Отряд выбрался из леса к вечеру, и вышел на Ревский тракт у одной из дорожных застав, что называли десятиверстовыми, хотя они нередко располагались на произвольном расстоянии друг от друга. Здесь рыцари разделились, как и планировали; меня бросили в клетку, установленную в крытой повозке, и мы тронулись в сторону Каритека в сопровождении двадцати всадников герцогской гвардии. Проехав совсем немного, остановились на ночлег, а наутро с повозки сняли верх и началась комедия.

Меня повезли в город не прямо, а длиннейшими зигзагами, заворачивая во все сколько-нибудь крупные деревни. И в каждой выставляли на всеобщее обозрение как опаснейшего преступника. Действо разворачивалось всякий раз по одному сценарию: гвардейцы сгоняли народ на площадь в центре, и глашатай оповещал жителей и гостей селения, что перед ними гнусный предатель, продавшийся тимойцам и коварно внедрившийся в Народное ополчение его величества Бальдура Великолепного. Получалось, будто я чуть не со дня появления на свет выполнял задания врагов Оргойского королевства, и сорвал Праздник Дракона по их приказу. Но вот теперь разоблачен и пойман, и буду казнен в Каритеке в ближайший День беззаботности.

В ближайший — то есть через неделю. Ведь последний был вчера.

Это что получается? Меня собрались целых шесть дней катать между Разбойничьим трактом и городом?

— Именно! — порадовал меня Креппер. — А как ты хотел? После освобождения тебя тимойцами ты назначен главным внутренним врагом державы. И сейчас на тебя спишут такое, о чем ты никогда и не слышал. Вот, например, тут у нас Филипп, граф Хармский, недавно отдал концы. Подозревали отравление. А теперь уже не подозревают — абсолютно уверены, что траванул его ты!

— А что я еще натворил? — заинтересовался я.

— Да какая разница? Я бы на твоем месте не беспокоился. Семь бед — один ответ, казнят все равно. И — порадуйся! — очень торжественно.

Понятно. Из меня решили сделать не обычного козла отпущения, а суперкозла девяносто девятого уровня. На такого можно свалить больше грехов, и окажись я постарше, мне и организацию войны с империей приписали бы. Если моего нового перса продолжат вот так прокачивать пропагандой после казни, он успешно пройдет уровни бессметных, затем полубогов и богов, и понемногу дорастет до статуса Козла Всемогущего.

Глашатай напрягался изо всех сил, жег красноречием и пытаялся в содружестве с деревенскими старостами спровоцировать всенародный гнев с поношением и оплевыванием меня, но тщетно. Крестьяне реагировали вяло, для вида, а когда швыряли в клетку тухлые яйца и гнилые помидоры, норовили промахнуться даже по повозке. Или, того хуже, попасть в глашатая. То ли системная плюшка за предотвращение нашествия вендиго так действовала, то ли простолюдины страдали хроническим недоверием к представителям властей независимо от обстоятельств. В общем, путешествие складывалось сносно для меня. По-настоящему донимала только жара днем. Для защиты от ночного холода мне оставили эгиду: видно, не дали себе труда разобраться, что это такое. Зато учли, что плащ из шкуры стойко ассоциируется в королевстве с южными варварами, которые пользуются почти всеобщей нелюбовью.

Иногда мы заворачивали в городки. Здесь глашатаю верили больше, и свою порцию плевков, яиц и помидоров я получал исправно. В Каритеке, надо думать, население еще более внушаемо, и помидоринг наконец выйдет на желаемый глашатаем уровень.

Первые два дня я без конца донимал Креппера, пытаясь вывести его из себя. А чем еще заняться, если исколочен так, что мало-мало шевелится только язык? Хоть им-то надо пользоваться… Сотник на троллинг не велся. Он только усмехался, поощрительно кивал и меня подбадривал. Давай, Иван, развлекайся. Ни в чем себе ни отказывай… Знаешь, как тебя казнят? Сварят живьем в кипящем масле. Почему в масле, а не в воде? Да потому, что так больнее. Казнь проводится о-о-о-очень медленно. У тебя будет время оценить мастерство палачей. А когда умрешь, я постелю твой плащ у кровати вместо коврика. И просыпаясь по утрам, буду вспоминать, как ты страдал, извивался червяком и вопил на всю Площадь правосудия.

Вскоре выяснилось, что сопровождающий гвардейцев глашатай трудится не один. Впереди нас чернильной кляксой расползались слухи о неуловимом вражеском агенте, который годами шпионил в пользу проклятого Тимоя, повсеместно совершал диверсии против подданных Бальдура и подло убивал исподтишка лучших дворян. А питался, ясен пень, исключительно невинными младенцами, запивая их кровью умученных девственниц. И вот наконец он схвачен, схвачен! Выслежен доблестными рыцарями ордена Бдящих, верными слугами нашего славного монарха!.. Обстановка в городках накалилась. Постепенно отношение ко мне стало меняться в худшую сторону и в деревнях. Доктор Геббельс наверняка высоко оценил бы усилия коллег из Версума: не слишком хорошо начав, они в конце концов добились блестящих результатов.

К прибытию в Каритек повозка воняла гнильем и сероводородом как помойка посреди долины гейзеров. Апофеозом стал проезд по улицам от Южных военных ворот до замка. Горожане слишком хорошо помнили свой ужас перед выпущенными на волю драконами, подготовились к встрече и закидали клетку драконьим дерьмом едва не до верха. В тюрьме меня отмыли и отлечили, накормили до отвала и лишь потом отправили в камеру. Хорошую, чистую, с охапкой свежей соломы. Проверил живучесть, ману — всего под завязку. А как же? Завтра я должен быть в наилучшей форме, чтоб ни в коем случае не сдох раньше времени. Иначе что за казнь получится — ни уму ни сердцу.

Я растянулся на соломе и постарался отогнать мысли о самоубийстве. Возможные варианты лишения себя жизни даже и рассматривать не стал. После побега за мной следят в разы тщательнее, и самовольно умереть не дадут. Хочешь не хочешь, принудят пройти масляно-варочный квест.

Открыл базу знаний и выяснил, что в масле, как и в кипятке, преступников готовят тремя способами. Первый: ставят чувака в котел, под которым разводят огонь, после чего начинают понемногу вливать в емкость уже нагретую до кипения в жидкость. Второй: жидкость нагревают в котле до кипения, и, подвесив чувака сверху, постепенно опускают в нее. Третий: чувака засовывают в котел с холодной жидкостью и доводят ее до кипения. В Оргое традиционно применяется второй способ. К фальшивомонетчикам, некоторым другим уголовным личностям, — и к шпионам.

Нихрена себе, игровой мир… Впрочем, чего удивляться — с той поры, как Демиурги перестали присматривать за Версумом, он развивался сам по себе и здесь творили что хотели. Еще и порадуешься, что оказался в условном Средневековье, а не в Древнем мире, где-нибудь в Персии, где людей заставляли погибать не часами, и не днями даже, а неделями. Не сомневаюсь, что в Версуме и подлинные восточные способы казни реконструировали, и новые придумали. Ведь как бы ни было все плохо, обязательно найдутся инноваторы, которые сделают еще хуже.

Кого я увижу завтра на Площади правосудия, кроме праздных зевак? Меченого — вряд ли. С его стороны попытка пробраться в Каритек именно сейчас была бы несусветной глупостью. Мэлори не покинет таверну, да и не настолько мы успели сблизиться, чтоб она явилась прощаться. Люциферу не пройти в город без сопровождающих… Наверно, придут Ноэль с Жюстиной и другие молодые маги из дома тетушки Молли, с которыми я успел сдружиться.

Я покосился на лежащую рядом эгиду. Ее тоже почистили, как и меня. Можно помечтать, как она завтра превратится в львицу-Сехмет и поможет мне бежать. Однако в действительности божественная шкура не станет предпринимать ничего подобного. Здесь не лес, где существует опасность заваляться без носителя надолго. При наихудшем раскладе плащ в самом деле отдадут Крепперу на коврик, — но это вряд ли. Скорее, отправят в орденский замок Бдящих, где засело их гребаное превосходительство. И повесят на стену в трофейном зале. А уж в замке-то ты, эгидушка, без проблем выберешь того, кому отдашь невыполненное мною задание. Правильно рассуждаю? Эх, шкура ты и есть — и интересы твои шкурные…

Одно хорошо: погибну я не окончательно. Во Вселенной Дагора на тот свет попасть — все равно что у нас в тюрьму сесть. И как в наших тюрьмах реально подняться и выйти оттуда авторитетом, так и в Мире Теней можно прокачиваться. И оказавшись снова в Срединном пространстве, отомстить.

Герхард, естественно, хотел бы меня именно полностью уничтожить, до конца, безвозвратно. Однако герцог его теперь не станет слушать. Ясно же, что старик решил меня казнить по-быстрому, без допросов и прочих проволочек. И сложных магических выкрутасов по уничтожению сущностей. Хорингеру он еще уступку сделал, позволил повозить меня там и сям в качестве приманки, в расчете на то, что уцелевшие тимойцы попытаются меня похитить повторно, и их при этом повяжут. Только целевая аудитория не полезла в эту западню. И дальше Генрих тянуть не будет, и никому не позволит. Я еще из первого подслушанного в его кабинете разговора уяснил, что он не очень верит в исходящую от меня угрозу. При всем своем серьезном отношении к предупреждениям Герхарда как к таковым. Ну не укладываются до конца в голове вояки вещи, очевидные для мага.

Ворочался я на соломе, ворочался — не выдержал. Вскочил и забегал по камере из угла в угол. Спустя минуту насильно себя остановил, улегся обратно и активировал «Мне пох». Чего нельзя изменить, о том незачем и думать. Чем хуже мне завтра придется и чем громче я буду орать, тем жестче потом поплатятся виновники. И прямые, и косвенные, и те, кого я сочту хоть отдаленно причастными.

Не важно, сколько и каких я переживу перерождений, прежде чем сочтусь с каждым из вас. И если по ходу пьесы превращусь в нечто такое, что действительно начну жрать младенцев — ваших — вы уж не обижайтесь…

К своему удивлению я вдруг обнаружил, что засыпаю. И действительно заснул. А утром встал отлично отдохнувшим. Стражники принесли роскошный завтрак и подали его мне почтительно, чуть не с поклонами. Подумал было, что издеваются, а потом пригляделся внимательней, и понял, что они так себя ведут на полном серьезе. А чему, собственно, удивляться? Они ведь меня совсем не знают, и пользуются той информацией, что до них доходит. Для них я мега-шпион и гига-диверсант — тот самый суперкозел девяносто девятого уровня. Они детям и внукам будут рассказывать, что меня стерегли, что доставили мне корзину с последней трапезой и последнюю бутылку вина. И правнукам расскажут, если доживут до правнуков. И слова мои, небрежно брошенные, разнесут по всему городу. А вы знаете, что суперкозел отмочил наутро, — после того, как спокойнехонько продрых всю ночь перед казнью? Мы, значит, заходим к нему, еду принесли, и кварту ревского, выдержанного, наилучшего. А он такой: «Благодарю, парни, но сегодня я предпочел бы пива».

Именно так я стражникам и сказал. Зачем лишать людей мелких радостей жизни? Тем более что выпить вино с удовольствием мне это не помешало. И на самом-то деле хрен бы я его сменял на пиво. А будь выбор не ограничен, так вообще спиртяги накатил бы.

После завтрака мне дали часок отдохнуть и повели на Площадь правосудия, заковав руки за спиной в кандалы с короткой цепью. Ноги оставили свободными: на них перед опусканием в масло наденут массивные свинцовые башмаки.

Площадь к моему появлению уже была забита народом, разодетым как на праздник. Горожане стояли и в прилегающих улицах. Несмотря на то, что зрелище предстояло даже не 18+, а, гораздо серьезнее, многие пришли с детьми.

Круглую каменную платформу эшафота дополнительно оборудовали деревянным помостом, настил которого находился на одном уровне с краем стоявшего на платформе котла. Дрова уже пылали, палачи испытывали работоспособность похожего на маленький подъемный кран механизма. На конце веревочного троса болтался остро заточенный крюк. Его мне воткнут в спину, минуя жизненно важные органы. Под какое-то ребро справа — не запомнил, — а выйти он должен у левой ключицы.

Я посмотрел на крышу Дома приговоров. Расставленные на ступенях смотровой площадки кресла пока пустовали. Понятно, что герцог, градоначальник, и кто там еще в них устроится, персоны занятые, и прибудут в последний момент. Судьи если явились, то торчат внизу, в Зале заседаний. Старший потом поднимется наверх и толкнет речь.

Собравшиеся на площади при моем появлении загалдели, стали пихать друг друга локтями и тыкать пальцами в сторону эшафота, будто бы их соседи могли меня не заметить. Хотя обзору мешали только кареты, в которых приехали посмотреть на казнь представители знати, коим не выделили места на смотровой площадке. Впрочем, большей частью экипажи скромно притерлись к домам по краям площади. Лишь одна раззолоченная колымага нагло раскорячилась шагах в сорока перед эшафотом, действительно мешая меня видеть тем, кто за ней стоял. Однако не всем: какой-то предприимчивый мальчишка-оборванец вскарабкался на крышу и с удобствами устроился там, заполучив едва ли не лучший вид на котел с маслом. Важный кучер в ливрее почему-то не обращал на пацана внимания, хоть ему ничего не стоило согнать наглеца на мостовую ударом кнута.

От нечего делать я шарил взглядом по площади, выискивая знакомые лица. И вскоре к своей радости разглядел тех, кого и ожидал увидеть, — сбившихся в тесную кучку квартирантов Молли, посреди которых возвышался рослый Дамон. Жюстина стояла с каменным лицом; Ноэль не стесняясь плакал, да так горько, словно он был повинен в том, что я попался. Ты чего, чудак? Даже я над собой реветь не собираюсь. Помру — значит, помру. Надо же, событие.

Кресла на площадке Дома приговоров понемногу заполнялись. Среди незнакомых дворян, магов и важных городских чинов я узнал только Хорингера, Рутгера, Герхарда и самого герцога. А так, наверно, собрались все, кто что-то значил в герцогстве и на текущий момент был в Каритеке. Это какую-то казнь можно пропустить, — а суперкозлов не каждый день ловят, надо отметиться присутствием обязательно.

Наконец на площадку поднялся судья, встал у парапета и хорошо поставленным голосом зачитал обвинения в мой адрес и вынесенный приговор. Говорил он выразительно и прочувствовано, однако я его слова большей частью пропустил мимо ушей. Нелегко на чем-то сосредоточиться, когда совсем рядом трещат дрова под котлом и все веселее побулькивает масло, в которое тебя окунут.

Под занавес судья особо отметил, что руководить казнью дозволено доблестному Крепперу. По толпе пробежал недоуменный шумок. Я заметил, как скривился Рутгер и брезгливо поморщились некоторые другие дворяне, не привыкшие или не находившие нужным сдерживать эмоции. Очевидно, рыцарям никак не полагалось принимать на себя какие-либо палаческие обязанности, и случалось это весьма редко. Не менее очевидно было и то, что сотнику плевать на условности, лишь бы поучаствовать в экзекуции лично. Он поднялся на помост довольным, прямо-таки счастливым.

— Знаешь, Креппер, — обратился я к нему. — Не будь ты алкашом, психом и садистом, из тебя вышел бы образцовый командир. Ты ведь нас, новобранцев, натаскивал отлично, если разобраться. Учил только тому, что реально пригодится на войне, и ничего не упускал. Когда мы в первый раз пошли на вендиго и круто напоролись, ты нас не бросил, а спасал, рискуя жизнью. После драки первым делом озаботился наказанием разведчиков, по вине которых мы вляпались. И если честно, я до сих пор не понял, отчего тебе нравится быть не строгим, но добрым папой, а говном, и не любовь солдат чувствовать, а ненависть. Вот скажи — отчего?

Креппер перестал излучать довольство. Тем более светиться счастьем. Его лицо побагровело. Сумел я напоследок зацепить его за живое — еще как сумел.

— Т-т-ты! — выдавил из себя он. — Решил поумничать? Ты… Тут! Умничать решил???

— Кретин, — с сожалением сказал я. — Никогда ты ничего не поймешь. А если поймешь, себя не переборешь. Так и останешься говном, которое все презирают.

— Начинайте, Креппер! — возгласил с крыши судья.

Сотник оглянулся на него и — я это ясно ощутил — едва не обложил служителя закона трехэтажным: в мать, в душу и в богов всех религий.

Судья это ощутил тоже, и напрягся. Его лицо посуровело.

Герхард беспокойно вздрогнул, задрал голову и вскочил, потеряв посох. Вокруг него повскакали с мест другие маги.

Народ на площади разом охнул, все тоже уставились на небо. И палачи. И я. И даже Креппер. Никому не потребовалось объяснений, что произошло. Кто-то снял с площади Покров, и присутствующие оказались беззащитны перед нападением извне. Которое не замедлило последовать. Над городом как раз проплывало облачко — обычное, светлое, не предвещавшее дождя. Повсюду в небе были такие же облака, но это оказалось не простым — оно остановилось, быстро снизилось, и из него посыпались какие-то черные тела. Они летели вниз стремительно, словно ракеты. И лишь у самой земли расправляли крылья, превращаясь в…