Утром, как и в предыдущие дни, мы явились в свой лагерь, открытый на лето при школе. Я ждал: придет или не придет Генка? Вот уже вышел горнист, дежурные приготовились к подъему флага и рапорту, но моего друга не было. «Неужели Генка испугался разбора вчерашнего происшествия? — подумал я. — Неужели он трус?»

— Где же твой боцман? — спросил Грачев, когда мы по команде «становись» выстроились на линейку, держа равнение на красный флаг. Боцманом Синицына звали с тех пор, как у нас в конце прошлого учебного года была создана пионерская флотилия.

— Не знаю, — честно признался я, наблюдая за Фаиной Ильиничной, принимавшей рапорт.

Я все время ожидал, что она поинтересуется, почему отсутствует на линейке Синицын. Но учительница, выслушав рапорт, даже не взглянула в сторону нашего звена. И вообще, она вела себя так, словно вчера не произошло никакого происшествия и как будто Синицын никогда и не ходил в летний лагерь при школе.

Когда каждое звено получило задание — ремонт и окраска парт, пилка, колка дров, прополка грядок на пришкольном участке, помощь поварихе тете Дусе на кухне — Фаина Ильинична объявила, что сегодня она оставляет за себя воспитательницей Лену Тарелкину, а сама уезжает в город окончательно договориться с ветеранами войны о предстоящей встрече. Этому сообщению мы обрадовались больше всего!

Нашему звену поручили ремонт и окраску парт.

Главным мастером мы назначили силача и великана Мишу Саблина. Почему-то у него все здорово выходило. Возьмет в руки пилу, она у него не то, чтобы застрять, поет, как солист в концерте; молоток в его руках ловко, с одного-двух раз, вколачивает гвозди; рубанок, словно чайка над волной — вжик, и стружка-завитушка летит в сторону. А ведь у Саблина не всегда так здорово получалось. Я же помню, как в четвертом классе на уроке труда Пал Палыч ворчал на Мишку за то, что он предпочитал бить молотком не по шляпке гвоздя, а по своим пальцам, и пила у него застревала, гнулась, визжала, как резаный поросенок.

И почему это так получается? Один сначала не умеет строгать, пилить, а потом даже остальных учит, а другой вроде лучше первого начинал, да так и застрял на одном месте. Сколько раз я про это думал, но ответа так и не нашел. Мой папа говорит — вся сила в труде. Трудится человек — добьется своего, делает вид, что трудится — так неучем и останется. Такое можно сказать про кого угодно, но не про меня. Я-то знаю, что не делаю вид на уроках труда, а стараюсь. И отметки у меня хорошие, а вот так, как у Саблина, не получается.

Вообще Мишка очень упрямый парень. Если он чего-то решил добиться — не отступит. Пришли мы раз к Генке Синицыну, а у того во дворе рессора от грузовика лежала, старая, ржавая. Подошел к ней Генка, поднял ее семь раз и нам предлагает. «Ну уж если такой кащей, как Синицын, семь раз выжал, то я десяток свободно», — решил я про себя. Нагнулся, напряг мышцы — раз, и рессора над головой. Опустил. Снова — раз, и она вверху. Так в третий, четвертый. Чувствую, что вместо мускул у меня какие-то негнущиеся проволоки появились. Хочу я выбросить рессору вверх, а руки не разгибаются в локте. Пятый раз кое-как осилил, а от шестого так и отказался. После этого упражнения у меня три дня в лопатках ломило и пальцы дрожали, как будто я перезяб или перепугался чего-то.

— Эх ты, слабак, — сказал Саблин и легко выбросил рессору одной рукой. После второго рывка, он взял железку двумя руками. Скоро лицо и шея его покраснели. Под наш дружный хохот Миша бросил рессору после седьмого жима.

Недели через три Саблин говорит мне:

— Давай зайдем к Синицыну.

А я уже и думать забыл про то соревнование. Только вошли во двор, он предлагает Генке:

— Поднимай железяку.

Генка, как ни в чем не бывало, поднял рессору семь раз и удовлетворенный заложил, руки в карман.

— Теперь ты, Ботвинник.

Это меня они так называют в школе за мое увлечение шахматами. Поднапрягся я, осилил рессору шесть раз. Саблин не хихикал, не подсмеивался над нами. С серьезным видом поднял железяку высоко над головой двадцать раз и спросил:

— Хватит или еще?

— Довольно, — сказал я, чувствуя невольное уважение к товарищу. — Не надо зря надрываться.

— Приходите через неделю, — потребовал Синицын, уязвленный своим поражением. — Я вам сто раз подниму эту штуку.

Но ни через неделю, ни через две Генка не выполнил своего обещания. А Миша записался в секцию тяжелой атлетики. Однажды Саблин раскрыл мне секрет своего успеха. Оказывается, на следующее же утро он пошел на задворки ремонтной мастерской, разыскал там кусок коленчатого вала трактора и каждый день тренировался — утром, днем и вечером. Просто и надежно. И так он делал все. Неторопливо, но верно. Особенно любил Миша мастерить. Теперь многие его соседи не ходили за плотниками, а просили Саблина выполнить какую-нибудь несложную работу: крыльцо починить, дверь на петли навесить, ставни прибить, сделать решетку для дикого винограда.

Вот почему на нашем крейсере «Аврора» Саблина назначили главмехом. Перед самым концом учебного года наша пионерская флотилия пришла в Братск. Мы доставили туда пятнадцать тонн металлического лома для первой высоковольтной опоры. Там корабли бросили якорь, и экипажи были списаны на берег до начала нового учебного года. А в летние каникулы, чтобы мы не били баклуши, как говорят взрослые, они для нас организовали так называемый пионерский лагерь. Почему так называемый? Посудите сами. Целый год мы терпеливо ждали, когда можно будет вставать во сколько хочется, гонять футбол до упаду, лазать по огородам, не читать скучные книжки, предусмотренные программой внеклассного чтения, в жару не вылазить из пруда, а по вечерам рассказывать страшные истории или играть в пограничников и диверсантов. На самый последний случай мы мечтали побывать в гостях у родственников. Хотя это совсем не то, о чем мы думали перед наступлением каникул. Но все-таки родственники лучше, чем лагерь.

Ну что это за лагерь? Та же школа, те же классы, даже учителя те же. Чаще других с нами занимается Фаина Ильинична. Потому, уверяет Генка, что ей не дали путевку в дом отдыха. Утром нас считают, вечером считают… Единственное, чего нет в лагере, так это домашних заданий. Зато трудовых уроков хоть отбавляй. Вот как, например, сегодня. Этих парт нам хватит еще на целую неделю. Конечно, мы могли бы отказаться от ремонта парт других классов, но тогда нас заставили бы чистить картошку или рубить и таскать дрова на кухне, как четвертое звено Вовки Грачева. Нет уж, лучше ремонт школьной мебели, чем работа на кухне.

Ну, конечно, мы не все время работаем. Фаина Ильинична водит нас на пруд, разрешает поиграть в футбол, волейбол. Но все это по расписанию. Если поглядеть на распорядок дня, то трудовые навыки занимают всего два часа, а на все остальное — восемь. А в жизни получается все наоборот: не успеешь два раза стукнуть по воротам, как кончается тайм, не успеешь переплыть на тот берег, как раздается сирена — сигнал сбора. Да еще выдумали послеобеденный сон. Кому он нужен? Что мы, дошколята какие-нибудь?

Выдалбливаю я стамеской гнездо для ручки, а мысли у меня далеко от школы. То посмотрю на проворные руки Саблина и думаю о нем, а то выгляну в окно и подумаю про Генку. Ну почему он не пришел? Неужели действительно испугался сбора или решил проявить свой характер: сказал «не приду» — и не пришел. В это время молоток у меня сорвался и так стукнул по ногтю большого пальца, что тот сразу покраснел. И эта производственная травма, как говорит мой папа, заставила меня подумать про Генку совсем иначе. Ведь мог же он поранить ногу или вообще заболеть. Тем более, что вчера он пережил такое нервное потрясение.

Раз я покалечил палец, то теперь мог только подсказывать ребятам, что и как надо делать. Но эту работу лучше меня выполнял Саблин. Значит, мне можно было уйти до обеда. Но не мог же я просто так взять да уйти. И я сказал, что пойду проведаю Синицына, узнаю, почему он не явился в лагерь. Никто не возразил против моего желания навестить друга. Я сбросил фартук и, прыгая через доски, выскочил на крыльцо.

Солнце пекло, как в преисподней. Я, конечно, не знаю, что такое преисподняя, но раз бабушка говорит о жаре именно так, то это уж точное сравнение. Она все знает. Недаром ей скоро будет шестьдесят лет. Когда мне будет столько же лет, сколько маминой маме, а моей бабушке, я буду знать в сто раз больше. И не потому, что я необычайно одаренный ребенок, по мнению директора школы Николая Андреевича, а просто потому, что моя бабушка закончила две зимы ликбеза. И научилась лишь кое-как писать и читать. Но она не читает, потому что плохо видит без очков, а в очках у нее глаза быстро устают, а писать ей нечего да и некому.

Правда, есть у нее еще одна дочь, моя тетя Валя, которая живет в Волгограде и которую, по-моему, папа с мамой не очень любят. Не очень потому, что тетя Валя всю жизнь живет вдвоем с мужем, режиссером телевидения, и все время требует, чтобы бабушка перестала жить чужим умом, бросила возиться с поросятами и курами и переехала к ней. А то они с мужем не могут спокойно оставить квартиру на соседей на все лето и уезжать к Черному морю.

Я тоже не очень люблю тетю Валю, потому что за все время, пока мы живем в совхозе, тетя Валя никогда не приглашала меня погостить к себе. А я сколько раз мечтал поехать в этот город. Поэтому первое время, когда я научился читать, я с таким нетерпением распечатывал конверты из далекого города и, читая бабушке письма, надеялся на то, что вот наконец тетя Валя догадается о желании своего дорогого, как она называет меня, племянника. Но в письмах даже и намека на это не было. Тетя Валя почти всегда жаловалась то на промозглую погоду, то на жару, то на вечную занятость в очередях магазинов, ателье мод и театральных касс. В конце она передавала нам всем приветы, горячо обнимала и целовала…

Когда я подружился с Генкой и рассказал ему про теткины поцелуи, он заметил:

— Вот бы она вместо них по рублю присылала. Ты бы уже миллионером был и купался как сыр в масле, ходил весь в золоте и сиял как солнце.

Солнце! Оно жжет, как раскаленная плита. Где в такую жару может быть Генка? Неужели сидит дома?

Прячась в тень небольших кленов, я побежал к другу. Генкина мать, Анна Петровна, встретила меня удивленным взглядом: разве он не в лагере?

Вот так влип… Как же я не подумал, что могу предать Генку? Вот теперь ему будет взбучка. А из-за кого? Из-за лучшего друга. Но он тоже хорош! Вместо того, чтобы забежать утром ко мне и выполнить вчерашнее обещание — рассказать про историю Старого хутора — или хотя бы сказать, куда он собирается идти, взял и скрылся. Подумаешь, какой тайный следопыт!

В лагерь после всего этого мне совсем расхотелось идти: можно же сделать себе один такой день, когда человек решил купаться не по звонку? Можно. И вот я пошел на пруд. До него расстояние неблизкое, километра два, а то и все три. Почему я до сих пор не знаю точно, сколько же километров до пруда? Сосчитаю. Футбольное поле на нашем стадионе от ворот и до ворот сто метров, двести моих шагов. Значит, километр, — десять таких стадионов, две тысячи шагов.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Ну и жарища сегодня. Такой еще ни разу не было. У нас в совхозе не было, а где-нибудь в Сахаре даже жарче бывает. И как только там негритята живут? Ведь у них даже пруда никакого нет. По крайней мере, если судить по той карте, которая вложена в учебник.

Кажется, я отвлекся. Сколько же я прошагал? Сто, сто пятьдесят? А чего гадать. Лучше-ка я вернусь и начну сначала. Только надо сосредоточить себя на одних шагах.

Раз, два, три… Уже сорок шесть, еще четыре шага и я дойду до центра поля. Это если бы я был на стадионе. А чего хорошего сейчас на стадионе? По такой жаре будешь мяч гонять? Сразу солнечный удар получишь. Я же не Пеле или еще какой-нибудь бразильский футболист. Они там, в своей южной Америке, привыкли играть при любой жаре. Закалились. Наверное, поэтому так здорово играют. Мы с Генкой недавно смотрели по телевизору матч между нашей сборной и бразильцами. Вот это игра была.

Эх ты! Я же давно прошел центр поля. Что, опять начинать сначала? Нет уж, дудки. Я сейчас приблизительно прикину. Нет, я же решил определить точное расстояние. Должен же я хоть один раз быть хозяином своего слова. Папа говорит, если в детстве не воспитаешь в себе силы воли, то уж потом никогда этого не сделаешь.

Я возвращаюсь к крайнему дому поселка и снова начинаю: раз, два, три… Еще тысячу девятьсот девяносто семь шагов! Семь, восемь, девять… Может быть, лучше попросить папу принести завтра рулетку и тогда сосчитать совсем точно. Ну вот, опять отвлекся. «Начинай сначала, — приказываю я себе и, делая большие шаги, считаю: — раз, два, три, четыре… одиннадцать. Как раз отметка пенальти». И чего я помешался сегодня на футболе?

Как будто ничего другого у нас в совхозе нет. Взять хотя бы к примеру коровник. Тот новый, здоровенный, над которым чудак Лисицын прибил скворечник. В коровнике весной смонтировали машинную доильную елочку. Вот это — вещь. В специальные отделения заходят сразу десять коров. Доярка надевает им на вымя такие металлические трубки, которые называются стаканами, включает рубильник, и молоко бежит по трубке в бак. Семь минут, и десять коров подоено. Нас водила туда на экскурсию ботаничка Анна Семеновна. И чего это я про коров размечтался. Все, равно же елочка теперь не работает — всех коров вывели в лагерь, как нас. А ребята сейчас парты починяют. И скоро у них обед будет. Тетя Дуся достанет из погреба холодное молоко. И каждый, кто хочет, может пить его сколько угодно. «Ну, что ты как маленький о молоке размечтался», — ругаю я себя и возвращаюсь еще раз к крайнему дому. Там кто-то включил на всю мощь динамик, и в степь летит песня.

Какой же я несмышленый. Папа говорит, что километр — это одна солдатская песня. Значит, две или три песни — и я на месте. И приятно, и быстро, и не так нудно, как считать шаги. Жалко только, что я не знаю ни одной солдатской песни. Как это там папа вечером после зарплаты поет:

Но не будешь же один куплет петь всю дорогу. А то получится, как у того казака, который от ярмарки до дома тянул одно слово «Ой да гвоздик!» Что если солдатскую песню заменить пионерской? Ну, например, вот этой: «Взвейтесь кострами, синие ночи». И я запеваю:

Пот с меня начинает катиться ручьем. Песня кончилась, а до пруда все так же далеко, как если бы она и не начиналась. Получается, что пионерская песня короче солдатской и мне придется петь их не три, а все десять. А мы успели разучить лишь три. На худой конец, пионерские можно заменить обычными, которые поют все. Например, песней геологов. Там как раз тоже про дорогу есть слова «А путь и далек и долог». Но геологи ходят не торопясь, а мне надо идти быстро. Надо бы спеть такую песню, которая подталкивает. Я думаю…

В это время, как будто уловив мои мысли на расстоянии, сзади запевает Генка:

Наконец-то появился, пропащая душа. Думаешь, я кинусь тебе навстречу с распростертыми объятиями?

Нет. Я делаю вид, что не слышу, и продолжаю свой путь. Генка, поднимая босыми ногами клубы пыли, догоняет меня и, как будто мы с ним уже виделись, спрашивает:

— Ты тоже узнал про них?

— Про кого?

— Про коммунаров. Милиционер говорил, что они уехали, а отец не верит и говорит, что их скорее всего расстреляли где-нибудь тут недалеко. Я думал, что ты ищешь их могилу.

— Нет, я тебя искал, — отвечаю я раскрасневшемуся и мокрому от ходьбы другу. Но он не замечает или по своей хитрости не хочет замечать моей обиды и тем же тоном говорит мне:

— Странно ты искал меня. Я же не иголка. А ты три раза туда-сюда ходил. Может быть, ты деньги потерял?

— Почему ты так решил? — удивился я.

— Да потому, что ты так дотошно вымерял дорогу. Я и подумал: или Семен разузнал про могилу тех коммунаров и ищет ее в этом месте, или деньги родительские потерял и чтоб не было взбучки, решил до вечера искать их.

— Ты лучше про свою взбучку не забудь, — предупредил я разговорившегося друга.

— А за что это мне будет взбучка?

— Дома сказал, что идешь в лагерь, а сам даже не заглянул туда.

Генка остановился, вытер пот с темного лба. Лицо его стало грустное. Я подумал, что это мое предупреждение так повлияло на него, но оказалось, Синицын даже не придал моим словам никакого значения.

— Во-первых, я не сказал дома, что иду в лагерь, — заговорил Генка, глядя в сторону поселка. — Я сказал просто, что пошел, во-вторых, я вчера обещал Фаине не появляться больше в этом детском пионерском лагере и, в-третьих, вечером отец рассказал мне кое-что о коммунарах и надо было это уточнить. Я ездил в первое отделение к одному деду. Но он сейчас в гостях у сына в Москве.

А я не знаю ни одной тайны…. Разве это по-дружески, по справедливости? Конечно, нет. И раз он сам мне не открывает ни одного из своих секретов, я не буду, как девчонка, выпытывать у него эти тайны, я найду свой след и буду по нему идти.

Генка посмотрел, на мое лицо, и хотя оно было, как небо над нашими головами, совершенно безразличное, спросил почему-то встревоженно:

— Семен, что с тобой?

— Ничего, — равнодушно ответил я.

— Да на тебе лица нет.

— Куда же это оно делось, — потрогал я свои щеки, глаза и нос, — все на месте.

— Ну чего ты дуешься, — начал злиться Генка. — Я же тебе обещал все рассказать? Обещал. И расскажу. Только вот искупаемся, ляжем на песок, и я начну рассказывать.

— Можешь не затруднять себя.

— Ты тоже что-нибудь узнал?

— И не меньше твоего, — нахально соврал я, потому что мне уже надоело его хвастовство и загадочность.

— Ты не узнал, кто у них был председателем?

— Их было двое, — сказал я, не моргнув глазом.

— Двое? — удивился Генка. — Кто тебе сказал?

— Один надежный человек.

Теперь настала Генкина очередь смотреть на меня с открытым ртом и недоверчивыми глазами. Пусть, пусть смотрит, решил я продолжать игру. А то разошелся, рассекретничался, в лагерь не хочет ходить. Тайны у него появились.

— Кто же это? — спросил он после нескольких шагов, во время которых, наверное, перебирал в памяти всех «надежных» людей совхоза.

— Он просил меня пока не говорить никому о себе.

— Ну, мне-то можешь?

— Дал честное пионерское. Не могу нарушать.

— Ну и я тебе так же расскажу, — обиделся Синицын и начал отмерять своими длинными ногами большущие шаги, быстро удаляясь от меня. Он думал, что я побегу за ним. Но не тут-то было. Раз Генка поверил моему вранью, он до тех пор будет выпытывать из меня тайну, пока не расскажет свою. Уж кто-кто, а я его характер знаю лучше, чем свой. Если не лучше, то почти также. Синицын прошагал еще несколько метров молча, потом запел:

Закончив куплет, Генка остановился. И как только я поравнялся с ним, он прямо как на сцене заговорил:

— Эту песню точно про них сочинили. Верно, Сенька? Ну, сам рассуди. Жили они где-то далеко-далеко от наших мест. Может быть за тысячу километров, а может и больше. Бросили свои дома, свои фабрики и заводы и поехали вот сюда, в глухую степную сторону, чтобы строить коммуну.

— Это ты про кого? — уточнил я.

— Все про них, про коммунаров, о которых мне вчера старшина рассказал, а после отец подтвердил. Вот были люди, не то, что нынешнее племя. Богатыри — не вы. Плохая им досталась доля. — Генка заулыбался и даже приплясал: — Смотри, Сенька, и Лермонтов про них написал. Прямо в самую-самую точку попал.

— Ну, это ты сочиняешь, — остепенил я Генкин пыл. — Лермонтов жил в девятнадцатом веке, а коммунары были после революции.

— И что ж, что жил в девятнадцатом, — не согласился со мной друг. — Потому он и великий, даже гениальный, что знал: будут коммунары.

Мы бы, наверное, спорили до вечера, а может, и дольше, но за пригорком блеснула широкая полоса пруда. Под лучами полуденного солнца пруд не был голубым или зеленым, как обычно, он походил на плоскость, покрытую алюминиевой краской, той самой, что покрасили у нас в поселке все цветочные вазы, единственный железный столб и памятник Ленину.

Забыв о споре, мы, на ходу сбрасывая рубашки, побежали к воде. Когда мы вдоволь набултыхались и жара стала для нас совсем не страшной, потому что по нашим спинам и животам бегали гусиные мурашки, мы плюхнулись на песок и несколько минут молчали.

Нет, что бы там ни говорили педагоги-воспитатели, а хорошо вот так накупаться сколько тебе влезет, а потом наваляться в горячем песке. И при этом не слышать команду: дети, в воду; дети — из воды; дети, повернитесь на спину; дети — лягте на правый бок…

Немного обсохнув и согревшись, Генка заговорил, и и голосе его уже не было прежнего упрямства.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Только я тебе сейчас такое расскажу, что ты сам согласишься со мной.

— Ну давай, — миролюбиво сказал я и приготовился услышать его самую заветную тайну. Я знал, что прежде чем начать рассказ, Генка потребует с меня клятву. Только на таких условиях он доверяет мне свои секреты.

— Только ты поклянись, что никому, даже отцу родному не проговоришься до тех пор, пока я тебе не разрешу? — потребовал мой друг.

— Клянусь чем хочешь.

— Если разболтаешь, останешься на второй год в шестом классе.

Давать такую клятву за неизвестную тайну было страшновато, но, подумав о том, что до начала учебного года еще два месяца, а до конца целый год, я согласился.

— Давай предложим Фаине начать поиски коммунаров. Завтра я положу пакет с донесением, и «Аврора» снова отправится в путь. И опять ты будешь капитаном, а я боцманом.

— А вдруг это неправда, Генка?

— Голову даю на отсечение — правда. Вот только надо узнать, уехали они отсюда или их расстреляли. Я, как отец, думаю, что их расстреляли.

— Так вот слушай, — приподнялся на локтях Синицын. Генкино лицо вдруг удивленно вытянулось. Я посмотрел в ту же сторону и увидел, что прямо на нас едет газик директора совхоза Дмитрия Петровича Журавлева.

— Чего бы это он сюда? — спросил меня Генка.

— Не знаю. Может, тоже искупаться.

— Да он только что с моря приехал, — не поддержал меня Генка. — Будет он тебе после этого Черного моря в нашем болоте купаться.

В душе я не согласился с другом. Почему это вдруг наш пруд стал болотом и почему Дмитрий Петрович не может в нем купаться, если сам его строил в первый год приезда. Ведь до него в совхозе не было ни единого пруда и ни одной рыбешки. А Журавлев привез буровиков. Они пробурили скважины и теперь в каждом отделении есть свой пруд, а в пруду карпы и сазаны. Нет, Генка загнул про болото, но спорить было некогда, потому что газик уже подошел к самой воде и из него действительно вылез Дмитрий Петрович. Роста наш директор богатырского и полноты необыкновенной. Все говорят, что полнота у него нездоровая, от больного сердца. А я так думаю: от объедения. Один раз я видел, как Дмитрий Петрович съел полкило сыра и сказал, что это он только закусил перед обедом. А голос у нашего Журавлева, как иерихонская труба. Что это за труба, я не знаю, но бабушка так говорит о директорском голосе.

Дмитрий Петрович снял соломенную шляпу, сбросил белый полотняный пиджак и направился к нам.

— Ну как водичка, авроровцы?

Он называл нас авроровцами после того, как побывал на одном сборе и рассказал нам про свою службу юнгой на настоящей легендарной «Авроре».

— Градусов двадцать пять, — ответил Генка.

— Как в тропиках, — поддержал разговор Дмитрий Петрович. — Там, если меньше, местные жители считают уже прохладно. Да, — вспомнил Журавлев, — вы почему не в лагере?

— Да мы… — залепетал Синицын, — вот зашли… А Семен это…

— Что «это»? — насупился Дмитрий Петрович, отчего его полное добродушное лицо сделалось похожим на буддийский памятник. Мне было неудобно молчать и ждать защиты от беззащитного Синицына и я сказал:

— Сначала я пошел за Генкой, а потом сюда.

— Вот это по-мужски, — одобрил Журавлев. — Пошел и все. Только вы напрасно от коллектива откалываетесь, — сказал он, входя в воду. — Там сейчас важный вопрос обсуждают, а вы здесь загораете.

— Какой? — насторожились мы, думая, что нашу тайну уже знают другие.

— Как помочь совхозу убрать урожай. Хлеб у нас видали какой вырос? Надо его убрать хорошо. Были мы сейчас на втором отделении. Завтра начнем выборочно косить. А денька через три вовсю пойдем.

— Поможем, — пообещал я директору. — За нами дело не станет. Соберем все до колоска.

Дмиурий Петрович, фыркая и крякая от удовольствия, поплыл на середину. А его шофер присел возле нас, и щурясь на палящее солнце, озабоченно проговорил:

— Сожрет, паразит, половицу хлеба.

— Кто? — испуганно спросили мы, тоже глядя на солнце.

Я знал, по рассказам, что в прошлые годы в июле при такой жаре из Средней Азии приходили горячие ветры суховеи. Они так выжигали хлеб, что на корню желтели одни порожние колоски, а зерно, если и оставалось, то щуплое, худосочное. Но теперь, сказала мама, суховей был не страшен. Зерно уже налилось и вошло в силу. Так кто же может сожрать половину урожая?

— Кузька, — снисходительно глянул на нас шофер и, хотя мы сами догадались, о каком паразите идет речь, шофер решил нам растолковать. — Есть такой жук-кузька. Настоящий паразит, соки пьет из хлеба. Живет две недели, а съедает три колоса. Если его не уничтожить, он может весь совхоз без хлеба оставить.

Шофер поднялся, зашел по колено в воду, набирая ее горстями, побрызгал себе на грудь и спину, и только после этого окунулся.

— Слушай, Сенька, — горячо зашептал мне на ухо Синицын. — Я что придумал.

— Что?

— Давай спасем урожай! Вот про нас шум будет на всю область!

— А как? Это же надо авиацию вызывать.

— Чудак человек, авиацию, — усмехнулся Генка. — Если б она была, Журавль и без нас бы вызвал. Значит, туго с авиацией. А я знаю способ без самолетов.

— Какой? — недоверчиво поглядел я на друга.

— Какой крестьяне раньше применяли. Айда домой, я тебе по дороге все объясню.