил он свои услуги.

— Как же это ты влезешь?

— Ты присядь на корточки, — посоветовал Генка, — а я влезу. Ты поднимешься, а я посмотрю.

Почему-то Генка решил, что если я немного пополнее его, то могу поднимать такие тяжести, как его персона. Другое дело, когда мы играем в камешки. В чей камень попадут, тот и везет на спине победителя, а здесь для чего мне это испытание. Я же не Жаботинский и не Власов. Вот почему я сказал Генке, что могу с таким же успехом влезть на его плечи. Но Генке не понравился этот вариант, и он предложил натаскать камней, соорудить из них пирамиду, влезть на нее и обозреть окрестности. Не подумав, я поддался на его провокацию, но после того, как мы отыскали несколько твердых комьев земли, свалили их в кучу и Генка, попытавшийся взобраться на них, как на трибуну, упал, я понял всю бессмысленность затеи.

— Идея! — воскликнул мой друг, поднимаясь с четверенек. — Выйдем на дорогу, а оттуда уж мы найдем то место, где ты объедался этой несчастной кукурузой.

Это было, конечно, лучше, чем держать его на своих плечах. Я согласился. Мы начали выбираться из зеленых зарослей на дорогу. Генка снова попытался представить себя вождем одного из племени краснокожих, но я предупредил его:

— Знаешь, что, краснокожий, если ты не перестанешь строить из себя клоуна, я уйду, а ты один будешь бродить тут до тех пор, пока не разыщешь бабушкину веревку.

Синицын сразу вернулся в мир реальности и начал молча прокладывать путь, намеченный нами ранее. Через несколько минут блуждания мы выбрались на дорогу и зашагали в сторону лесополосы, к тому месту, откуда начинался наш злосчастный маршрут.

Тут уже мне пришлось проявить свою способность следопыта, чтобы разыскать отпечатки наших следов, свернувших в кукурузу. А там, встав на колени и будто разыскивая шампиньоны, мы проделали путь до того места, где я храбро встретил нападение тигра. Но веревки на месте сражения не оказалось. Дальше пробираться через кукурузные джунгли стало невыносимо. К коленкам кто-то словно привязал свинцовые колодки, ноги гудели, руки саднило от царапин. Ко всем несчастьям солнце спряталось за горизонт, и в густых, хоть и квадратных, зарослях кукурузы становилось темно, как в пещере.

Следы наши, едва заметные на сухой земле, то и дело пропадали, и их приходилось разыскивать, как геологам алмазы. В сотый, тысячный раз я проклинал своего друга и его глупую затею. Но что было делать? Я продолжал ползти вперед, по едва заметным очертаниям угадывая наши следы. Генка полз за мной. Мне так хотелось, чтобы он хоть однажды поднялся на ноги, сказал какую-нибудь глупость (настроение бы поднялось), но Генка молчал.

Не знаю сколько часов мы, похожие на наших далеких предков, ползли по кукурузному полю, но одно нам стало абсолютно ясно: веревка наша канула в вечность.

Усталые и злые возвращались мы домой. Несколько раз я предлагал Генке выйти на поиски завтра с восходом солнца, но он отказывался. Тогда я сказал, чтобы он достал мне веревку где угодно.

— Хорошо, — чтобы не спорить, согласился Синицын.

— Завтра же, — настаивал я.

— Хорошо.

— Что ты как автомат заладил: хорошо да хорошо?

— Понимаешь, Сенька, я о другом думаю, — сознался Синицын.

— Новая идея? — не удержался я от ехидства.

— И еще какая!

— Ну, конечно, все ахнут, — продолжал я тем же тоном.

— А что? И ахнут. Представляешь, идем мы с тобой, а на поводке у нас Мухтар.

— Это которого на пенсию в милиции списали?

— Нет, свой, — не разделил моего насмешливого тона друг. — На базаре в городе продают породистых собак. Вот бы купить одну и сделать из нее ищейку. Она бы сразу нашла.

— Ах, вон ты к чему. А я думал, что у тебя более высокие цели, передать ее участковому милиционеру или прямо на пограничную заставу.

— Смейся, смейся, — начал ожесточаться Генка. — Я один, без тебя и без вас всех, завтра же куплю овчарку и начну ее дрессировать.

— А жук-кузька, а коммунары уже по боку? — удивился я, отлично зная, что Синицын, загораясь новой идеей, предает забвенью все свои старые, хотя и неосуществленные.

— Я все вместе буду делать, — уверил меня Генка. — Составлю расписание и буду железно его выполнять. Только коммунаров придется отложить до послеуборки. А веревку мы тебе с Мухтаром найдем через неделю. Да, ты знаешь, у меня, должно быть, не хватит денег на собаку, может, добавишь? Тогда я и тебе разрешу заниматься с ней.

— И сколько у тебя не хватает?

— У меня есть три рубля. А хорошая собака стоит рублей десять или побольше. Вот и считай, ты же грамотный.

— Ну и нахал ты, Генка, — только и смог ответить я другу.

Синицын удивился.

— Не хочешь, не надо, я у других займу. Как будто я без отдачи. Соберу и отдам, — сказал он так, словно деньги лежали, как арбузы на бахче, и дело осталось лишь за тем, чтобы подождать, пока они поспеют.

Я бы, может, и дал ему эти семь рублей, но у меня столько не было. Пять рублей, подаренные на день рождения, я берег как зеницу ока, чтобы купить шахматные часы. А они стоят семь рублей.

— Слушай, Генка, — решил я воспользоваться удобным случаем, — лучше ты отдай мне из своих два рубля. А собаку мы и за так достанем. Видал у Прыща во дворе? Уши торчат как у осла, морда страшная, прямо львиная, а бросается на людей не хуже крокодила. У нее кутята породистые. Им уже по полгода.

— Да разве такой жмот бесплатно отдаст, — засомневался Генка, зная нашего соседа механика Хамугина, которого давным-давно за глаза никто не называет иначе, как Прыщ. Папа говорит, что так Хамугина однажды назвал парторг. Ну не прямо так, а сказал:

— Ты как прыщ на нашем теле.

Назвал он механизатора так обидно за то, что тот всю жизнь ловчит. Руки у него золотые. Он даже автомобиль сам сделал. Для себя, конечно. Но работать в совхозе как все, Прыщ не хочет, говорит, мало платят. Я, говорит, вашу сотню за пару дней могу очень даже свободно иметь. А «обидели» его в позапрошлом году, когда он с сыном скосил восемьсот гектаров озимых — больше всех в районе и намолотил почти сто тысяч пудов зерна. Сто тысяч пудов! Это так много хлеба, что всем жителям нашего совхоза, сказал Вовка Грачев, хватит на четыре года. Ему за это обещали заплатить восемьсот рублей и премию еще выдать. Но не выдали. За то, что он ночью хотел украсть с тока машину зерна. За это дело его судить надо было. Но все сказали, что механизатор он отменный, и такой грех с ним случился в первый раз и можно не судить, а для наказания лишить его премиальных. Прыщ сначала даже прослезился от благодарности, а потом начал писать жалобы во все газеты и в партком, и в Верховный Совет. В совхоз приезжало, наверное, десять корреспондентов и столько же комиссий. И все сказали, что зря пожалели хапугу и жулика. Вот тогда-то ему и дали это обидное прозвище.

Теперь он уволился из совхоза. Я, говорит, свое отработал, мне уже шестой десяток лет и я имею инвалидность. А какой же он инвалид, если мешки с яблоками, как булки бросает в машину и увозит их на базар в город. И когда начинается уборка, сам директор Дмитрий Петрович Журавлев идет к нему домой, просит его забыть старые обиды и стать за штурвал самоходного комбайна.

Прыщ жадюга, хуже Плюшкина. У него единственного сад огорожен высоченным забором. Через весь двор протянута толстенная проволока, и по ней, на цепи, бегает волкодав Пума. Собака такая злая, что даже лает на тех, кто проходит мимо забора. Я помню, как Прыщ привез ее откуда-то и всем хвастал, что она надежнее самого хитрого английского замка.

Сначала Пума никак не хотела сидеть на веревке и лаять не только на прохожих, но даже на тех, кто приходил к Хамугиным. За это благодушие хозяин нещадно бил собаку и наконец достиг желанного. Теперь Пума готова перегрызть горло любому, кто неосторожно открывал калитку, забыв предварительно вызвать хозяев. И только при виде Прыща она трусливо виляет хвостом и старается неслышно залезть в свою конуру под железной крышей.

Но есть в поселке еще один человек, на которого волкодав не только не кидается, но и не лает. Этот человек — я. Дружба у нас с Пумой почти такая же старая, как с Генкой. Однажды после очередного побоя собака оборвала веревку (тогда она сидела еще не на цепи) и, озверев от ненависти к людям, кинулась прямо через забор в степь. При прыжке Пума зацепилась задними ногами за колючую проволоку и повисла. Вот тут, если бы не я, Хамугин застрелил своего волкодава. Пока хозяин бегал в дом за ружьем, я топором перерубил проволоку, и Пума успела убежать огородами к лесополосе. Когда Хамугин, сам похожий на разъяренного волкодава, подбежал с ружьем к забору, собака была уже далеко.

Сколько Прыщ ни ходил по округе, ни звал Пуму, собака не откликалась. Когда я увидел вернувшегося ни с чем соседа, то страшно обрадовался. И хотя я в тот вечер проиграл папе подряд три партии, настроение у меня было такое, будто мне по меньшей мере удалось стать чемпионом области.

Утром я пошел в сарай наколоть для самовара лучинок и увидел в темном углу огромные злые глаза зверя. Я уже готов был пулей выскочить из сарая, но в это время зверь вдруг жалобно взвизгнул, и я по голосу узнал Пуму. Я подбежал к собаке, прижал ее голову к своему лицу, долго гладил и говорил ей ласковые слова. А Пума внимательно слушала меня, лизала мои руки влажным языком и изредка жалобно взвизгивала. Шерсть на ее спине и лапах была в пятнах запекшейся крови. А на задней ноге я нашел кусок колючей проволоки, впившейся в ногу. Скрученная вокруг лапы, она мешала не только бегать, но и сидеть. Я освободил лапу от ржавой острой проволоки, куском тряпки перевязал кровоточащую рану и принес нежданному гостю чашку борща и ломоть хлеба.

Днем, когда я собрался отправиться в школу, во двор вошел Прыщ и направился прямо к сараю. Чувствуя беду, я бросился ему наперерез и заслонил собой дверь. Сосед небрежно оттолкнул меня и назидательно сказал:

— Нехорошо чужое воровать.

— Я не воровал. Она сама пришла.

— Если ты подлинный пионер, обязан был что сделать? Возвратить хозяину и получить положенное вознаграждение.

Он распахнул дверь и властно позвал:

— Пума, ко мне!

K моему удивлению, собака покорно вышла из своего надежного укрытия и, поджав хвост, ткнулась жалкой слезящейся мордой в противные засаленные штаны Хамугина. Он быстро достал из кармана ошейник, отделанный чеканными кольцами, и ловко нацепил его на собачью шею. Потом осмотрел темно-бурые пятна на шерсти, увидел лапу, перевязанную тряпкой, и, сорвав ее, сказал:

— Эти нежности нам ни к чему, заживет как на собаке.

Волкодав страшно сморщился, оскалил клыки, зарычал, но, встретившись глазами с взглядом хозяина, снова превратился в жалкого трусливого пса.

Сосед уводил хромающего волкодава, а я глотал слезы. И пока они шли до калитки, мне все время верилось, что Пума вспомнит свои собачьи боли и бросится на обидчика. Но ничего я не дождался. Только перед тем, как скрыться за забором, пес повернул свою голову в мою сторону и едва заметно вильнул коротким хвостом.

После того дня, я не видел собаку близко, но когда мне случалось останавливаться возле садового забора соседей, Пума подбегала к нему с противоположной стороны, царапала когтями доски и, взвизгнув, уходила, гремя цепью. А этой зимой она принесла четырех щенков. Двух сосед увез в дальние хутора, а двух оставил, предлагал их по сносной цене вместо сторожей на склад и центральный ток. Но Журавлев от собак отказался. Привязанные вместе с матерью к проволоке, они охраняли добро Прыща. Одного из них я и решил выпросить у соседа. Но Генка не хотел даже верить, что Прыщ пойдет на это.

— У него снега зимой бесплатно не выпросишь, а ты хочешь собаку.

— Ну, если не бесплатно, так по дешевой цене, рубля за три, которые у тебя есть.

— Почему это за мои? Давай пополам.

— Ну давай, — согласился я. — Деньги при тебе?

— При мне, — Генка ощупал задний карман штанов.

— Пойдем сейчас, — предложил я. — Ты заплатишь, а я тебе утром отдам.

Не успели мы дотронуться до дверной скобы, как во дворе загрохотала, цепь и раздалось три грозных предупреждающих «ры-гав».

— Пума, — позвал я. — Это свои.

Рычанье смолкло, но открывать калитку было все равно страшно.

— Давай, толкал меня Синицын. — Она же тебя знает.

— Кто там? — спросил Прыщ, хлопая дверью.

Мы объяснили, кто и зачем пришли.

— Дня вам не хватает, — ворчал хозяин, но в голосе его не было злости, а скорее в нем слышалась радость. Он открыл калитку и, держа три цепи в руке, спросил, какого мы хотим купить — черного или пятнастого Леопарда. В темноте собаки были одинаковые. Только одна потемнее другой. Но мне лично понравилась кличка Леопард, и я сказал Генке, чтобы он взял его.

— А он не кусается? — спросил Синицын.

— Прикажу — не укусит, — заверил Прыщ.

— Сколько же вам за него?

— Сколько не жалко, — к нашему удивлению, не стал торговаться сосед.

— У нас три рубля.

— Давай три, — поразил нас своей щедростью Прыщ и, принимая деньги, предупредил: — Но, молодежь, если Леопард возвернется — не обессудьте, обратно не получите.

— Это как же так? — растерялся Генка, уже готовый отказаться и от своей идеи и от дешевого Леопарда.

— Пошутил я, — сказал мой сосед, отвязывая собаку. — Давайте вашу веревку.

Узнав, что у нас нет веревки, Прыщ долго размышлял, пока не принял решения. Он отдаст нам Леопарда с ошейником и цепью, а мы завтра возвратим всю эту сбрую или оплатим стоимость за минусом отчислений на износ. Что это за отчисления на износ, мы понятия не имели, но раз за минусом, а не за плюсом, то нас это устраивало.

Генка потянул к себе цепь, но собака уперлась передними лапами в землю и зарычала. Хамугин положил свою руку на голову собаке и как человеку объяснил:

— Это теперь твой новый хозяин. Слушайся его.

Леопард склонил голову.

— А теперь, пшел! — пнул он собаку ногой.

— Вы не очень-то, — попросил я. — Он теперь не ваш, а наш.

— Ух ты, герой какой! — дурашливо испугался бывший хозяин. — Сейчас спущу с цепи Пуму, она вас живо проводит, — и он сделал движение к ошейнику волкодава. Генка стремглав подскочил к калитке. Собака на его цепи, как мячик, подпрыгнула и оказалась возле нового хозяина.

Уже на улице мы стали думать, куда деть Леопарда? Ко мне в сарай вести его было опасно. Во-первых, еще неизвестно, чем закончится для меня самого история с веревкой, а во-вторых, мне казалось, что чем дальше от прежнего хозяина он будет жить, тем меньше у него шансов вернуться. Генка согласился и потащил Леопарда домой, предупредив меня, что завтра он не придет в лагерь до тех пор, пока собака не выполнит его первое задание.

Дома мне пришлось честно обо всем рассказать взрослым. К моему удивлению, мама не только не кричала на меня, а даже похвалила Генку за смекалку и только упрекнула, что мы утаили полезную работу от остальных.

— Ну ничего, Семен. Завтра я сама поведу вас на борьбу с кузькой. А там, глядишь, и крылатые помощники прибудут.