Вечером мы провожали киногруппу на станцию. Нам было грустно расставаться с милым добродушным толстяком Константином Ивановичем, гримером Василием Михайловичем, который подарил мне бороду академика Занозина, а Генке усы уполномоченного по набору рабочих. Но больше всего наше звено грустило потому, что уезжала Маша Дробитова, которую в день приезда мы приняли за обыкновенную девчонку и не захотели отдать букет.

Потом-т мы с ней здорово сдружились. Она даже руководила у нас кружком художественного чтения. Маша так умела читать стихи, особенно про весну и про осень! А иногда, когда в нашу кают-компанию приходил адмирал, Маша читала стихи про любовь. И хоть они нам с Генкой не очень нравились, мы их все равно слушали с открытым ртом. Потом, когда мы увидели, как Маша и наш боевой адмирал гуляли по березовой роще, нам стало понятно, почему она читала стихи про любовь. А вчера они ушли в степь. Коля снял свою куртку, и они вдвоем присели на нее. О чем они говорили, мы не слышали — далековато было, но, прощаясь возле Дома культуры, Маша совсем расстроенно сказала:

— Может, ты все-таки надумаешь поступить в МГУ или Бауманское?

— Нет, Машенька, — печально ответил Коля, — я не могу бросить маму.

— Ну все равно, я рада, что встретила тебя. Я буду писать тебе…

— Я тоже.

Потом Дробитова обняла адмирала, прикоснулась к его щеке и быстро убежала в клуб, а Коля, словно пьяный, медленно и неуверенно пошел на нас. Не успел я оттащить Генку в тень, как он подскочил к вожатому и задал глупейший вопрос:

— Коля, это вы репетировали сцену прощания?

Коля странно посмотрел на Синицына, потрепал его вихор и признался:

— Нет, Генка, я не репетировал, я по-настоящему прощался.

Он постоял, подумал о чем-то и спросил у нас:

— Может, и в самом деле махнуть в Москву?

— Зачем? — удивился Генка.

— Чудак ты, боцман, — грустно улыбнулся вожатый. — Она же учится во ВГИКе.

— Ну и что? — пристал к нему Генка.

— А то, что я ее люблю.

— Мы все ее любим. Она вон какая красивая, — Генку как будто прорвало.

— Тебе еще рано об этом рассуждать, — сделал ему внушение Попов.

Лучше бы Коля не влюблялся в Дробитову, а дружил с ней просто так, как мы. А то теперь с утра ходит сам не свой, куда улыбка делась, нас совершенно не замечает. Чего доброго, бросит еще флотилию, уедет в Москву. Но, кажется, я напрасно переживал. Маша пожала Колину руку, прикрыла лицо нашим букетом и вошла в зеленый автобус. Откуда-то прибежавший Вовка Грачев протянул Маше такой красивый и большой букет, что наш подарок сразу потускнел.

Когда автобус и газик ушли, оставив на дороге серые клубы пыли, я подумал, что теперь наступит скучища и в нашем плавании по морю пионерских дел снова будут пестреть макулатура, металлолом, фотомонтажи, разучивание новых песен.

Но волновался я напрасно. Скоро у нас наступили такие дни, что мы забыли даже о недавних съемках и новых друзьях.

Уже на другой день на дверях нашего класса висел спасательный круг, с крейсера был снят флаг адмирала, а вечером состоялось заседание педагогического совета. Директор, стуча по столу карандашом, возмущался:

— Ты понимаешь всю серьезность своего проступка? Докатился. Избить пионера, разбить стекло в школе! Так поступают лишь хулиганы. И это перед самым концом учебы!

Генка, вобрав в узкие плечи свою черную голову, молча стоял перед столом. А Вовка Грачев, прижимая к левому глазу платочек, настороженно сидел на стуле, боялся, что на него кинутся и ему придется убегать.

— В последний раз спрашиваю, — устало опустился па стул директор. — Будешь честно говорить? Или я поставлю вопрос о твоем пребывании в школе.

Встала Фаина Ильинична.

— Разрешите мне, Николай Андреевич? Гена, ты должен понять, что совершил гадкий проступок. Как у тебя поднялась рука на товарища?

Генка зло бросил:

— Он мне не товарищ.

— Ну хорошо. На одноклассника, на пионера. Вчера ты пустил в ход кулаки и камни, а завтра — нож. Ты подумай, куда может привести эта скользкая дорога. Мы искренне хотим предупредить тебя от всего плохого. Справедливости ради я должна сказать, что учиться он стал значительно лучше, а вот поведение никуда не годится. Скажи, за что ты избил Грачева?

Генка снова поднял голову и уточнил:

— Я только раз ударил. Он, как сайгак, убежал, а то бы я ему дал…

Учителя осуждающе покачали головами и зашептались о том, что… нет, Синицын неисправим и, в конце концов, плохо кончит…

А мы всем классом сидели здесь же и переживали за нашего боцмана. Ну почему он такой упрямый, не хочет рассказать честно, за что ударил Грачева, как разбил стекло? Не так же просто, за здорово живешь… И главное, такие приключения происходят с ним тогда, когда меня нет рядом. Я посмотрел на Генкиного отца, который сидел, положив больную ногу на бадик, и посасывал кончик черного уса. За все время педсовета дядя Федя не сказал ни слова. И как-то трудно было понять по выражению его лица — осуждает он или одобряет поведение сына.

— Грачев, Вова, может, ты что-то скрываешь? — переключилась Фаина Ильинична на пострадавшего. — Может, между вами прежде что-нибудь произошло?

— Нет, кажется, нет, — поморщил большой лоб Грачев.

— Когда кажется, надо креститься, — посоветовал ему Коля Попов и пригладил непослушные вихры своей знаменитой канадки.

— Попов, — вмешался директор, — это не педагогично, ты не на палубе. Не дезориентируй, пожалуйста, заседание. Ну, Синицын, я тебя в самый последний раз спрашиваю: будешь честно рассказывать?

Генка молчит, как тургеневский Герасим.

— Гена, может, ты не рассчитал траекторию полета кирпича, — поспешила на помощь математичка, — и случайно попал в окно?

— У меня в институте был аналогичный случай, — оживился историк.

Николай Андреевич посмотрел на него так, словно тот на похоронах вспомнил веселый анекдот.

Историк смутился и сказал:

— Ну, не совсем аналогичный… Это я к тому, что жалко парня. В принципе ведь славный малый. И способный. Недавно про восстание Спартака так рассказал, что я диву дался.

— Но мы сейчас говорим не о достоинствах Синицына, — заметила Фаина Ильинична.

— Вот именно, — поддержал ее директор. — Прошу дать оценку поведению Синицына.

Один за одним поднимались учителя и говорили о том, что Генка поступил нехорошо, и его надо строго наказать. Фаина Ильинична предложила послушать Федора Федоровича.

Федор Федорович вынул изо рта кончик уса, расправил его большим пальцем и сказал:

— Опозорил ты, Генка, нас с матерью. Но вы не волнуйтесь, Николай Андреевич, стекло я завтра вставлю, а ему гайки прикручу.

— Но вы не очень-то, Федор Федорович, — приподняв очки, настороженно поглядел на него директор.

— Да нет, что вы. Мы с ним без кулаков — по-мужски договоримся.

Потом выступили Тарелкина, Саблин, Киреева и я. Мы говорили о нашем боцмане как о хорошем товарище, просили педсовет не исключать Генку. Коля Попов тоже просил оставить Синицына и обещал разобрать его проступок на сборе отряда. Педсовет вынес Генке самый последний выговор, а Николай Андреевич предупредил его, что если он допустит хоть малейшее нарушение дисциплины, ему не помогут ни товарищи, ни общественность.

На том мы и разошлись по домам. Генка ушел с отцом, Вовка пошел проводить домой Лену и Свету, Миша, о чем-то размышляя, остался возле большой карты нашего маршрута. Я возвращался один. Не хотелось думать ни о чем, кроме одного: кто же теперь первым войдет в Братск? Потом мне надоело думать об этом, и я запел наш гимн:

И вдруг навстречу мне поплыла та же песня. И голос такой знакомый. Ну, конечно, это Генка. Пел он радостно, как в тот вечер, когда мы только что выучили ее.

Я побежал навстречу боцману. Уже обнявшись, мы повторили:

Последний куплет мы не стали петь, потому что он про любовь. Мы его просто просвистели, подражая артисту Олегу Анофриеву.

Только потом я спросил:

— Ну, что отец?

— Порядок, капитан. Отец разрешил мне переночевать в твоем салоне.

Так мы называли наш сарай, где с весны хранили все судовые принадлежности: журнал, карту маршрута, компас, книжки о военно-морском флоте, альбом с газетными вырезками про моряков… На верстаке стояла банка с молоком, на тарелке лежало несколько оладьев. Мы по-братски разделили ужин и блаженно развалились на широком матраце, набитом душистым сеном. В темном углу верещал сверчок, за стеной вздыхала соседская корова, ветерок лениво раскачивал на ржавой петле незакрытую ставню.

— Снасти скрипят, — приподнялся на локте Генка.

— Штормит, — сказал я после очередного вздоха коровы.

— Кто-то подает нам СОС, — повернулся боцман в сторону сверчка.

— Все же, что тебе сказал отец?

— Я у него спросил: ты веришь, папа, что я Дипломата за дело стукнул? Он сказал: верю, но больше не трогай этого типа.

— Так и сказал про Вовку?

— Так и сказал.

— Но вроде он не такой.

— Не такой, — передразнил меня Синицын. — Он еще хуже. Он настоящий фашист.

— Ну, это ты загнул.

— Загнул?! — возмутился Генка. — А как бы ты назвал меня, если бы я сорвал самые лучшие цветы у памятника Ленину? Как?

— Причем здесь цветы у памятника?

Генка сел, подтянул колени к подбородку и рассказал, за что он ударил Грачева. Я, конечно, не обратил внимания, что в Вовкином красивом букете было несколько сиреневых тюльпанов. Но Генка их сразу узнал. Еще бы, он же сам высаживал луковицы этих тюльпанов на клумбе. Генка ничего никому не сказал, а после проводов побежал к памятнику и увидел, что самые лучшие цветы сорваны, даже вырваны с корнем. Он подождал у клуба, пока Грачев останется один, и, подойдя к нему, молча влепил оплеуху. Не дожидаясь второй, Вовка бросился бежать. Возле школьного крыльца он схватил комок глины и швырнул в Синицына. Синицын — в него. Дипломат пригнулся, и глина попала в окно. Услышав звон стекла, Вовка убежал в школу, а… Генка — домой.

— И все-таки ты зря его ударил, — не мог согласиться я с другом. — Если бы ты рассказал об этом в школе, знаешь на сколько их «Спутник» бросил бы якорь? Дня на три. Самое малое.

— Причем тут «Спутник»? — вспылил боцман. — Он же цветы у Ленина украл. Понимаешь, у такого человека! Скажи, какой он после этого пионер? Ну, скажи.

— Плохой, — согласился я. — Но из-за того, что ты повесил ему «фонарь» под глазом и разбил стекло, проиграла наша «Аврора». А мы обещали Дмитрию Петровичу, что наш крейсер будет всегда впереди. А получается, что мы не моряки, а трепачи. Вот если бы ты рассказал…

— О чем? — закипятился опять Генка.

— Что он сорвал цветы.

— Ты видел?

— Нет.

— И я нет. И никто не видел. А он не рыжий, чтобы сознаться. Ты знаешь, как он один собрал двести килограммов макулатуры?

— Нет.

— Подговорил первоклашек и обещал зачислить их на свой корабль юнгами. Ну, они ему и натаскали.

— Да ну?

— Вот тебе и ну. А вы все на меня…

— Кто же все?

— И директор, и наша Фаина, и математичка…

— Постой, постой, Генка, — перебил я боцмана. — У тебя получается, как у того крыловского волка — «…вы все мне зла хотите». Ты будешь стекла бить, а тебя за это хвалить? Ах, какой меткий стрелок!

— Я же не нарочно, — огрызнулся Синицын. — А директор сразу меня в хулиганы записал. Вредный он.

Я стал доказывать Генке, что наш директор вовсе не вредный, а только вспыльчивый, потому что он переживает за всех нас, и ему хочется, чтобы наша школа была самой лучшей.

— А Фаина тоже вспыльчивая?

— Нет, она хорошая, добрая, только какая-то нерешительная.

— Нерешительная, — протянул Генка. — Поэтому и ставит своим любимчикам пятерки, а другим — тройки да двойки.

— Выходит, и ты любимчик. Она тебе позавчера пятерку за басню поставила.

— Так я же лучше всех рассказал, — повысил голос боцман.

— И я про то же говорю. Выходит, не такие уж вредные у нас учителя.

— Выходит, — согласился наконец Синицын. — Может, правильно ты говоришь: лучше мне рассказать обо всем честно.

— Конечно. Возьми и скажи на сборе.

— Ладно, — решил Генка. — Я скажу, что ударил его за первоклашек. Тут он не выкрутится. У меня свидетели есть. Так что завтра мы посадим их «Спутник» на такие рифы, с которых он не скоро слезет.

Думая о поражении Дипломата, я начал засыпать. Из окон нашего дома прилетели позывные московского радио. Дикторы сообщали о том, что Фидель Кастро продолжает поездку по Советскому Союзу, что в Узбекистане начали уборку нового урожая, а в глухой приангарской тайге поставлены первые металлические опоры линии электрических передач на 500 тысяч вольт.

— Да, Сенька, — толкнул меня Синицын, — ты знаешь, сколько надо металла, чтобы поставить одну такую опору?

— А что?

— Вот бы собрать и подарить строителям такую опору. Привезем и скажем: принимайте пионерскую мачту.

— Ну и соберем, и привезем, — поддержал я друга, плотнее закутываясь в одеяло.

— А сколько надо?

— Ну, тонну или две.

— Давай попросим Колю сообщить в Братск, что мы не с пустыми руками едем.

Не помню, что я ответил Генке, может быть, ничего не ответил, потому что после его слов я вдруг вышел из сарая и сразу попал в дремучую тайгу. В ней было холодно, темно, неуютно. Она была очень похожа на ту тайгу, которую мы видели в фильме «Неотправленное письмо». Мне стало страшно, я побежал к узкой полоске света. Это была просека, которую вырубили строители. На полянке ребята из мирового фильма «Карьера Димы Горина» готовились поднимать огромную железную мачту. Они заметили меня и сказали, что эта опора та самая, пионерская, и поэтому поднимать ее должен я. Ну почему один я? А ребята? Уж если не по-грачевски, а честно — поднимать ее должен наш боцман, Генка Синицын. Это же он придумал. Но Дима Горин сказал: раз они отстали, делай ты. Волей-неволей пришлось мне дать команду трактористу:

— Вира!

Это значит — поднимай.

Стальные тросы натянулись, задрожали, зазвенели, и верхушка опоры начала очень медленно отделяться от поляны, как будто она преодолевала земное притяжение. И вот наконец она качнулась и застыла, устремленная в небо, похожая на ракету, готовую к межзвездным полетам. Монтажники начали кричать «ура!», хвалить меня и хотели даже качать, но я отбивался до тех пор, пока кто-то крепко не схватил меня за руку.

— Чего ты дерешься? — спросил боцман, сжимая мой локоть.

— Эх, Генка, — сказал я, досадуя, что он разбудил меня. — Где я был, если бы ты знал…

— Опять летал куда-нибудь, — отгадал он, зевая, и предложил: — Склянки уже пробили, давай спать.

Утром я спросил у папы:

— Сколько надо собрать металлического лома, чтобы сделать опору высоковольтной линии?

Отец ответил, что точно не знает, но, очевидно, не меньше трех тонн. Три — это уже не две и тем более не одна. Тут на старых кастрюлях, чугунах и сковородках далеко не уедешь. И это не макулатура — железо на чердаках не хранят, а даже если и хранят, оно не легковоспламеняющееся вещество, и тут пожарники нам не помогут. Я уже мысленно подсчитал, что могу принести из дома и сколько вся эта рухлядь будет весить — не больше двадцати килограммов. В нашем экипаже десять человек. Десять на двадцать в произведении — получается двести.

Что же делать дальше? — спрашивается в задаче. Ох, уж эти задачи, в них всегда что-нибудь спрашивается. Выходит, одной «Авроре» эта задача не под силу. А если включится эскадра всего пятого? Снова умножаю тридцать на двадцать, получаю шестьсот. А если вся флотилия? Сто двадцать на двадцать, получаем две тысячи четыреста килограммов. Это уже на что-то похоже. Но что скажет Генка? Ведь он хотел, чтобы этот металл собрали одни мы, без посторонней помощи!

Генка, как я предполагал, слышать ничего не хотел о помощи.

— Пусть они сами пошевелят мозгами. Представляешь, приезжают они со своими игрушками (это он так теперь называл все остальные наши дела): здрасте, мы ваши племянники, а те им отвечают: здрасте, мы ваши дяди, плачем, на вас глядя. Тут выходим мы и рапортуем: получите пионерскую мачту от экипажа краснознаменной «Авроры». Представляешь?

Но и Генкин пыл угас, когда Коля сказал:

— Три тонны для высоковольтной опоры? Сомневаюсь. Тонн семь-восемь.

А утром Коля окончательно убил нас новым сообщением. Ночью он связался с Братском, рассказал про нашу идею, строители очень обрадовались и, между прочим, сказали, что для опоры нужно собрать ни много ни мало — пятнадцать тонн металлолома.

— Пятнадцать! Это сколько же? — не мог представить Синицын.

— Железнодорожную платформу видел? — спросил Коля.

— Видел.

— Вот ее надо полностью загрузить.

— Где же мы столько наберем? — спросил я.

— Вы же разведчики, — упрекнул нас Коля. — Ну, так как, сами справитесь или объявить приказ по флотилии?

Я был за приказ, Генка против. Он попросил у адмирала сутки срока на поиски.

Коля немного подумал, посмотрел безнадежно на Генку и ответил:

— Напрасно ты ищешь приключений. Времена героев-одиночек безвозвратно прошли.

— А Гагарин?

— Какой же он одиночка? Его полет готовила вся страна.

Синицын хитро сощурил глаза и улыбнулся:

— Травишь, адмирал. Пока нам по радио не сообщили, мы ничего не знали.

— Мы не знали, — согласился Коля, а потом серьезно спросил: — А ученые, которые создали корабль «Восток-1», знали?

— Знали.

— А рабочие, которые делали его, знали?

— Знали.

— А те, кто готовил горючее, знали?

— Знали.

— А те, кто готовил космонавтов к полету, знали?

— Знали.

— Ну вот, а ты говоришь: Гагарин одиночка.

— Это ты железно доказал, — поддержал я вожатого. — Мы тоже все будем собирать металлолом, а потом скажем, что придумал это Синицын.

Коля так хорошо улыбнулся и сказал:

— Вот это — другое дело. Учись, Генка, у своего друга. Да, вот еще что. Я обещал Николаю Андреевичу завтра в двенадцать провести сбор отряда. Ты, боцман, честно расскажешь, за что ударил Дипломата. Если не расскажешь — мы без тебя соберем металл. А ты вместо кладов поищи в себе мужество.

— Ладно, поищу, — неохотно дал слово Синицын.

— Вот и договорились, — попрощался с нами Попов. — До встречи в кают-компании.