Будучи пацанами, любили мы с моим приятелем друг друга пугать. Выскочить там из-за угла и заорать страшным голосом...
Думаю, вы в курсе...
И вот как-то звонит Васька, который жил на пару этажей выше.
— Выходи, я спускаюсь, гулять идём...
Я пока оделся, пока спину о косяк почесал...
Выхожу в предбанник, слышу какая-то там возня неубедительная...
Открываю двери и вижу картину: лежит Василий ко мне ногами, к лифту головой, а над ним суетится мой сосед.
А сосед был старше лет на пять. С виду мелкий такой, но шустрик. И был у него один факт в биографии, благодаря чему его знал весь двор. Факт звучал как «мастер спорта по боксу»...
Вася, оказывается, быстренько после звонка два лестничных пролета преодолел, за дверью притаился и ждал. Створка приоткрылась, Васька и гавкнул что есть мочи...
А у соседа ж рефлекс. Бац. Нокаут...
Ржали потом, конечно, но друг друга больше не пугали. Мало ли таких... с рефлексами...
Много ли в детстве нужно для счастья?! Да самую малость! Например, найти поломанный теннисный шарик. Потому что целый шарик – это спортивная игра, а испорченный – это развлечение. Дымовуха!!!
Треснувший круглый инвентарь нужно разломать на мелкие кусочки, запихнуть их в пустой спичечный коробок, затем одну из молочно-матовых пластинок поджечь и тут же затушить.
Через мгновение кучка пластмассы начнёт исторгать невероятное количество дыма с очень характерным запахом. Подобным свойством также обладало вещество, из которого были сделаны школьные транспортиры и некоторые куклы-неваляшки. Последние встречались редко, первые было жалко, а шарик был расходным материалом, лопался часто и, как следствие, радовал пацанву.
Как-то раз, гуляя под собственными окнами, я обнаружил, что у сестры в комнате на втором этаже распахнута фрамуга, а оттуда раздаётся шум пылесоса. Отличный шанс использовать валяющуюся в кармане дымовуху и напугать сестрицу. Ну, повоняет в комнате немножко, зато весело!
Произведя все необходимые манипуляции и убедившись, что дым начал идти, я заметнул коробок в окно. С первого раза попал, между прочим! Жаль, никто не видел…
Оставалось дождаться испуганных визгов.
Однако, вместо громкой истерики из окна практически моментально вылетел обратно мой спичечный коробок и плюхнулся в траву, плюясь остатками дыма. А сразу за этим показалась физиономия отца. Это он пылесосил!
Прицел папиного взгляда сосредоточился на мне, а рот отчетливо произнес: «Быстро домой!»
Ой.
В Киев я приехал в первые дни нового 1989 года из далекой Сибири. Иностранцы для меня были сродни экзотическим животным жирафам. Первое время я тупо выходил на Крещатик, слышал иноземную речь и пристраивался рядом с компанией. Наблюдал, слушал...
Когда спустя пару месяцев в Киев приехала моя мамА, меня иностранцами было уже не удивить. А ее – еще да. Поэтому, когда нас в давке метро притиснули к сидящему молодому негру баклажанного цвета, мама выпучила глаза и толкнула меня локтем в бок.
Я многоопытно усмехнулся и промолчал. Эка невидаль, тю!
Но мама, нависая над лумумбой, продолжала пялиться и периодически заглядывать мне в глаза, вижу ли я это чудо.
Спустя пяток минут негр не выдержал, поднял указательный палец вверх и невежливо сказал на чистом русском: «Смотри в потолок!»
Мама покраснела, немедленно утянула меня на другую сторону вагона и потом долго молчала...
— Пошли в гости к Наташе?! – предлагают Коля с Валерой.
А мне что? Я в городе пока кроме этих двоих никого не знаю... К Наташе, так к Наташе. Третий день в Славутиче.
— Кто она?!
— Наша одноклассница, ты что?! На четвёртой парте сидит у окна...
— Пошли...
— Только чур ты сам будешь её звать!
А мне что? Сам так сам. Родители других детей меня обычно любят.
Звоним в квартиру. Эта парочка странно хихикает, толкает друг дружку в бока локтями.
Открывает дверь красивая женщина, видимо, мама. Видит частично знакомые лица, начинает улыбаться.
— Здрасьте! А Наташа дома?! – очень вежливо вопрошаю я.
У мамы лицо меняется, а позади меня раздается взрыв гогота.
— Что?! Кто?! – недоумевает дама.
— Надя, тёть Ира! Надя дома? – отодвигает меня в сторону Коля, пытаясь успокоить ржач.
Подкололи, значит. Воспользовались пустотой сознания. Чужое имя подсунули.
— Надя, к тебе пришли, – кричит куда-то в люстру мама.
Выходит Надя-Наташа. С сомнением осматривает нашу троицу.
— Мы к тебе! – сообщает Коля.
— М-м-м-м, а зачем? – подозрительность из лица Нади не пропадает. Видимо, реноме шутников и приколистов у парочки уже сформировалось. А значит, теперь и у меня.
— Посидеть!
— А-а-а-а! – лицо Нади светлеет. – Я сейчас!
Девушка пропадает за дверью, через мгновение появляется с табуреткой, ставит её на коврик, основательно усаживается.
Ребята непонимающе втыкают в нее глаза.
— Что?! – также радостно вопрошает Надя и делает широкий приглашающий жест на ступеньки. – Садитесь!!!
Тут уже заржал я.
Надо было видеть лица этой развесёлой парочки. Шли поюморить, но сами оказались объектом шутки.
Пришли ко мне? Ко мне! Вот она я. Посидеть? Посидеть! Садитесь! Я с вами!
Спасибо, Надя!
После уроков мы пришли к Лёшке домой и внезапно поняли, что мы – великие экспериментаторы! И сегодня предметом опытов будут химические реакции.
– Лёха, тащи самую большую кастрюлю и всё, что есть в холодильнике...
Я был творцом, алхимиком и главнокомандующим в одном лице. Лёха – поисковой машиной и экспресс-доставкой.
Для начала мы смешали все жидкости, которые смогли найти на кухне: молоко, клубничное варенье, уксус, растительное масло, ... – в дело шло все. Субстанция тщательно перемешивалась, булькала и изредка дымила. Сыпучее! Сода, мука, стиральный порошок, кофе, соль, сахар...
Цвет масонской массы менялся кардинально.
– Аптечка есть? Тяни сюда!
Йод, зеленка, дробленная в ложке таблетка, одеколон, майонез, валокордин и корвалол, шампунь и чистящее средство...
Лёха гномом-подмастерьем метался по квартире, собирая вспоминаемые мной ингредиенты. Я же низко склонился над сосудом, помешивал, поплёвывал, принюхивался и внимательно наблюдал. Порой реакции вызывались абсолютно невинными и неожиданными компонентами. Внезапно менялся цвет, или всё шипело, или сворачивалось, или... в общем, весело и захватывающе...
...
Постепенно всё, что было в доме густого, жидкого и горючего оказалось в нашей кастрюльке. Яркие реакции пропали. Запал сошел на нет. Магического вещества получилось больше полкастрюли.
– Лёшка, куда это?! В унитаз?!
– Сдурел?! Еще жахнет...
– Ну, давай в окно!
– Давай!
Первый этаж позволил совершить злодеяние быстро и практически незаметно. Правда, через пару дней в окружности метра от эпицентра пожухла вся трава и потом ещё пару лет растительность росла неохотно и неубедительно, но это не мы! Честно-честно не мы! Это радиация!
А назавтра Лёха не пришел в школу. Оказалось, что мне, непосредственно взаимодействовавшему с домашними реагентами, хоть бы хны, а у работающего на подхвате в отдалении Лёхи и лицо и руки покрылись здоровенными волдырями, глаза покраснели, уши свернулись в трубочку, всё чесалось и зудело. Сила воображения, наверное. Понапридумывают себе ужасов, а потом болеют...
Тьфу.
Есть шутка: «Как узнать байкера-оптимиста? У него зубы в мошках...»
Мотоцикл – это вау! Мотоцикл – это ветер, скорость, свобода!
Так думал шестнадцатилетний я, когда папа впервые посадил меня за свой Минчак по пути с рыбалки. Показал, что нажимать, и мы полетели! Йах-х-х-ху-у-у-у! Но недалеко.
Через пару километров оказался поворот на 90 градусов. А что надо сбавлять скорость мне не сказали. В мультиках никто не сбавляет.
...Крупная фракция щебня на грунтовке ведёт себя непредсказуемо. Она выскакивает из-под колес твёрдыми салютами и улетает. Мотоцикл при этом оказывается на боку, а юный Росси по-прежнему со всей дури выкручивает на себя ручку газа.
Один круг по земле, второй, третий... Протёртым оказывается ботинок, носок, нога...
Так бы, пожалуй, и крутился в этой смертельной карусели, сдирая мясо, если бы папа не дотянулся и не нажал какую-то волшебную кнопку, глушащую двигатель...
...Мотоцикл через час завели, нога зажила, я осознал, в чем были ошибки... но по сей день на этих двухколёсных друзей я поглядываю с опаской. И понимаю, что хорошо иметь за спиной кого-то, кто в нужный момент всё остановит...
Решил папа как-то в селе домик побелить, да мела немного не хватило. Вспомнил он, что когда копал червей для рыбалки в коровнике соседней деревушки, видел там в углу большую кучу этого белого порошка. Не особо заморачиваясь, метнулся он на своём минчаке до коровника, полведра мела притаранил и избу добелил…
Спустя какое-то время, зовет меня папа посидеть на озере с удочками, попялиться на поплавки. Ну и, понятное дело, заезжаем мы снова в тот самый коровник за червями. Навоз лопатами поворошили, идем на выход. Вдруг папа останавливается, хохочет и говорит: «Смотри! Это для меня послание».
А на воротах коровника размашисто мелом написано (сохраняю стилистику автора):
«Хто брав крейду – казёл натуральный!»
А не трогай чужого, кАзлёночком станешь… Натуральным…
В подростковом возрасте, как и у большинства пацанвы, одна стена у меня была полностью завешана полиграфической дребеденью: цветными плакатами, черно-белыми фотографиями видеосалонных кино-кумиров и дешёвыми разворотами из журналов. Брюс Ли с нунчаками и разодранной когтями грудью, Шварценеггер с перемазанным сажей лицом и огромной пушкой на плече, Ван Дамм в крутых очках, конечно же, Виктор Цой в чем-то чёрном, в общем, всякое разное. У каждой фотографии и плаката была своя история: какой-то я выпросил, какой-то обменял, какой-то сам перепечатал. Я знал каждый.
В один из дней зашла к нам в гости моя кузина. Уселась в крутящееся кресло и принялась всю эту коллекцию разглядывать. Я валялся на кровати, читал очередную фантастическую книжку, занырнув в более захватывающие миры, чем этот, сестрица существовала в фоновом режиме.
И тут она читает: «Има реаль партай анималь», да ещё с немецким акцентом, полученным на школьных уроках, с эдакой гитлеровской грассирующей «р-р-р».
Я аж вскинулся. Приоритет со слоями реальности моментально сменился. НЕТ у меня такого плаката!
— Что это ты сейчас прочитала?
— Има реаль партай анималь? Вот! – и тыкает пальцем в плакатик, на котором на фоне исписанной граффити стены сидит шимпанзе, с начесанным синим ирокезом на голове и банкой пива в руках. И внизу листка надпись: «I'm a real party animal!»
Тьфу ты, блин! Нестыковка транскрибирования, все нормально...
— А ну-ка, – говорю, – Этот прочитай!
— М-м-м, Микхаэль Яксон!?
— Микхаэль Яксон! – я заржал в голос, – Знал бы король поп-музыки, как ты его только что отименовала... Джексон, швестер, Майкл Джексон! Уф-ф-ф…
И я снова уткнулся в книжку.
В Красноярске снег выпадал в октябре и лежал до апреля. Зимний цикл от летнего на физкультуре отличался только одним: пару месяцев мы бегали вокруг стадиона ногами, а с приходом холодов – на жёстких, нескользящих лыжах. Я с тех пор к бегу и лыжам как-то не очень...
А тут однажды школа расщедрилась, выделила автобус, и нас повезли кататься в лес за Академгородок. Там были склоны, спуски и подъемы, поэтому приходилось не просто тупо безостановочно переставлять ноги и махать руками с палками, а иногда получалось лихо скатываться с горки, красиво полуприсев и зажав палки подмышками... Типа, прыгун с трамплина, вот-вот в полёт. Всё развлечение.
Но главное, от Академгородка было полчаса до нашей дачи. Где спрятан запасной ключ, я знал, подозвал парочку приятелей и пообещал им приключение. После убедил учительницу, что с нами ничего не случится, ибо я тут все знаю, и мы пошли.
Вы ходили зимой по тайге? Вот тропа. Набитая, плотная. На шаг в сторону сошел, наст пробил – всё, выше колена в снегу.
Да ещё и идти в горку.
Мы ещё километра не протопали, как приятели принялись канючить, что не нравится им такое приключение. На штанины снега налипло по килограмму, ледяные кристаллы в ботинки набились, вниз стекают, носки мокрые, спина мокрая, шапки набок...
Вася был чуть более оптимист, он сказал: «Ну ладно, придем, печку растопим, согреемся. Воды в колодце наберём, чай заварим!»...
Я иду, молчу. Это же не деревня, это дача! Откуда там печка?! Электроплитка на две конфорки. И колодца отродясь не было. На колонку с 40-литровой флягой на тележке катались черти куда...
Шли, шли, пришли. Основная дорога между домишками в одну полосу почищена, а за забором, на участке снега – по пояс. До калитки кое-как руками докопались, распахнули ее наружу, а толку?! До самого домика – полуметровая белая дрянь. А лопата спрятана под верандой. Чтобы до этого места добраться, нужно ещё час копать...
Лица у приятелей погрустнели и стали недобрыми. Чувствую, что сейчас меня будут бить.
— Вот так нужно! – говорю.
Ложусь на наст и качусь в сторону домика. Не проваливаюсь.
Аттракцион! Докувыркались все, лезу в нычку, ключа нет...
В апреле, думаю я. В апреле найдут родители мой окоченевший жалкий трупик... Но к счастью вспоминаю дедову хитрость: вытягиваю из оконной штакетины пальцами два хитрых гвоздика, вынимаю одно из множества стеклышек, просовываю внутрь руку и открываю замок изнутри. Победа!
— А чё, печки не-е-ету?! – гундят одноклассники, войдя внутрь.
— Нету! – обвожу взглядом кухоньку, – зато есть... суп!
И я ловким движением фокусника выхватываю с полки пакетик с гадостью быстрого приготовления, в котором вместо макарон – смешные звёздочки, а вместо морковки и мяса – невнятные сморщенные комочки.
— А вода-а-а-а?!
— Так снегу же полно! Натопим... – и я незаметно щёлкаю выключателем, проверяя, есть ли электричество. А то – всё!
Лампочка загорелась, плитка заработала, снегу натопили.
...Это был невероятно вкусный суп. Просто сказочно! Сошло за приключение...
В детстве я думал, что мой папа - самый высокий в мире.
У папы был дембельский альбом с бумажными матовыми страничками между альбомными листами, на фотках папа стоял в форме в обнимку с разными другими солдатами из ракетных войск стратегического назначения. И он всегда был выше них всех. 181 сантиметр.
А потом я вырос и стал 193. Так странно.
В детстве я очень любил, чтобы папа катал меня на шее.
Как-то, когда мне было уже лет одиннадцать, папа уехал в золотоискательскую артель на заработки. Его не было почти год. Я за этот год стал взрослым и самостоятельным. А когда увидел его, выходящим из автобуса, сразу сказал: «Понеси меня на шее?!»
И он поднял, посадил и понес. По-моему, мои пятки били ему по животу, такой я уже был здоровый. Но стыдно мне не было ни грамма.
Потом, когда я стал 193, мне очень нравилось при встрече обнимать папу и немного приподнимать. И папе не было стыдно.
Я с детства знал, что папа очень сильный. Точнее, жилистый. Он борол на руку всех, кого я знал, даже огромного красномордого дядьку по кличке Шульц.
Папин папа – мой дед – имел восьмерых детей и прожил 96 лет. Я знал, долгожительство передается по наследству. Это у нас в крови.
А потом папа умер. Ему было 57 лет. Мама привезла его из Крыма с оранжевыми белками глаз и жёлтой кожей. Рак желчных протоков IV степени. Билирубин в крови.
Как-то утром, прежде чем убежать, я заскочил в спальню, где он лежал, а он сказал:
— Все, сынок, кончаюсь!
— Да прекрати, – ответил я.
Через час вернулся, а папа кончился.
Я не плакал. В то время я читал кучу эзотерической литературы и четко знал: папа ушел в мир иной, и мы ещё поболтаем. Да и ... 57 лет ... не так уж и мало.
Сегодня многим моим друзьям около 60, и я понимаю: они вполне себе молодые, сильные мужики. Им есть, что показать, и есть, что рассказать.
Года через 4 на очередной избирательной кампании мы привели кандидата в какие-то мэры на завод. Встреча с людьми, видеосъемка, все такое.
И мы зашли в цех термистов. Точно такой же, в каком работал мой папа на ЧАЭС. И термопечи точно такие. И мужики ходят такие же. С такими же лицами. И мне показалось: сейчас из-за вон той печи выйдет папа. А он не вышел.
И тут меня накрыло. Держусь за стену, вдохнуть не могу. Нету. Папы больше нету. Нигде. Мы с ним не поговорим. Никогда.
А плакать нельзя, нужно держать лицо, сто человек вокруг. Постоял-постоял, да и пошел потихоньку. Один. Сто человек вокруг, а я один. Папы нет.
Сколько бы я мог ему сегодня задать вопросов! Когда и сам многое понял. Сколько бы рассказать. Как бы мы шутили! Как бы вместе… да что угодно. Но папы нет...
На днях шел с коллегами. Все примерно моего возраста. Один достал мобильный и говорит: «Привет, пап! С днем рождения!» И мне так завидно стало, прямо, до слез...
Разговаривайте с родителями. Сегодня. Сейчас!
В нашей школе учился дурачок. Я понимаю, все подумали, что их там были сотни, тут не поспоришь, но Федя был приметный. Был он года на три младше нас, но в росте не уступал. Длинный, вечно пришибленный, корявый, ссутуленный, смотрит в пол, а если не в пол, то глаза мечутся, как курица по дороге. Речь невнятная, словно камни жует.
Надо ли говорить, что над ним постоянно издевались? Одно благо, в коридорах он появлялся редко, а, возможно, и вообще в здании школы. Во всяком случае, я с ним практически никогда не сталкивался.
Как-то идем частью класса, а навстречу Федя.
— Здорово, Федя, – кричит Кот, – Расскажи нам про первобытных людей?!
Глаза Феди вспыхивают радостью, и он тут же начинает что-то бубнить про австралопитеков, питекантропов и прочих неандертальцев.
Но, конечно же, его не слушают, все просто движутся мимо дальше. Федя медленно «тухнет».
— Прикинь, – говорит Кот. – Он не просто идиот, он – идиот, сдвинутый на древнем мире… мне Безганс подсказал… Это ва-а-аще!
Я же в тот момент только закончил читать дилогию Жозефа-Рони старшего «Борьба за огонь» и «Пещерный лев».
— Древний мир – это интересно, – отвечаю…
На этом и закончили.
И тут буквально на следующий день я по пути на остановку вижу бредущего впереди меня Федю. Догоняю его.
— А что ты еще знаешь про древнейшую историю?
— Всё! – скромно отвечает Федя.
— Расскажи?!
И началось. Палеолит, каменный век, синантропы, кроманьонцы, затем откат в меловой период, мезозойскую эру, всплыли тираннозавры, бронтозавры, археоптерикс и тому подобное.
Федя махал руками, половину слов терял вместе со слюнями, но это была самая интересная лекция по истории, какую мне приходилось слышать…
В восьмом классе у меня было 365 прогулов уроков за год. Я запомнил цифру, потому что она соответствовала количеству дней в году. Выходило, что я прогуливал по одному уроку в день. Однако меня никто не наказывал, потому что на фоне остальной нашей банды я был примерным учеником. Николаевка, что тут добавишь...
День у нас начинался со встречи на кухне у Старика. «Стариком» старик стал не из-за возраста, а из-за седой прядки в цыганской шевелюре. Как правило, первый урок прогуливался по умолчанию. Исключение составляли несколько предметов с особо злобными учителями.
В 8-00 мы садились играть в «Дурака» и по ходу игры решали, на какой предмет стоит явиться...
...Немка была очень доброй пышной сорокалетней блондинкой, любительницей глубоких декольте. Несколько раз за урок ее грудь пыталась выбраться из тюрьмы и немка аккуратным движением мизинчика заправляла все добро обратно. Пацаны были в восторге.
...Химичку звали Вильма Христиановна. Вообще, немецких имён было на удивление много в далёкой Сибири. Впрочем, как украинских и литовских. Результат советской политики высылки неугодных.
Вильма Христиановна детей не любила.
Как-то раз, сидящий со мной рядом Васька Белов, положил голову на руки и уснул на парте. У Вильмы была привычка бродить между рядами. Обычно я в такой ситуации контролировал процесс и в нужный момент его будил, но тут так увлекся рисованием в тетради, что провтыкал. Вильма подкралась и что есть силы шарахнула по парте указкой. Васька вскинулся в испуге, выхватил у училки указку и вмазал той по бедру. Сломал указку...
Директор – мужик – принял испуг спросонья за убедительное оправдание, обошлось записью в дневнике о ненадлежащем поведении. Странно, что у Васьки вообще нашелся дневник. Тетрадь у нас, как правило, была одна на все предметы.
Математику в 8 классе я не сдал. На пересдаче препод – высокий дядька с кучерявыми итальянскими волосами – одновременно принимал у меня ответы и играл с тремя десятиклассниками в шахматы. На трёх разных досках. При этом школьники сидели за фигурами, а математик – рядом со мной. Все три партии он держал в уме. В двух случаях он поставил мат, а затем из жалости одарил меня тройкой и выпроводил. Результат третьей партии остался мне неизвестен.
После этого экзамена я стал относиться к точным наукам вообще и к математику в частности гораздо лучше. Раньше мне казалось, что этому преподу на всех школьников глубоко нас&ать. Теперь я понимал, что не на всех, а лишь на арифметических тупиц типа меня.
На три летних месяца – на каникулы – математик всегда уходил в запой. Много лет одна и та же программа. Три сезона – гений, один – животное... Его потом выгнали из школы.
...Физичка была нашей классухой. Она была никакой. Что-то бубнила, оттарабанивая урок, вне зависимости от того, насколько нам интересно. Но у нее было ноу-хау. Иногда урок она начитывала на плёнку бобинного магнитофона, включала нам такую аудиолекцию в начале занятия, и на 40 минут куда-то смывалась. В принципе, всех устраивало. В классе в это время происходил саморегулируемый беспредел. Каждый творил, что хотел, но в меру громко, чтобы не привлекать внимание директора, чей кабинет находился рядом.
Как-то нас троих, как провинившихся, оставили после уроков наводить порядок в классе, и мы из вредности понаговорили на магнитофон всяких гадостей, для конспирации переключив запись на другую скорость. Уже через несколько дней физичка требовала в школу наших родителей. Оказалось, она умеет переключать режимы воспроизведения.
Родителей, конечно же, никто не пригласил, но это было и не нужно. Важно было перед классом сохранить лицо. Или обозначить таковое сохранение.
Потому что, что возьмёшь с придурков? Ножи на уроках не достают - и то ладно...