В старых лифтах есть что-то чарующее. Стоит себе посреди подъезда обтянутая пыльной сеткой шахта, а вокруг неё геометрической спиралью лестница. Можно пешком вверх идти и со всех сторон разглядывать, как там всё внутри устроено.
Даже просто ждать приезда кабинки – уже захватывающе: нажал на кнопку, она загорелась красным пупырчатым глазом с проплавленным боком, а ты стоишь, смотришь сквозь мелкую ячею, как грузовая плита-противовес вверх пошла, и тросы, словно змеи, извиваются, текут. А внизу огромные колёса-ролики этих змей пожирают и тут же назад выплёвывают.
А езда в лифте – отдельный процесс. Ручку со всей силы вниз нажал, большие железные двери открыл. Внутрь кабинки зашёл – свет загорелся – матовый полукруглый плафон-груша. Сначала одни двери закрыл, после две узеньких деревянных створки сдвинул, так чтобы лежащая на них сверху планка опустилась и кнопку освободила. Всё, лифт готов нести тебя в небеса!
Один из чёрных четырехугольников с циферкой утопил и сквозь бойницу двери наблюдаешь, как уползает вниз пространство и толстая соседка всплескивает внизу руками в расстройстве, что не успела. Видно полсоседки. Ноги. Всё. Уехали.
Когда-то давным-давно курицы ещё росли сразу целиком, а не отдельными окорочками. И мама покупала такую пупурышчатую тушку вместе с остатками перьев, головой и ГЛАЗАМИ!!! И можно было приподнять кожистое веко с какими-то редкими ресничками, и на тебя смотрел круглый чёрный глаз, как живой.
В этой синеватой целиковой курице где-то в районе груди была специально обученная косточка, которая называлась «бери и помни». Курица, пожалуй, при жизни и не знала, что у неё есть такая косточка, думала: рёбра, талия, гузка, всё! А все дети в семье знали! И ждали этой косточки как мультика «Голубой щенок», которого ждут с одной единственной целью: послушать придурковатую песню рыбы-пилы... Дети готовы были есть куриный суп с макаронами и плавающими полукружиями морковки, только бы добраться до «бери и помни»...
Потому что «Бери и помни» – это игра для двоих на неопределённый промежуток времени. Косточка эта напоминала русскую «Л» или буржуазную и недостижимую «Викторию». Каждый из двоих брался за свой кончик косточки и тянул. Это был Ритуал! Когда косточка ломалась, оба прищуривались, пристально смотрели друг на друга и говорили «БЕРУ и ПОМНЮ!». Как клятву! Это значило: игра началась...
Интереснее и сложнее всего играть было с папой, потому что он почти никогда не забывал. И нужно было на время стать взрослым и терпеливым. И выждать хотя бы полчаса, а лучше – продержаться до вечера, потому что только маленькая, глупенькая Галка сразу пытается втюхать тебе что угодно, начиная от мячика и заканчивая конфеткой, в надежде, что ты уже забыл... А ты с хитринкой берёшь все, что она тебе протягивает, но каждый раз говоришь: «беру и помню», и она успевает только рот открыть, в надежде вставить своё «бери и...». Потому что если ты взял из её рук что угодно и не сказал положенное «беру и помню», это значит, что ты ЗАБЫЛ! И если она при этом не забыла и произнесла: «бери и помни», всё – ты проиграл!
С папой же нужно было действовать по-другому. Сразу после того, как сломал косточку, нужно было уходить к себе в комнату, писать на бумажке крупно «беру и помню!» и уходить из дома. Гулять! А когда вернёшься, видеть текст, вспоминать и идти проверять, что делает папа. Лучше всего, если он что-нибудь ремонтировал. Тогда можно было с чистой совестью подать ему отвёртку, выждать с замиранием секунду, и, не веря своему счастью, честно глядя в глаза, промолвить: бери и помни!!!
И тогда папка даже больше тебя радовался, что ты его надул, и пару раз подбрасывал в воздух. И ты понимал: проигрывать – это тоже весело!
Теперь непросто найти целиковую курицу, лениво искать в ней косточку, а чтобы ее разломать, нужно суметь оторвать сына от ноутбука, что ох, непросто. Вот и растут, не умея терпеть, планировать, выигрывать и проигрывать... Или умея, но как-то совсем, совсем по-другому... И всё забывают. А ты берёшь и помнишь...
Первое, что мы делали, приходя к бабушке в гости, это начинали открывать все шкафы и серванты, наполненные непонятно зачем собираемой посудой на двенадцать персон... Потому что знали: в одной из сахарниц или в чайничке под крышкой обязательно есть заначка. (Науке неизвестно, прячут бабушки конфеты для себя или для внуков, но азарта внукам это добавляет, несомненно...)
Скорее всего, это была дешевая карамелька «Сливовая», которую раскусываешь пополам, а потом пытаешься языком достать вязкую начинку. Или просто кусочки рафинада. Но могла оказаться и ириска или даже батончик. И неважно, что на кухне в этот момент могла стоять полная вазочка с карамельками (что, конечно, было редкостью). Только ЭТИ «чайнико-сахарницевые» конфеты были тайной и кладом. Они были немножко запретны и пахли авантюрой... А значит, намного вкуснее...
В пионерском лагере возле нашего корпуса стояла большая красная бочка с водой. Вода в ней была цвета крепкого чая и пахла гнилой листвой. Если найти достаточно длинную палку, то на дне можно было обнаружить толстый слой этой самой листвы, копившейся многие сезоны.
Мы с пацанами запускали в бочке водолазов. Эти покорители глубин лепились из стянутого в изо-кружке синего пластилина. Круглая голова, вытянутые баллоны за спиной, всё, как надо.
Суть была в том, что при сотворении дайвера в его грудной клетке нужно было оставить полость с воздухом. Тогда при броске в бочку водолаз через какое-то время всплывал. Продолжительность погружения можно было поправить, выдавив из туловища немного лишнего воздуха.
Крутизна была, если пластилиновый приятель неспешно выныривал на поверхность самым последним. Иногда мы ждали, затаив дыхание, появления чьего-нибудь ныряльщика дольше минуты. Восторгу в этом случае не было предела.
Но опасность была в том, что самую малость перестаравшись со сплющиванием грудины, вы рисковали больше вашего трудягу не увидеть никогда. Кто знает, сколько пластилиновых трупиков таило гнилое дно...
После дождя появлялась ещё парочка развлечений.
Если лужи были достаточно велики, мы отдирали от мощных сибирских сосен куски коры и обтачивали их об асфальт, придавая форму корабликов. Затем втыкали в центр веточку покрепче и крепили на нее листок. Ветер гонял наши лодочки по луже. Вот и весь экшн.
Кроме того, можно было найти спичку или палочку попрямее, измазать один её кончик в сосновой смоле и опустить получившееся, заправленное топливом, судно в лужу. Смола начинала неведомым образом взаимодействовать с водой, выпускала вокруг себя радужный след и двигала-двигала лодку, заставляя ту наворачивать в маленьком водоёмчике круги...
...Но больше всего мы, конечно же, ждали объявлений, звучащих по лагерному радио. Например, таких: «Виталий Медведь, подойдите к центральным воротам, к вам приехали родители!»
Это значило, что привезли передачку со вкусняшками. А что может быть в пионерском лагере ценнее?
Папа любил рассказывать историю почему-то про Бобруйск.
Под балконом стоит мальчик, держит в руках красный мячик с двойной синей полоской и, задрав голову вверх, кричит с коротким интервалом: «Вася! Вася!».
Из проёма подъездной двери выплывает лысый мужчина с большим носом, одетый в полинялое трико и майку. Мужчина опирается о косяк, почёсывает пузо, недовольно морщится от очередного призыва и говорит с узнаваемым акцентом.
— Мальчик, это коопегативный дом! Здесь Васи не живут!
...В 1980 году мы купили кооперативную квартиру на девятом этаже. До этого мы жили с подселением. Это значит, семь человек в двушке, где каждой семье принадлежит по комнате, а кухня, туалет и ванная – общие. Оксана – дочь мента, вы же помните...
В Советском Союзе квартиру можно было только получить. Встать в очередь, дождаться и получить. Совершенно бесплатно. Жаль только, что дождаться получалось далеко не у всех, поскольку многие «стояли в очереди» по десять лет, а то и по четверти века.
Продать или купить общественное жилье было нельзя. Все квартиры принадлежали государству. Зато, можно было обменять с доплатой. Или вступить в кооператив и «построить». Кооперативным жильём можно было распоряжаться немного гибче. Нам повезло. Кто-то такое жилище решил продать. Бывает, что деньги нужны больше, чем жилплощадь.
И вот у нас с сестрой появилась собственная комната, одна на двоих. Правда, две кровати в неё не помещались, пришлось мастерить из старой мебели пару ярусов, но так даже интереснее. Моя полка – верхняя!
И уроки делать приходилось по очереди, ибо стол общий, но это мелочи.
А ещё в этой квартире были широкие подоконники. На них можно было забраться втроём: я, сестра и бинокль, и разглядывать окна пятиэтажки напротив.
Мы удалённо знали всех соседей.
Эти муж с женой всё время ругаются, он машет руками и беззвучно кричит, а она сидит, обняв голову руками, и качается всем телом...
Тут перед сном всегда шторы в спальне задвигают...
На третьем этаже часто всем семейством лепят пельмени. Засядут с утра и до вечера сидят, разговаривают.
Мы иногда тоже так лепили, по тысяче штук перед зимой. Затем составляли на балконе из пельменных поддонов многоэтажки и накрывали всё полиэтиленом, иначе синички уклёвывали по пол-листа.
А ещё зимой в форточку можно было выдувать мыльные пузыри. Развести в блюдечке воды с мылом, раскрутить шариковую ручку и через нижнюю половинку дуть, предварительно обмакнув кончик в жидкость.
Если мороз был достаточным, то шарик уже к седьмому этажу превращался в ледяную корочку и, даже если натыкался на ветви деревьев, то не лопался, а раскалывался, как скорлупа...
Сколько помню, папа всегда пытался подзаработать. То летом ездил в какой-то Ужур деревянные дома строить, то брался по вечерам телевизоры ремонтировать...
Он называл это «шабашить». В очередной раз, где-то в середине восьмидесятых, он устроился ночным сторожем в свежепостроенный детский садик. Первый элитный детский сад в Красноярске.
Нам с сестрицей стало любопытно, что там такого элитного, и мы напросились на экскурсию.
Пришли, сад как сад. Шкафчики крохотные, с грибочками и цветочками, краской воняют. Лавочки ниже колена. Мы-то уже выросли. Мы взрослые, а тут всё как в детстве.
Папа нас на кухню провёл, а там остатки пышных оладушков, политых сливовым повидлом. И прозрачный, чуть розоватый кисель в гранёных стаканах. Ну, точно как в детстве. Вку-у-у-ус-с-сно. Но кто ж признается...
А в игровой – машинка на педальках. У нас такая у мальчика во дворе была, ему сто тысяч детей завидовали, мечтали мальчика убить, а машинку забрать. Рейтинг велосипедов «Школьник» и «Орлёнок» на фоне этой машинки скукоживался до брелока.
Мы – лбы здоровые – по очереди в машинку кое-как уселись, друг дружку по коридору покатали. Колени-то в подбородок упираются, педали не подавишь...
Папа увидел, аж задохнулся.
Вот и вся экскурсия.
За окном темнело.
— Пап, а где твоя кровать?
— Я же сторож! Мне кровать не положена!
— А, ну да!
— А сплю я на полу...
— Как на полу?
— Иди сюда. Чувствуешь, он с подогревом!
Пол? С подогревом? Не бывает! Я подошёл по новомодному ковролину к папе, и ногам было тепло. Тогда я лёг на пол, и мне стало хорошо. Всему туловищу. И я подумал: нет, не как в детстве! Как в будущем...
— А давай, я тебя подстригу? – спросила сестрица.
— А давай, – легко согласился я.
Мне было 8, сестрице 10.
Глаза у сестрицы заблестели, ножницы защёлкали, красота.
...Посмотрев на результат, мы поняли, что с этим надо что-то делать. Ладно, вся башка развесёлой лесенкой, но над ухом возле виска клок волос был выхвачен чуть не вместе с кожей, похоже, острые лезвия сняли даже ороговевший эпидермис.
— Иди в парикмахерскую, – логично сказала сестра. – Скажешь, что нужен полубокс.
Слово запоминалось легко, и я пошел. Мама как раз рубль на хлеб оставила.
С первой частью слова «парикмахерская» все было ясно. Парик, значит, там делают парики. Почему слово «мохер» написано с ошибкой, и при чём, вообще, здесь колючая шерсть, из которой мама вяжет шарфики, было непонятно. Но да не очень-то и хотелось.
Парикмахерша положила на ручки кресла специальную дощечку для недоросликов, усадила меня на неё и всплеснула руками.
— Кто это тебя так!?
Я понял, что не имею никакого права сдать сестру и, честно глядя мастерице в глаза, заявил:
— Учительница жвачку в волосы закатала, пришлось выстригать...
Это я лихо придумал. Калевские жвачки только-только появились, надувать пузыри и щёлкать было запрещено, и толстая учительница по кличке «Колобок» вечно грозилась приклеить их ко лбу или заплести в косу. Вот страшилка и пригодилась.
Парикмахерша ещё раз всплеснула руками и под жужжание машинки принялась обсуждать с товаркой злобные нравы педагогов. Я аж сам поверил, как мне не повезло...
Судя по отражению в зеркале, полубокс – это лысый с ёжиком. Ладно. Пусть все думают, что я – спортсмен.
Закончив работу, мастерица обдула мою лысую черепушку тёплым феном, смахнула остатки волос щёткой и, надавив пару раз на резиновую грушу, погрузила меня в облако шикарного запаха. Шипр. Что ещё нужно?
Этот чемоданчик папа доставал с полки нечасто, буквально несколько раз в год, обычно после праздников. Невзрачный кейс потёрто-синего цвета с металлическими застёжками и плотно прижимающейся к корпусу гофрированной ручкой абсолютно неожиданно хранил в себе Магию. Магия была во всём. Благодаря чемоданчику вещи начинали использоваться не так, как привычно, и становилось можно то, что раньше было нельзя…
Магия начиналась, как только чемоданчик открывали. Потому что, ну что можно увидеть в обычном чемодане? Рубашки, штаны, носки. Кипятильник ещё… А в этом всё было не так! В этом лежала спящая в поролоне блестящая хромированная трубка, непонятная чёрная полусфера с отверстием, совсем необъяснимая вторая полусфера с прикреплёнными к ней деталями и аккуратными вентильками и прочая мелочёвка.
Папа вынимал всё это по очереди из коробки, вставлял, закручивал, насаживал, подключал и получался …У-ве-ли-чи-тель! Даже в самом этом слове уже была магия. Что-то от пугающей сказки про Чёрную Курицу или непонятной книжки про Алису. Увеличитель… УПА.
Впрочем, нет, магия начиналась ещё раньше! С чёрного бочонка, заходя с которым в ванную комнату, папа несколько раз громко, на всю квартиру кричал: «Свет не включать!» и переспрашивал «Все услышали?! Свет не вклю-чать!» Это значило, что сейчас он будет вставлять пленку.
Внутри бочонка была особая спираль, состоящая из двух половинок, которые, складываясь вместе, зажимали кончик плёнки, а папа потом аккуратно наматывал ленту по пластмассовым дорожкам, постоянно проверяя пальцем с обеих сторон, не прислонилась ли где плёнка друг к другу. Как-то раз папа дал попробовать всё это проделать со старой, уже проявленной плёнкой на 36 кадров, при свете, и всё равно получилось не сразу. А он всё это проделывал в полной темноте! Вообще в полной, потому что даже щель под дверью папа затыкал одеялом.
Иногда, когда людей в доме было слишком много, что сводило предупреждение про свет на нет, магия начиналась с папиного тулупа! В этом случае папа аккуратно расставлял на диване запчасти из разобранного бочонка, затем как фокусник, накрывал всё это тулупом, а сверху ещё набрасывал одеяло. После чего задом наперёд, снаружи вовнутрь просовывал в рукава кулаки с зажатой кассетой фотопленки и мотал на спираль прямо там.
Хотя, пожалуй, магия начиналась ещё раньше, с двух литровых стеклянных банок с наклеенными на боках кусочками лейкопластыря и непонятными, написанными фломастерами буквами «Пр» и «Зак». Папа наливал в ёмкости тёплую воду, а затем вскрывал особые пакетики. Один назывался «Проявитель сульфатный», а второй – «Фиксаж кислый». Алхимия! В первом пакете было два хрустящих мешочка поменьше. Сначала в банку нужно было высыпать порошок из первого мешочка и размешать, а попозже – из второго…
Всё волшебство, которое до увеличителя, папа часто проделывал в одиночестве, и о совершённом им колдовстве можно было догадаться только вечером – по висящей над ванной на прищепке скрученной ленте полупрозрачного пластика с негативными изображениями. Поэтому для тебя, как правило, магия начиналась именно с чемоданчика. Это называлось «Пошли печатать!» Как только увеличитель бывал собран, в ванну, да-да, прямо в чугунную ванну, где обычно все просто скучно моются, ставились две табуретки. На одну из них взгромождался увеличитель, а на вторую ставились четыре ванночки: две больших – для воды, и две поменьше – для проявителя (но не такого, как для плёнки, а какого-то «гидрохинонового») и закрепителя-фиксажа.
Над увеличителем вешался ещё один магический предмет – большой красный фонарь, благодаря которому всё в будничной комнатёнке становилось мистическим и загадочным.
Когда все приготовления были закончены, оставшаяся снаружи мама выключала свет, папа конопатил все щели так, что через десять минут ванная комната превращалась в парилку, и начинался очередной этап чародейства.
Прежде всего, папа вставлял плёнку в особый держатель диапозитива, так, что с одной стороны оставался большой рулик, а с другой – торчал лишь хвостик. Но это пока. Со временем вся плёнка перебиралась на другую сторону. Это значило, что кадров для печати больше нет.
Затем распечатывался пакетик с фотобумагой, один листик укладывался на специальное место, и на пару секунд открывалась красная шторка увеличителя, давая возможность свету проникнуть через плёнку на фотобумагу. Папа говорил, что там, где плёнка темнее, света проходит меньше, значит и на фотобумагу в нужном месте его попадёт меньше. А это значит, что там, где на плёнке темно, на фотобумаге будет светло и наоборот. Чем не чудо?!
Когда закрывалась красная шторка, на белом квадратике картона ничего не менялось. Магия начиналась, когда папа брал бумагу пинцетом и погружал ее в проявитель. Постепенно, буквально за несколько секунд, из белой пустоты образовывалось изображение – ваша семья за столом или бабушка на природе… Тут важно было не упустить момент и вовремя вынуть картонку из проявителя, но даже и в воздухе картинка продолжала проявляться. До тех пор, пока её не погружали в ванночку с водой. Тут уже начиналась твоя работа! Ты брал второй пинцет и, пока папа искал на плёнке следующий кадр, тщательно промывал бумажный четырёхугольник. А после запихивал его в закрепитель, потому что если просто оставить фото в воде, то после включения света, всё станет просто чёрным. Вот такое тёмное волшебство.
Когда всё было закончено, мама включала свет, а папа открывал дверь и в ванную врывался холодный и упругий ком свежего воздуха. Магия пряталась по щелям.
Как-то уже совсем буднично все фотографии ещё раз промывались под струёй холодной воды и, если бумага была матовая, то карточки развешивались на леске, а если глянцевая, то клеились лицевой стороной к тщательно отмытой с содой кафельной плитке, и тут же через полотенце прокатывались валиком, избавляющим от лишней воды. Чуть позже, по мере высыхания, карточки с негромким чпоком отскакивали и ссыпались в ванну. Конец колдовства.
Впрочем… На самом деле, чудо начиналось ещё раньше. С камеры. С фотоаппарата. …Удивительное дело, но тогда – давным-давно – любой, даже самый любительский фотограф, независимо от того, был он владельцем дешевой Смены-8М, ФЭДа или Киева, знал всё о выдержке, диафрагме и экспозиции, мог, взглянув на небо, мгновенно определить лучшие параметры для съёмки и выставить их самостоятельно, не повинуясь автонастройкам цифрового мозга…
Впрочем, если тому фотографу теперь вручить новомодный девайс, он битый час будет читать инструкции, изучая, что к чему. В то время как любой современный подросток каким-то невероятным образом уже через пять минут будет знать, куда нажимать и как всё работает.
Что же… У каждого своя магия…
Вспомнилось. Мне лет десять, папа взял меня на какую-то очередную шабашку, где они строили деревянные корпуса пионерского лагеря.
На входе в бытовку сказал бригаде: «Мужики, суйте в жопу языки, я с ребёнком».
Это значило, что материться нельзя. Сам папа дома тоже никогда не матерился. Но в шутке разное ненормативное изредка позволял...
И вот папа чем-то занят, мне скучно, я достаю его вопросами. Тут папа протягивает мне пачку из-под папирос «Памир», взятую у кого-то из мужиков (сам он не курил), и тычет пальцем в картинку.
— Найди здесь медведя!
Я кручу пачку и так и этак, пытаясь в силуэтах горных пиков вообразить фигуру или хотя бы морду, вглядываюсь в мельчайшие точечки на рисунке. Искал в тишине минут пять. Нет медведя. Нет ничего, даже близко похожего на медведя.
— Пап, ну где медведь?!
— Медведь за гору ср%ть пошел...
И смешно и обидно
Пожалуй, в каждой семье есть какой-нибудь известный родственник или фамильная знаменитость. У нас таковым был мой двоюродный дядя, геофизик союзного уровня Олег Савадский, который занимался поиском рудных месторождений и другими геологическими проектами настолько хорошо, что мотался по всему Союзу и вне его пределов.
Время от времени дядя одаривал родичей сувенирами из своих путешествий, и это сразу увеличивало мир в несколько раз. Например, у нас на серванте стояло настоящее нэцке, привезённое из Японии, у тётки на трюмо – ваза, исписанная китайскими иероглифами, а у бабушки на шкафу хранилось страусиное яйцо с толстенной и твёрдой скорлупой. Для Союза это были абсолютно уникальные вещицы.
Из Сомали, где дядя Олег прожил с женой 4 года и по которому ездил на собственном Фиате, он привёз нескольких лемуров, часть которых раздал знакомым, а парочка жила у него дома.
В общем, семейная мифология возвела родственника в ранг легенды, а моё детское воображение переместило его в небожители.
И тут родители мне сообщают, что дядя Олег оказался в Красноярске и через час придёт в гости. Попутно советуют не сильно лезть в предстоящие взрослые разговоры и вообще.
Поэтому, когда появился дядя Олег – не Штирлиц, конечно, но импозантный стареющий мужчина интеллигентного вида – я поздоровался и от греха подальше урулил к себе в комнату дочитывать книжку.
Каково же было моё удивление, когда спустя некоторое время дядя Олег сам появился на пороге и с искренним интересом принялся расспрашивать о моих увлечениях и хобби.
— А про что любишь читать? – уточнил он, узнав об одном из интересов, и тут же сам себе ответил, взглянув на мою прикроватную тумбочку. – А! Вижу, про индейцев!
На тумбочке лежал «Последний из могикан» Джеймса Фенимора Купера. Мне стало немного стыдно за столь банальное чтиво – в тринадцать лет можно было бы поглощать уже что-нибудь посерьёзнее, чем «Зверобой», «Следопыт» и прочие приключения Чингачгука… Но дядя Олег удивил.
— На эту тему ещё неплохо пишет Джеймс Кервуд, – прокомментировал он. – Советую!
И ушёл.
Мне же этот короткий визит позволил сделать несколько выводов, запомнившихся на всю жизнь. Среди них:
— Есть взрослые, которые с детьми разговаривают как с равными. Это очень подкупает. Надо вести себя так же.
— Взрослые, даже если они очень важные и уважаемые, тоже читают несерьёзные, развлекательные книги, а значит, не такие уж они и взрослые. Ну или, как минимум, мужчины всегда остаются мальчиками и ценят приключения даже в солидном возрасте.
Первые деньги я заработал в 13 лет.
До кого-то из нашей мелкой банды дошел слух, что в частном секторе в Николаевке есть хачики, которые фурами возят арбузы и платят за разгрузку.
Кот рискнул смотаться на разведку и выяснил, что таки да, кавказцы есть, помощь в разгрузке нужна и детский труд их не пугает, а совсем даже радует. Фура придёт ночью в пятницу, так что нас ждут к восьми утра.
Тут Кот их сильно удивил, спросив, нельзя ли к семи? А в его просьбе был резон.
Добраться до нужной точки – это уже был квест. Частный сектор микрорайона был для нас уже чужой территорией. Мы, понавъехавшие в недавно отстроенные многоэтажки, хоть территориально теперь и принадлежали к Николаевке, но ментально были чужими. Городскими. Николаевские, воспитанные на драках с покровскими, за принципиальных врагов нас не считали, но вторжение на свою землю потерпели бы вряд ли. Тем более толпы. Тем более с целью лишить их заработка. Поэтому чем раньше, тем меньше шансов наткнуться на конкурентов. И добираться надо поодиночке, чтобы не привлекать внимание.
К финишу пришли, кстати, не все. Некоторым оказаться на месте помешала стандартная джентльменская беседа.
— Эй, ты откуда?
— С Николаевки.
— Чё ты трындишь, с какой Николаевки?
— С этой...
— Где живёшь?
— На Копылова.
— А-а-а-а, из этих. Кого знаешь?
— Ну, Саню Хмыря знаю, Володю Каменного, Лося...
— Ладно, вали. Бить не будем.... Куда пошел?! Назад шуруй, откуда явился...
...Оказывается, разгрузить фуру арбузов впятером не такая и проблема. Один разбитый пошел в счёт зарплаты. А зарплата составила чирик на всех, да плюс каждому – по круглому другу, какой унесем. Или укатим. Но поскольку нам и самим пора было укатывать, да поскорей, никто особо сахарными не перебирал. Схватили и поскакали.
С какой же гордостью я принес домой первую зарплату арбузом!
...Вот теперь пытаюсь вспомнить... как мы поделили десятку?
Когда мне было 13 лет, папа купил дачу. Ну как дачу?! Кусок невозделанной тайги, огороженной ленточкой, показывающей пределы участка. Километрах в сорока от Красноярска. Для Сибири это не расстояние… Сначала по городу полчаса едешь до ж/д вокзала, потом минут сорок на электричке рядом с тётками с кошёлками и мужиками, пропахшими дымом, – Снежница, кажется, – потом еще километров пять чухаешь пёхом по еле заметной тропке в тайге. Пришли. Дача. Сосны, сосны, ель. Больше ничего! Модно!
Впрочем, пожалуй, в электричке, да по лесу – это было лучше, чем бабушкин участок в кооперативе «Связист», на котором детскую трудовую повинность мы отрабатывали до этого. Тот был почти в городе, в районе Николаевской сопки, всего-то конечная двенадцатого маршрута. Правда, влезть в тот маршрут по выходным можно было, лишь заставив выдохнуть всех пассажиров разом. И это на другой конечной, на «Речном вокзале». Железное тело за полминуты пожирало всю накопившуюся за час остановку, а потом ещё 5 минут чей-нибудь серый торчащий окорочок добрые люди дозапихивали в нутро автобуса. На всех остальных остановках попасть внутрь можно было, только если кому-то из центра автобуса, сипло выдыхающему «это моя ос-с-с….», давали протолкнуться и в виде пасты выдавиться из дверей.
Кстати, от «Связиста» с толпой дачников в город уехать также было невозможно, поэтому мы топали километров пять ножками через лес до Академгородка. У академиков локти были не такие острые, а по пути в лесу попадались грузди, рыжики, прочие сыроежки…
На Снежнице мы с папой валили лес. Огромные сосны. Папа из сурового каната смастерил петлю. Я эту петлю надевал на ноги, обнимал руками и петлёй на ногах дерево и полз до первой ветки вверх. Там я отвязывал от своего пояса длинную верёвку, обвязывал ствол и спускался. Папа тем временем подрубал у дерева корни, после чего цеплял второй конец верёвки к тросику лебедки и начинал качать. Наступал момент, когда ствол с великолепным треском рушился, поднимая за собой из грунта огромный ком земли, перемешанной с кусками скальной породы. Поскольку при падении образовывалась яма, эту каменную мешанину приходилось разбирать, землю сбрасывать назад в яму, а острые камни оттаскивать в кучу. Папа собирался строить из этих осколков забор. И, думаю, хватило бы…
Всего мы повалили 147 деревьев. У каждого из них нужно было обрубить ветви, распилить на несколько частей ствол, части, пригодные для строительства – ошкурить. Дача. Ну, вы понимаете. Электричества нет, еда на костре, вода в паре километров в студёном ключе, туалет в лесу, комары наготове…
Первое время папа весь инструмент возил с собой: топор, бензопилу, ножовку, молоток и гвозди и прочее, прочее, затем психанул, выкопал на участке яму и стал всё прятать туда, каждый раз присыпая яму землёй и ветками и всю неделю боясь, чтобы добро не украли.
Во время очередного похода за водой я заметил на обочине дороги (да-да, в километре от участка была грунтовая дорога и по ней даже раз в час проходила случайная машина) разбитый аккумулятор. Жизнь обретала смысл! Аккумулятор – это свинец! Свинец – это литье! Литье – это жизнь! Люди гибнут за металл!
Консервная банка превратилась в тигель, кусок сосны с фигурно выпавшим сучком – в форму для отливки. Первая фигурка вышла чудесной – маленькая свинцовая Килиманджаро.
Всё испортил начавшийся ливень, загнавший нас в поставленную с утра палатку. Папа под шорох капель немедленно уснул, а я, подремав полчаса, обнаружил, что дождь утих.
Форма ждала! Килиманджаре требовалась пара! Свинец расплавлен и я, высунув язык, низко склонившись над «формой», аккуратной струйкой заливаю его внутрь.
Непонятное шипение меня не напрягло, лишь заставило чуть ниже опустить лицо к деревяшке, прислушиваясь.
Бабах! Что случилось? Больно! Ничего не вижу! Руки начинают сдирать с лица выплеснувшийся из набравшей дождевой воды формы свинец. Вместе с кожей. А нет, вижу! Правда, как пчела, только цветные пятна объектов, но хоть что-то! Папу будить нельзя! Надо промыть глаза!
Непрерывным, неконтролируемым потоком текут слёзы и я, приоткрыв веки пальцами, чтобы хоть как-то различать путь, дую к ручью. Промывание не помогает. Приходится возвращаться и портить сон папе.
До электрички ещё часов пять. Папа моментом скидывает всё в яму, и мы выходим на дорогу.
Спустя полчаса чудом появляется авто. Мужчина едет из Красноярска на дачу. Он проехал уже 50 км и почти доехал. Однако, увидев проблему, тут же разворачивается и везет нас обратно. И денег не берет.
Я никогда не думал, что в организме столько жидкости. Всю дорогу, пока мы едем, из-под век струится солёная вода.
Медсёстры в больнице повсплескивали руками и вызвали доктора. Доктор прискакал спустя ещё полчаса, сразу после операции, и его приветствие было очень неожиданным.
— Вы что, бл@дь?! Вы дуры, бл@дь? Вы ему повязку от света хотя бы могли положить?!
Повынимав из моих глаз остатки свинца и поснимав плюмбум с физиономии, доктор написал: «ожог 2 степени конъюнктивы, роговицы глаз и кожи» и отправил нас домой.
Смотреть мне первое время запрещалось. И мама мне читала вслух.
Первая живая аудиокнига. Так я познакомился с булгаковским «Мастером и Маргаритой». Это было прекрасно!
Любите книгу! Читайте больше! Живите ярко!
Пойдёт такая концовка?
Ну ладно… Самое смешное, как с той дачей всё закончилось. Папа спроектировал и дома собрал из досок несколько щитов. Я на этих щитах выжигателем понатворил каких-то рисунков. Потом мы эти щиты оттартали на дачу, и там папа собрал из них туалет. Понимаете, да? Тайга. Голый участок, на участке огромная поленница и... туалет. Причём, туалет красивый, необычный, в виде финского домика.
Так вот этот туалет через 2 недели спёрли. Папа обежал несколько камэ по другим участкам и даже нашел кто. Но отчего-то его это так подкосило, что он плюнул и продал участок...