День в киногруппе начинался так же рано, как в совхозной столовой. Когда мы с Генкой прибежали в клуб, там уже никого не было.

— Уехали в поле, — объяснила нам тетя Марфа.

Возле березовой рощи плотники устроили необыкновенный дом из двух стен и с половиной крыши, рядом они сооружали деревянную вышку, вроде той, что ставят бурильщики. Недалеко от дома рабочие укладывали шпалы и прибивали к ним рельсы узкоколейной дороги.

Хотя вся киногруппа была занята важными делами, Хомяков сразу заметил нас и попросил:

— Старики, поезжайте в бригаду, привезите оттуда соломы. И напомните бригадиру, чтобы он пригнал сюда трактор и этот агрегат, который сеет кукурузу.

— Сеялку?

— Не просто сеялку, а туковую.

Когда мы вернулись из бригады, возле домика уже были разбиты две большие палатки. В одну сложили все ящики и осветительную аппаратуру, а в другой были поставлены длинный стол и стулья. Этой палаткой завладели артисты и гример Василий Михайлович, бодрый старичок с румяными щеками и круглыми очками, которые каким-то чудом удерживались на кончике широкого носа. До встречи с Василием Михайловичем я наивно думал, что если в кино герой лысый, то в жизни он непременно бреет голову, как наш Журавлев; если герой с бородой, то, значит, она настоящая. А оказалось, что это совершенно неверно. В каждой киногруппе есть такой человек, как Василий Михайлович — гример. У него в волшебном ящике с надписью «парики» есть все, что угодно: красивые прически, лысины, усы, бороды, косы. Еще у него всегда имеется несколько коробок с разноцветными квадратиками и прямоугольниками. Сначала я думал, что это густые масляные краски. Но Василий Михайлович объяснил, что это и есть грим, с помощью которого он делает лицо старого человека молодым и наоборот, толстого — худым и наоборот, здорового — больным и наоборот. В этом ему помогают и парики.

Вечером из-за этих чудес гримера мы с Генкой попали в неудобное положение. Но это случилось вечером, а утром, пока не пришел трактор, Копейкин позвал нас с Генкой в тень рощи и начал объяснять, как мы должны вести себя перед кинокамерой и что говорить. Собственно, говорить должен один я и не то, чтобы говорить, а только спросить:

— А документы у вас есть?

Помните, я вам сначала рассказывал, что мы встретили в степи неизвестного гражданина и приняли его за шпиона, потому что все совхозные мальчишки в нашей кинокартине тоже искали шпиона, который украл у академика волшебный препарат роста.

Так вот, в этом эпизоде и решил снимать нас Франк Маркович Копейкин. Эпизод — это такой коротенький кусочек в фильме, который мелькает, как лыжник, летящий с трамплина.

В эпизоде сначала все было похоже на нашу игру «Разведка доносит». Мы лежим в траве и наблюдаем за человеком, который идет к бригаде не по большой дороге, а через балку по едва заметной тропинке. Нас это настораживает. Человек подходит к нам и интересуется, как ему пройти во вторую бригаду. И тогда я спрашиваю про документы.

Несколько раз мы репетировали эту сцену в роще. То Копейкину казалось, что я прямо-таки, как милиционер, требую документы, а то, наоборот, как перепуганный трусишка. То вдруг оказывалось, что я смотрю на мнимого шпиона, как на настоящего шпиона, а это еще неизвестно. Наконец, режиссер сказал, что у меня что-то получается и можно сделать первую пробу.

Когда мы уже стояли перед кинокамерой, которая была похожа на двугорбого верблюда, улегшегося на треногу, Копейкин вдруг заметил наши полосатые треугольники и нашивки на рукавах рубашек.

— Что это за флотилия? — спросил он.

— Наша, пионерская, — объяснили мы ему в два голоса, дуэтом, как говорит наш учитель пения.

— Что же, у вас все моряки?

— Все.

— Господи, какое однообразие. Разве у вас нет космонавтов, альпинистов?

— Нет. У нас пионерская флотилия, — объяснил я Копейкину. — Мы идем в Братск.

— Зачем?

— Ну, это такая игра. Кто из экипажей больше сделает хороших дел и получит пятерок, тот первым и придет в Братск, в бухту Победы.

— И много вы сделали?

— Да нет, не очень. Но наша «Аврора» впереди.

— Я на ней боцманом служу, а Сенька капитаном. У нас и адмирал есть.

— Это очень занятно, — вмешался в разговор писатель Минуткин. — Нельзя ли вставить в сценарий?..

— Нельзя, — категорически запротестовал режиссер. — Мы и так из-за ваших вставок не укладываемся в смету. Ну, попробуем, — скомандовал Копейкин, хлопая в ладоши. — Ложитесь здесь. Смотрите туда. Вот появился человек.

И хотя там никто не появился, мы делали вид, что внимательно изучаем незнакомца.

— Еще напряженнее, — требовал режиссер. — Вы сейчас пограничники и увидели нарушителя. Вот какое у вас должно быть выражение лица. — Копейкин вытянул свою длинную шею и впился в одну точку. — Повторите.

Мы с Генкой тоже вытянули шеи и вытаращили глаза.

— Вот так, — одобрил режиссер и сказал: — Попробуем. Дина, кадр! Внимание! Тишина. Начали!

Перед кинокамерой встала женщина с черной доской, на которой было написано белой краской «Мосфильм. «Белоручка». Кадр 461».

Затрещала кинокамера.

— Поворачивайтесь сюда.

Мы повернули головы к фиолетовому стеклу объектива камеры, которая была нацелена прямо на нас, как пушка.

— Заметили человека, — подсказал Копейкин.

Мы дернулись с Генкой и, как на репетиции, вытаращили глаза.

— Стоп! Недурно. Но не вижу в твоих глазах отражения внутреннего состояния. Я уже тебе говорил.

И снова начал объяснять, что мы пограничники, лежим в дозоре, заметили нарушителя…

— Попробуем еще раз.

И все началось сначала.

— Смотрите на него. Особенно ты, Сеня. Сейчас будем делать крупный план.

— Но его же нет, — возразил я.

— Вот он, — ткнул пальцем в объектив кинокамеры оператор. — Смотрите прямо сюда.

И все началось сначала.

— Стоп! — услышал я раздраженный голос режиссера. — Кто тебя просил моргать?

— Да я только один раз.

— Не смей ни одного раза, — приказал Копейкин. — Вытрите с него пот и подведите губы, они у него совершенно белые.

Указание режиссера было выполнено, и все еще раз началось сначала.

И когда все это мне уже надоело, и страшно ломило шею, и болели глаза от немигания, Копейкин бодро хлопнул в ладоши и объявил:

— Стоп. Кажется, это то, что требовалось.

— Пожалуй, Франк Маркович, — согласился оператор, снимая клетчатую ковбойку.

— Все свободны, — сказал Копейкин и подозвал нас к себе: — Устали? Ничего, ребятки, искусство требует жертв. Константин Иванович, где у вас шоколад? Угостите артистов.

Он сказал, что продолжит снимать эпизод завтра, а сейчас ему надо идти к трактору.

Во время наших съемок из бригады пригнали трактор и сеялку. Из кабины выпрыгнул озабоченный Прыщ. Увидев его, мы с Генкой так и ахнули. А Прыщ, поздоровавшись с Копейкиным за руку, спросил:

— Платить как будете, аккордно или по часам?

— Сначала вы мне объясните: почему три километра ехали три часа, а затем будете вести речь об оплате.

— Да разве ж это машина? — как всегда брезгливо заговорил Прыщ. — Гроб.

— Но как же мы будем снимать фильм? — озадаченно оглядел трактор режиссер.

Прыщ ехидно ухмыльнулся и сказал:

— Вам же для видимости. Вы — кино.

— Что значит «для видимости»? Сеять-то мы должны по-настоящему. Журавлев обещал выделить лучшего механизатора. А если у вас не машина, а гроб, то какие же трактора вообще в совхозе?

— Известно, какие, — философствовал Прыщ, — день пашут, два стоят. Одно слово — бесхозяйственность. У них все так.

Я смотрел всю эту сцену, слушал брюзжание Прыща и краснел за Дмитрия Петровича. Как он мог прислать такой ДТ и такого тракториста? Мне хотелось тут же рассказать артистам, что это неправда, что у нас трактора замечательные, и люди не такие противные, как этот, но меня сдерживала боязнь подвести Журавлева. Надо побежать в поселок, разыскать его и выяснить, неужели Дмитрий Петрович прислал Прыща?

Насмешливый Генкин голос перебил мои мысли:

— Он лучший тракторист? Ой, держите меня, а то я упаду.

— Не хулигань, Генка, — строго предупредил его Хомяков.

Тут уж и я не стерпел:

— Да он же все врет! Это только у него такой плохой трактор. Потому что он лодырь…

Наверное, мыс Генкой были очень страшными, потому что даже с круглого самодовольного лица Прыща исчезла ехидная улыбочка.

— А ну повтори, сопляк… — двинулся ко мне Прыщ.

— Лодырь и хапуга, — подтвердил Генка.

Тракторист по-волчьи повернулся к нему.

— А что, неправда? — горячился я. — Вас недавно судили за то, что вы тунеядец.

— Безобразие! — возмутился Копейкин. — Кого вы мне подсовываете? — спросил он у Хомякова. — Мы бы его на весь Союз как лучшего. Да над нами куры бы смеялись! А вы заводите свой гроб и с глаз моих долой!

— А вы не очень-то, — снова с нахальной улыбкой заговорил Прыщ. — Меня бригадир прислал.

— Бригадир! — разъярился Копейкин. — Вот я сейчас поеду к Журавлеву, он ему всыплет.

Режиссер метровыми шагами направился к «Волге», мы побежали за ним и попросили:

— Возьмите нас, а то нам скоро в школу.

Подъезжая к конторе, Копейкин вдруг повернулся к нам и сказал:

— Завтра на съемках чтоб глядели на шпиона вот так, как на этого типа!

— И вот еще что, передайте своему адмиралу: пусть продвинет «Аврору» на сто километров.

— За что? — удивились мы.

— За одно хорошее пионерское дело, — улыбнулся режиссер, высаживая нас из машины.

Маша Дробитова сдержала слово — пришла в школу. Мы показали ей карту, знамя дружины с медалью, рассказали про адмирала и про поход в Братск. А она слушала нас, как-то грустно улыбалась и все повторяла:

— А у нас в школе этого не было.

Потом пришел Коля Попов. Они протянули друг другу руки и смотрели друг на друга до тех пор, пока Коля не сказал:

— Вот вы какая в жизни.

— Какая? — спросила Маша и покраснела, как Тарелкина, когда та не знает, как ответить на вопрос.

— У нас вся эскадра от вас без ума.

— Флотилия, — поправил адмирала боцман.

— Пусть флотилия, — благосклонно согласился Попов. — Только мне больше нравится — эскадра.

— Да, это звучит, — поддержала его Дробитова.

Тут же, возле знамени, мы зачислили артистку в наш экипаж. Коля присвоил ей чин контр-адмирала и назначил своим заместителем по художественной самодеятельности.

После такого дня нам с Генкой долго не спалось. Мы сидели на лавочке и вспоминали, как первый раз в жизни снимались в кино, как читала стихи, присев на краешек стола и полузакрыв глаза, Маша. Как вдруг к нам подошел старик. Мы такого не встречали в совхозе. Он был одет в светлый чесучовый костюм, капроновую шляпу, на глазах поблескивала металлическая оправа очков. Но самым главным украшением деда была борода — большая, пышная, чуть-чуть раздвоенная; я подумал, как у Льва Толстого, а Генка потом сказал: как у адмирала Макарова.

— Юноши, вы местные? — спросил вежливо старик.

— Да, — ответил я, а сам подумал: «Откуда такой красивый дед в наших краях объявился, может, к кому и гости приехал, как тогда Терентий Захарович? Вот бы его заполучить на сбор!»

— А где у вас клуб?

— Так это в другой стороне, — ответил Генка, — только там сегодня ничего нет. Там артисты живут. Они кино снимают.

— Вот как, кино? — почесал свою бороду старик. — Уже снимают? Без меня? Странно.

— А вы кто?

— Академик Занозин. Слышали обо мне?

Где-то я слышал эту фамилию. Кто же мне говорил о нем: мама, Журавлев?

Нет, не помню. Генка, тоже не помнит. Но то, что мы встретили живого академика, произвело на нас впечатление. Мы сразу поднялись: может, ему нужна наша помощь.

— Мы вас проводим, — предложил я. Но старик покачал головой.

— Спасибо, юноши. Дорогу я знаю.

Опираясь на красивую клюшку, он пошел к центру поселка, а мы с Генкой, не веря своим глазам и ушам, стояли, как заколдованные. Не день, а сплошные чудеса. И что самое главное, мы первыми узнаем о них. Только не успеваем делать донесения. Но и без них почему-то вся школа узнает о новостях. Все же на этот раз мы решили написать утром рапорт о встрече и разговоре с живым академиком. Это тебе не помощь деду Тарасу в доставке новых книг из библиотеки, чем недавно щегольнул боцман Лисицын из четвертого «б».

Но донесения нам сделать не удалось. На следующее утро, заглянув в палатку гримера Василия Михайловича, я увидел вчерашнюю бороду то ли Толстого, то ли Макарова, которую примерял на свое лицо артист Толстопятов. Заметив меня, он пригласил:

— Смелее, юноша.

А когда я остановился возле его стула, засмеялся:

— Эх ты, а еще красный следопыт. Не узнал своего коллегу.

— Вот здорово, — прошептал я. — И ничуть вы не были похожи на себя. А мы с Генкой сегодня хотели всем рассказать о встрече с академиком.

— Но тут я вас подвел. Извини, юноша, — Толстопятое виновато наклонил голову и развел руками. — Чудеса кино.

— Эти зеленые, — заговорил гример, расчесывая парик. — Их нетрудно провести. У меня случаи куда забавнее были. — Он присел на один из ящиков и, глядя в угол палатки, заговорил:

— Снимали мы «Депутата Балтики». Кончили застольный период, приходит ко мне Коля и просит: «Вася, душечка, загримируйте меня. Хочу проверить, узнают меня друзья-приятели или нет». Исполнил я его просьбу, — сделал из него академика Полежаева. Приходит он часа через три, сияющий, счастливый, обнимает меня. Был, говорит, у троих своих самых наилучших друзей никто не угадал.

— Что и говорить, — улыбнулся Толстопятов, — ты у нас волшебник. Вот так-то, юноша. Василий Михайлович и тебя может загримировать так, что твои собственные родители не узнают.

— Пора начинать, Иван Петрович, — напомнил артисту гример, подслеповато глянув на часы.

— Да, да, — засуетился вдруг Толстопятов. — Через час съемки. Давай паричок.

Я хотел посмотреть, как Василий Михайлович будет переделывать артиста Толстопятова в академика Занозина, но в это время в палатку вбежал Генка и, торопливо бросив: «здрасте», схватил меня за руку:

— Копейкин тебя ищет. Думает, что ты испугался и не пришел.

Уже через минуту мы были около съемочной камеры. И тут же раздались хлопки, затрещала кинокамера. Только теперь к нам уже подходил тот, кого мы приняли за шпиона. Я, наверное, раз десять спрашивал у него документы. Он столько же искал их во всех своих карманах и не находил. Не помню, сколько раз мы с Генкой во все лопатки убегали от съемочной площадки и возвращались. Пот лил с нас градом, коленки почему-то мелко дрожали, во рту пересохло. А Копейкину все не нравилась наша игра. И уже ничего интересного и веселого не было в этой беготне, хлопках, крике… Кроме одного, что мы заметили, когда фильм уже вышел на экраны: лежу я с Генкой в траве в одной рубашке, а спрашиваю документы — в другой.

— Нет, — говорил авторитетно Генка, когда мы подходили к школе, — правильно сказал отец, — лучше целый день за баранкой просидеть, чем один час в кино сниматься.

Но хотя и боцман, и я были совершенно согласны с этим, на следующее утро мы снова были возле знакомых палаток. Так повторялось каждый день, целую неделю. Даже после того, как Лена возмущенно сказала нам об остановке «Авроры» из-за двух троек Саблина, Генка хладнокровно объяснил рулевому:

— Где находится «Аврора»? В море Лаптевых. Какие там льды? Больше нашего дома в сто раз. А наш крейсер, хотя он и легендарный, не приспособлен для плавания во льдах. Вот подожди, придет атомоход «Ленин», пробьет нам дорогу, и мы еще покажем им всем нашу корму.

— Боцман, что ты говоришь глупости, — начала заплетать кончик косы Лена. — Причем здесь льды и атомный ледокол? Просто вы с Морозовым из-за этого кино голову потеряли.

— А тебе завидно, что тебя не пригласили?

— Ну вот ни капелечки. И уж если хочешь знать, нас всех пригласили в воскресенье. Прочитай объявление.

Действительно, в школе, на доске приказов и объявлений, висела такая бумага: «Внимание! Все экипажи кораблей приглашены на киносъемку. Сбор 12 мая в 8 час. утра у школы. Капитан «Спутника» В. Грачев».

— Ерунда, — махнул рукой Генка.

Но все оказалось так, как написал Вовка. По ходу кино, когда все выясняется, и как говорил Хомяков, все довольны, все смеются, ученые уезжают в свой институт в Москву — их провожает весь совхоз. А что же это за совхоз без мальчишек и девчонок? Так вот, мы все должны были изображать провожающих. Должны были… Но вы, конечно, среди толпы не заметили нас с боцманом. Не потому, что эта сцена снималась общим планом, а просто нас там не было. Вернее, мы там были, только стояли по другую сторону кинокамеры. Почему? А вот почему. Когда начались съемки и мы с Генкой увидели, как далеко отъехала съемочная камера от толпы, нам стало ясно: на экране нас никто не узнает. А нам очень хотелось, чтобы нас заметили. Поэтому, не долго думая, мы выбежали из толпы, подбежали к академику Занозину и только хотели пожать ему руку, как раздался грозный окрик режиссера:

— Кто? Кто позволил? Стоп! Остановите!

Я сразу сообразил, что остановка из-за нас, и пустился обратно в толпу.

— Стой! — скомандовал Копейкин, и я застыл, как при игре «замри». — Кто тебе разрешил выбегать? Ты же весь кадр испортил. Помощник, наведите в толпе порядок. Внимание! Приготовились! Начали!

Но начать не пришлось. Солнышко вдруг спряталось за длинную вереницу серых дождевых туч. Потом начал капать дождь, а затем пошел ливень.

Так в этот день и не снял Копейкин кадр проводов. Сделали его на второй день, а нас, чтоб мы, не дай бог, не выкинули еще какой-нибудь номер, Хомяков оставил возле себя, по эту сторону съемочной камеры. И пока шесть раз снимали эпизод, Константин Иванович сто раз повторил нам, что мы подвели всю киногруппу, съели из ее бюджета не меньше сотни рублей и задержали выход комедии на экраны на целый день. Было и стыдно, и скучно выслушивать нравоучения добродушного Полосатика, а главное, было грустно стоять здесь, когда вся флотилия стояла там. И надо же было случиться этому в последний день!

— Это хорошо, что в последний, — радостно шептал Генка. — А если бы в первый — представляешь? Дали бы нам с тобой сразу третий звонок и — привет.

Мой боцман, как всегда, был прав.