Информатичка была совсем юной, и называть ее Ириной Михайловной было как-то странно, но наличие в классе компьютеров волновало нас куда больше, чем возрастные и даже гендерные различия с симпатичной учительницей.
Так как с химии мы сбежали, под кабинетом информатики на втором этаже наша троица оказалась самой первой, еще до звонка с урока. Ирина прискакала до начала перемены, радостно защебетала.
— Ой, мальчики, как хорошо, что вы уже здесь! – открыла класс, бросила ключи в верхний ящик, добавила, – я на пять минут опоздаю…
И унеслась. Это решило дело. Мы переглянулись, подумали и сказали:
— Леха, беги! Мы отмажем…
И Леха побежал. На рынок, туда, где трудился мастер по изготовлению дубликатов ключей. Само собой, не забыв прихватить из стола оригиналы.
Отмазать Леху было несложно, куда труднее было положить незаметно ключи назад.
Первую половину урока нам скучно рассказывали про алгоритмы и про иф-ту-го-елсе. Но ближе к концу школьникам было позволено усесться за магические аппараты, на системники при помощи магнитофона были загружены игрушки типа тетрис и змейка, и ученики вовсю начали преподшу подзывать, отвлекать и задавать дурацкие вопросы.
Ирина ходила от компа к компу, и с задачей возврата связки мы тоже справились.
С этого момента мы стали удивительными обладателями отмычек от волшебного класса. Класса с персональными компьютерами системы БК, или попросту бэкашками, с ч/б, а правильнее сказать з/б (зелено-белыми) мониторами и лейбой «Информационно-вычислительное устройство» на системниках.
Дальше нужно было действовать так: часов в шесть вечера – незадолго до конца второй смены, необходимо было пройти в рекреацию первоклашек на первом этаже и незаметно повернуть там все ручки на окне, под которым располагалось столовское крыльцо.
В девять, когда стемнеет, с взаимным шиканьем, хихиканьем и веселым страхом пробраться в школу и тихонько, чтобы не потревожить сторожа, перебежать на цыпочках на второй этаж. Неслышно отомкнуть, а потом замкнуть кабинет, включить три из восьми компов и, наконец, выдохнуть.
Вот магнитофон, вот кассета, а вот распечатка с кодами какой-то программы на бейсике. Нам было все равно какой. Да-да, мы проделывали все эти масонские таинства не для того, чтобы слопать побольше белых точек-яблочек, отрастив длинный хвост, или поскладывать в стаканчик побольше фигур. Нет, мы пробирались в класс, чтобы стать БОГАМИ, повелителями PC, ведь, кто знает команды, тот и управляет машиной. Мы приходили изучать BASIC.
– Жека, LINE чертит линию. Ну-ка, поменяем цифру после запятой. Ага, это жирность линии… – А Циркле – это круг! О, а если так, то овал. Ну-ка, ну-ка….
…На четвертый день нас поймали. Сторож вышел покурить на крыльцо и увидел странный свет из окна. Он поднялся наверх и вежливо постучал, чем перепугал нас неимоверно. После долгих препираний шепотом и округливания глаз, нам пришлось открываться и каяться.
Парень был только после армии, но нам казался большим и страшным. Оказалось, что дури у него в голове не меньше нашего. Узнав, что здесь можно поиграть на настоящем компьютере, грозный сторож немедленно продался трем старшеклассникам с потрохами. С тех пор он сам открывал нам дверь школы и по паре часов играл в загруженные с кассеты дурацкие игрушки, не отпуская нас домой к волнующимся родителям.
Мы же уже добрались до рисования спрайтов и движения объектов. Сами! Без книг! Методом тыка и перебора операторов из распечаток со случайными кодами…
…А в один из вечеров в класс пришел Борода. Борода – это суровый директор, которому было плевать на программирование, но не плевать на порядок. Сторожа уволили, нам надавали по шеям и заставили вернуть ключ. Но было поздно. Любовь к компам было уже не убить.
На одном из уроков, посвященном творчеству известной русской поэтессы, учительницу русского языка и литературы Анну Ефимовну школьница, оговорившись, ошибочно назвала Анной Ахматовной. С тех пор иначе русичку и не именовали.
На занятии, где разбирались произведения современных поэтов, меня внезапно подняли и задали неожиданный вопрос, могу ли я наизусть представить публике какой-нибудь образец поэтики нынешних рифмотворцев. Я, по правде говоря, не очень мог, ибо не учил.
Что-то свое вместо Роберта Рождественского я однажды уже Ахматовне подсовывал, повторяться не рискнул.
— А Владимир Высоцкий относится к современным поэтам? – каверзно спросил я.
Сам-то я точно знал, что относится, поскольку а) современный и б) поэт, у меня на полке стояла целая книжка под названием «Клич» с его стихами.
Анна Ахматовна подняла глаза к потолку, вспоминая, было ли разрешение считать Высоцкого поэтом, и неуверенно пожала плечами.
— Можно…
— Догонит ли в воздухе или шалишь летучая кошка летучую мышь? Собака летучая кошку летучую? Зачем я себя этой глупостью мучаю?
— Это точно Высоцкий?
— Точно! Ну, хотите, другой? Спасите, спасите! О ужас, о ужас! Я больше не вынырну, если нырну. Немного проплаваю, чуть поднатужусь, но силы покинут — и я утону. Вы мне по секрету ответить смогли бы: Я рыбная мышь или мышная рыба? Я тихо лежала в уютной норе – читала, мечтала и ела пюре. И вдруг — это море около, как будто кот наплакал! Я в нём как мышь промокла, продрогла как собака. Спасите, спасите! Хочу я, как прежде, в нору, на диван из сухих камышей. Здесь плавают девочки в верхней одежде, которые очень не любят мышей….
Анна Ахматовна сотворила на лице прищур Феликса Эдмундовича, о-о-о-очень подозрительно на меня посмотрела, но оценку поставила.
Стихи мне всегда ложились в голову сами, их не нужно было заучивать, это часто спасало. А от «Алисиного» цикла Высоцкого я просто пищал. Вся подборка сильно отличалась от печатаемой в «Юности» и других журналах поэзии.
…Женька тоже был с подковыкой. Просто учить стихи ему было скучно, он их периодически модифицировал и наблюдал, заметит ли преподаватель. Вот и сейчас, когда ему досталось творение Сергея Есенина «Гой ты, Русь, моя родная», он выставил вперед ножку и с выражением начал…
— Гой ты, Русь, моя родная, хаты — в ризах образа...
Анна Ахматовна удовлетворенно закрыла глаза и начала вымахивать рукой ритм.
Женя тем временем, не снижая эмоционального накала и выразительности, подобрался к финалу.
— Если крикнет рать святая: «Брось ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая...
— Садись, пять!
— …Я в Америку хочу!»
Анна Ахматовна широко распахнула глаза, остолбенела и спустя пару секунд закончила, держа лицо.
— С минусом!
Гранит знаний – он опасный. От него в лучшем случае крошатся зубы, а в худшем он сильно бьет в голову. Но это я теперь знаю, а в детстве я был маленький, настырный, но непостоянный...
И все время куда-то поступал и где-то учился...
И бросал. Причем бросать мне нравилось больше. Пожалуй, ради этого момента наполненности Свободой в момент «бросания» и поступал...
В итоге, 9 оставленных на растерзание другим студиозусам учебных заведений, из которых 4 – ВУЗы...
После 8-го класса, решив, что штурман речного пароходства – это самое то, что любят девушки, я сдал экзамен по математике (это, между прочим, подвиг, кто не догадывается) в речное училище. Форма опять же. Китель! Красота!
Но когда выяснилось, что к черной отутюженной форме прилагается двухъярусная панцирная кровать в казарме 5 дней в неделю, тумбочка дневального и стабильное битие физиономии старшекурсниками, в разуме наступило просветление в виде нецензурной фразы «данунах» и документы немедленно были переданы в (внимание) кулинарное училище! Оно попалось по пути домой...
От этого милого заведения у меня осталась память о мытье окон газетами и бессовестно слямзенный восковой муляж котлеты на восковом же кусочке хлеба. Кусочек, само собой, несколько раз подсовывался друзьям и некоторые опытные дантисты по следам зубов легко смогут выяснить, с кем я дружил в детстве.
Не судьба учиться по профилю Геннадия Хазанова взглянула на меня первого сентября. Она внимательно смотрела мне в лицо двенадцатью парами девичьих изучающих глаз и похихикивала. Двенадцать девок, а я один!!! А мне 15 лет! Нет. К такой войне я оказался не готов...
В школу, в школу...
Родители, имейте в виду: в 15 лет ребенок НЕ ПОНИМАЕТ, чего он хочет! Кого – иногда уже да, а чего – еще нет...
После 11 класса за неделю до экзаменов в ВУЗы я вдруг в книжке по астрологии прочитал, что конкретно из меня – длинного, нескладного меня с торчащими во все стороны усиками – вполне может получиться шикарный историк. И я сел и за семь дней прочел 11 учебников истории. Оказалось, что в школе эти учебники каким-то образом обходили меня стороной.
Узнал много нового, но оказалось, что зря...
Если на вопрос по Емельяну Пугачеву я еще что-то по картам и обрывкам «Капитанской дочки» рассказал, то второй вопрос совершенно меня ошарашил. В устах председателя комиссии – седого благообразного старикашки в толстенных очках – он звучал убийственно:
— По отношению к чему Новая Экономическая Политика была новой?
– Тю! – ответил я. – Конечно, по отношению к старой!!!
Председатель комиссии минимум полвека преподавал историю КПСС. Подозреваю, что он даже когда-то стоял рядом на броневике. Поэтому он по-гэбэшному прищурил на меня правый глаз и сказал дребезжащим, но твердым голосом:
— Молодой человек – шутник?!!! Ясно! ДВА!!!
Историком я не стал...
— Ну так что, год терять что ли? – вновь завела разговор мама через пару недель после того, как я завалил вступительный на Черниговский исторфак? – Ты бы сам чего хотел?
— Свободы и спокойствия, – хотел бы ответить я, но это было чревато какой-нибудь очередной нудотиной, и я просто прикинулся шлангом, – Что?!
— Вот ты бы куда хотел поступить?!
— А! На иняз, – я понимал, что в Чернигове кафедры нет, время для поступления уже ушло, а за год или ишак сдохнет, или…
— А сдашь немецкий?!
— Так я хочу на английский!
По-английски я знал с десяток слов, крохи, упавшие изо рта зубрившей сестры. А немецкий вообще терпеть не мог. Всю школу злился на Пашку Ткаченко, который меня убедил, что по-немецки говорить легче. Говорить-то, может и легче, а думать – нереально. Какое-то бесконечное лего.
— Ну, хорошо. Полетим в Красноярск. Договариваться. Там и факультет имеется, и жить есть где…
Блин. И мы полетели.
— Давайте так, – рассудительно предложила зав. кафедрой, выслушав дикое предложение мамы взять меня после всех экзаменов без знания языка на факультет, где девять человек на место, – У вашего сына есть июль и август, чтобы получить основы языка. Запишите телефон Эти Абрамовны – это наш древнейший и опытнейший педагог. Сейчас она уже почти не преподает, но учеников берет. Пускай э-э-э-э… Виталик позанимается у нее, а в конце сентября придете, я посмотрю, есть ли нам о чем говорить…
— Сентября? – удивилась мама.
— Ну да. Он если и поступит, то на подготовительный факультет, на рабфак. Утром стройка, вечером учеба. Других вариантов ждать наивно.
… Эте Абрамовне было лет триста. По слухам, эта польская еврейка училась еще в католической гимназии, то есть, даже до Ленина, а тот уже и умер давно! Но разъясняла она невероятно доступно. За три месяца я освоил шесть времен, выучил все модальные глаголы в любых вариантах и половину списка неправильных.
— После твоего летнего «объема» знаний в виде «маза-фаза-систа-браза» я, если честно, поражена, – сказала заведующая кафедрой в сентябре. Это удивительный прогресс. Подавай документы…
…Как же мне нравилось учиться! Группа состояла из 10 девчонок, двадцатилетнего мужика после армии, поступившего по квоте и… нахального меня. Уроки-стройка, стройка-уроки, монофтонги, дифтонги, питэ пайпе пикд э пэк ов пиклд пеппа, кривляние перед зеркальцем для разработки нужных мимических мышц… как же все это было интересно!
Учебный год пролетел сверкающим сюррикеном… Выпускной экзамен с рабфака был автоматическим поступлением на первый курс. Раздавая работы и подводя итоги, кураторша приближала мою смерть.
— Вот вы все, – обращалась она к девчонкам, – изучаете английский почти семь лет. А что толку?! И только Медведь, который в августе еще десятка слов не знал, бэкал и мэкал, догнал вас и перегнал…
— Что же она делает? – думал я… – Ну да, талантлив… Но зачем же всем об этом рассказывать?!
Впрочем, на первом курсе, когда группы заполнились амбициозными, грамотными выпускниками, среди которых было немало пацанов, я оказался среди середнячков. Там таких талантов были стада.
Психология оказалась занимательной, латынь – скучной, музыковедение – познавательным, информатика – смешной. Оказалось, что бейсик я знаю лучше училки. На третьем занятии она поставила мне «автомат» и велела больше не появляться. Бесила только политическая история…
Однако нагрузка росла, свободного времени оставалось все меньше, некоторые предметы казались бессмысленными, а учителя – тиранами, подготовка к экзаменам отнимала все силы и в какой-то момент после зимней сессии, я обнаружил, что сдулся. Все. Не. Ин. Те. Рес. Но. Инерции хватило еще на пару месяцев, а потом повеяло весной, и вместо ВУЗа я стал ходить в кино. Дурацкий французский фильм «Бум» я посмотрел раз девять, «Бум-2» – шесть. Мог подойти к двери кинотеатра и продолжить любую фразу актеров.
В мае, понимая, что хвосты с таким количеством сочленений уже никуда не спрячешь, я забрал документы и уехал домой. Балда!
Однажды, в перерыве между работой, я снова решил поступить. На русского филолога. Так как результат поступления был мне, в принципе, не важен, настроение у меня было крайне пофигистическое. Я бы даже сказал, игривое настроение. И достался мне на экзамене по литературе непростой вопрос: «Революционная тематика в лирике Некрасова»...
Йо-мое...
Я, кроме того, что труд этот, Ваня, был страшно громаден и чахлый-худой белорус, ничего не помнил. Вообще. Поэтому, когда я шел за стол к экзаменаторам, вид у меня был безумно уверенный, взгляд прямой, а речь внятная и твердая.
Я сказал: «Боюсь, что это произведение Некрасова не совсем соответствует заявленной тематике и не раскрывает революционности, но я хочу вам рассказать именно его...».
И со стеклянным глазом и патетикой в голосе выдал двухстраничное сочинение 17-летнего балбеса по имени Виталий, то есть поэтирующего себя...
Бред типа: И в бреду горячечном заступ он хватает, и в высокий замок тот на скале бежит. Мужики собрались, странно усмехаются. Уж толпа великая к выходу спешит.
Причем, так как декламировал я без запинок и с достойным Станиславского интонированием, я был уверен, что на втором абзаце меня остановят. Но нет. Пятидесятипятилетняя председательша и ее молодая коллега, приподняв бровки, выслушали все! До конца!
Конечно! Абсолютно незнакомое им произведение великого литератора. Несколько раз во время бенефиса меня сильно пробивало на смех, но я устоял, понимая, что и без этого меня сейчас выведут на чистую воду и распнут. А может даже и пару раз...
И опять я ошибся! Председательша поправила на носу очки и промолвила: «Вы о-ши-ба-е-тесь!» Я замер в предвкушении фразы «Это – не Некрасов», но мадам продолжила: «Николай Алексеевич в этом произведении говорит именно о предрасположенности общества к бунту. Бессмысленному и беспощадному» и дальше объяснила мне, чем руководствовался великий поэт, создавая этот вирш.
Оценка четыре. Свободен...
Преподаватель политической истории был старым, лысым и нудным. При мощном волевом усилии слушать его можно было минут десять, затем срабатывал защитный клапан и мозг отключался. Не так давно дядя впихивал в головы студентам ещё и историю КПСС, но злые демократы этот хвостик гидры отрубили...
Я прогулял ВСЕ его лекции. Весь первый курс. Благо, пары дедуся проходили для всего потока, а не для одной группы.
На последней лекции перед зачётом я решил появиться. Поскольку все нормальные стремились забиться на галерку, и там готовились к следующей лекции, свободным оказался лишь первый ряд, куда я и уселся.
Достав тетрадку, я принялся усиленно рисовать космические войны, время от времени поднимая глаза на лектора – не палит ли...
В группе нас было 12 студентов, из них лишь два парня. Причем один попал в ВУЗ после армии по квоте, был взрослый, опытный, умел вовремя спрыгнуть... И это был не я.
В начале курса девицы без меня меня женили, выбрав старостой. Мне было все равно, это не было большой нагрузкой.
На следующий день перед зачётом я, как староста, собрал все зачётные книжки группы, выдохнул перед дверью и занёс их коммунистическому хрычу.
— Постойте, молодой человек, – хрыч внезапно оторвался от записей в журнале, – Какая группа?
— 12-А.
— Ваше лицо я запомнил, вы на лекциях всегда внимательно слушали и записывали... Давайте зачётку...
Что? Я протягиваю книжку. Автомат.
... Девчонки, весь год честно проходившие на лекции, потом на меня месяц дулись...
А я что? Фортуна...
Вместо физкультуры у нас в институте был бассейн. А вместо педагога – физрук с бурятским выражением лица и непроизносимым именем. Мы всегда боялись ошибиться и обращались к нему никак.
Перед каждой парой он нас строил в спортзале с синими стенами и нарисованными на них разноцветными кругами и бубнил правила поведения в жидкости. Весь год одни и те же.
Нас – это толпу парней, изучающих разные иностранные языки. Что для него уже было обидно. Сам физрук по-русски говорил с акцентом.
Студенты педа все в будущем рисовали себя отчего-то не его коллегами-учителями, а дипломатами и переводчиками при посольствах разных стран. И он это чувствовал.
На физрука студенты смотрели свысока. Причем, в буквальном смысле. Абитуриентская фортуна как-то так устроила, что первая четверка в шеренге оказалась около двух метров ростом, а самый крайний – метр семьдесят два. Словно это не студенты иняза, а баскетбольная команда.
Притом что сам физрук был метр пятьдесят четыре.
Вы понимаете, да? Бурятский физрук в славянском мире, 1,54 м, зарплата – 108 рублей.
И вот он ходит в смежном с бассейном зале перед строем длинных лбов и нудит инструктаж про поведение в воде. Пол блестит. В зале пахнет недавней краской. Закончил.
— Вопросы есть?
— А можно, мы первую пару поплаваем, а потом в волейбол поиграем?
Это кто-то ОЧЕНЬ смелый спросил. Из первой четверки.
Тишина. Физрук где-то в районе замыкающего. Он разворачивается на каблуке. В пустоте зала его шаги звучат звонко и закрепляются эхом.
Топ. Топ. Топ. Топ.
Он останавливается напротив спросившего. Делает шаг поближе. Его глаза с черным прищуром упираются смельчаку в наклейку на футболке в районе груди. Физрук медленно задирает голову вверх. И орет.
— Не-е-е-е-е-е-е-ет!
Соседних студентов отшатнуло звуковой волной, а виновнику ветром из пасти физрука спутало волосы на голове.
И мы догадываемся: Нельзя! Ни-ка-ко-го волейбола!
Потому что он – Наполеон, а мы – черви...
Все лето я кормил маму завтраками насчет продолжения учебы в ВУЗе, извиваясь ужом, между дротиков ее укоров. А в первых числах сентября сделал вид, что «сломался», отчетливо понимая, что после начала учебного года никто ни в какой институт меня не возьмет. И опять ошибся.
Зав.кафедрой иностранных языков Нежинского педа несколько минут со мной поговорила на языке Шекспира, на слово поверила в историю о двух годах учебы в КГПИ и взяла на испытательный срок до первой сессии с последующим оформлением документов в случае ее успешной сдачи.
Общага меня несколько напрягла, ибо выглядела как… общага. Для домашнего мальчика это, между прочим, пугающее зрелище.
В комнате, куда меня заселили, уже жили трое пацанов: два поручика и есаул. Так они мне представились. Потом внимательно на меня посмотрели и дружно постановили.
— Майором будешь.
И у меня впервые в жизни на несколько месяцев появилось погоняло.
Через некоторое время после знакомства открылась дверь, и в комнату заглянула конопатая селянка в смешном халате.
— Хлёпци! – вскричала она, но споткнулась о незнакомую морду. – Ой! Хто це?!
— Это Майор!
— Майор… ТысупьесЫ?!
— Что?! – еще сильнее девицы удивился я казахскому языку.
— ТысупьесЫ?! – повторила девица.
Я повернул озадаченное лицо в комнату, ища помощи зала.
— Маша спрашивает, ты суп есть будешь?! – пояснил один из Поручиков.
— А! Да!
Выяснилось, что за несколько сентябрьских дней в общаге уже успели сложиться бартерно-рыночные отношения. Моя гарнизонная комната помогала девицам вешать карнизы и прибивать полки, а за это курсистки взяли гусар на довольствие.
Никто из троицы готовить не умел, а у дам в комнате жил маленький рефрижератор и жажда дарить гастрономическую радость взамен на бытовые удобства.
Чем персональный фридж лучше холодильника в общей кухне, я понял уже в следующий понедельник, когда, приехав из дома, по дури поставил на полку баночку клубничного варенья. Вернувшись из комнаты через полчаса, я обнаружил эту стеклянную емкость, аккуратно накрытой металлической крышкой, но уже без содержимого. Только розоватые густые остатки медленно стекали по стенкам.
Выходить из кухни во время приготовления еды вообще крайне не рекомендовалось. За пару минут отлучки народ умудрялся выхватить из кастрюли с кипящей водой недоваренное мясо или куриную тушку. Шагнув за солью, вы рисковали вместо сковородки с недожаренной картошкой обнаружить вежливо выключенную пустую газовую конфорку. И только металлический стук посреди ночи оповещал, что ваше блюдо съели, и посудина – запущена вдоль по коридору в свободное плавание…
Пятничные занятия заканчивались так, что успеть на последнюю электричку из Нежина в Чернигов можно было, только сбежав с крайней пары. Но это еще не значило, что ты сумеешь проникнуть в вагон. В Нежине я впервые увидел тамбуры, где людей, словно зубную пасту, выдавливало наружу, и часть пути до ближайшей станции между дверей могла торчать чья-нибудь нога, сумка или капюшон. Чтобы более-менее гарантированно сесть, сбегать было необходимо с двух пар.
Но даже если прошел эту часть квеста и оказался в электропоезде, существовала лишь половина шансов, что перед мостом поезд не зависнет на полчаса, чтобы пропустить скорый.
А полчаса – это было критично. За это время на вокзале успевал раненой чайкой прокричать и отчалить в путь последний электропоезд на Славутич.
В этом случае меня равнодушным отчимом принимал Черниговский зал ожидания с жёсткими пластиковыми сиденьями, алкашами, бомжами и платным туалетом.
Первый поезд на Славутич уходил в 5 утра.
Бессонная ночь, отсып, остатки домашней субботы, оладышковое утро воскресенья и... снова в Нежин...
Но даже и это было терпимо, пока не закончилась осень. Ледяной ветер, гуляющий внутри вокзала, лишал возможности дремать в креслах, а гнал в вестибюль к батареям, где всю ночь ты стоял, засунув руки между чугунными цилиндрами.
Менты, требующие паспорт; гопники, жаждущие сделать звонок с твоего мобильного; неумытые черниговские геи, зазывающие в гости – вся эта милота несколько портила впечатление от учебы.
До Нового Года меня ещё удерживало на лекциях присутствие нашей чудесной кураторши с волшебным именем Татьяна Ларина.
Я мог ходить на пары только, чтобы слушать, как она произносит артикль the.
Но перед сессией мечта поэта предательски ушла в декрет, и на первом же экзамене я понял, что пора.
Тем более, что даже документов забирать было не нужно...
Просто собрать сумку.
...Мама до сих пор считает, что я вытянул неудачный билет. А я даже не дождался результата экзамена.
Привет, Свобода!