Неведомо где

Ночь, улица, фонарь, аптека… Стихи Блока первым делом пришли на ум Алине, когда она огляделась по сторонам в этом странном месте. По ней никто и никогда не сказал бы, что она читает и любит поэзию. Слишком это не вязалось с ее суровым и даже грубоватым имиджем, открытым коллегам и вообще посторонним. А с другой стороны ее знал разве что Лешка да пара-тройка друзей… а теперь вот еще, пожалуй, Эдуард: при такой тесной ментальной интеграции, что случалась у них не раз и не два, сложно скрыть от партнера, что ты собой представляешь.

Почему-то сейчас от этой мысли Алина вновь ощутила смущение и даже угрызения совести, словно их ментальный симбиоз с Эдуардом был чем-то вроде измены Лешке. Конечно, она понимала, что это нелепо – не было же ничего… А с другой стороны, даже разовый секс на стороне без обязательств не так сильно бьет по отношениям, как подобное единение с другим мужчиной.

Алина помотала головой: нечего сказать, подходящее она нашла время и место для таких мыслей. Обо всех этих заморочках она подумает потом, когда (и если!) они отсюда выберутся. А сейчас…

Она еще раз огляделась. Да уж, все точно по Блоку: промозглая, видимо, осенняя ночь, старые городские кварталы, тусклый, мерцающий свет фонаря… Где она, черт возьми?! Ну, то есть понятно, что где-то в сознании Эдуарда, но почему здесь такие образы? Она решительно перестала что-либо понимать – то какие-то катакомбы, то неизвестный город…

Стоп, неизвестный? В тусклом свете фонаря на стене ближайшего дома смутно виднелась табличка с адресом. Ну-ка, ну-ка… Приглядевшись, Алина с трудом прочитала: «Лиговский проспект, 11». Твою ж налево! Это же Питер! Алина похолодела: да уж, можно было ожидать чего-то в этом роде – если Эдуарда и мучают какие-то кошмары, то они почти наверняка связаны с этим городом. Именно там произошли самые страшные события в его жизни… ну, кроме тех, что происходят сейчас, конечно.

Сейчас настоящий Питер, тот, что в физической реальности, пуст и мертв. После консервации тамошнего Обломка Зона в городе на Неве исчезла. Ее там нет уж восемь лет как, а люди все не спешат возвращаться в мертвый город-склеп, хотя АПБР и произвело зачистку территории от разнообразной живой и псевдоживой дряни. Там пустота и тишина, только ветер воет, гоняя по безлюдным улицам сухие листья и всякий мусор.

Но здесь… здесь не так. Этот город жив… пока еще жив. Вернее… у Алины вдруг возникло жуткое ощущение, что эта мертвая декорация пробуждается вокруг нее: появляются звуки, зажигается свет в отдельных окнах, какое-то движение, пока в виде смутных теней вдали. Словно тут все застыло в ожидании какой-нибудь живой души, которую угораздит сюда сунуться, и вот, когда она появилась, город-ловушка, город-капкан зашевелился. А значит, скоро можно ждать всякой гадости вроде истребителей или прыгунов, потому что глупо оставлять только сигнализацию, если можно добавить к ней сторожевых псов. Как раз на случай проникновения извне кого-то вроде Алины. А стало быть, Охотница (если сознание Эдуарда и впрямь атакует она) уже в курсе, что Алина здесь. А там, где сейчас Эдуард, наверняка творится настоящий ад.

Кстати, как его искать? «Ау!» кричать? Как найти Эдуарда в реальности, находящейся в его сознании? Где-то здесь есть маленькая частица его «Я», которая сейчас борется с кошмарами и не может вырваться из их тисков. И она, Алина, должна найти эту частицу и выдернуть отсюда, иначе… Ох, лучше даже не думать!

Алина поежилась: реалистичность иллюзии была на высоте – промозглый ветер прохватывал сквозь ее легкую одежду. Все по правде жизни: катастрофа в Питер пришла на исходе лета, когда уже ощущалось холодное дыхание осени. И это только подтверждало догадку Алины: она попала в ту самую ночь, которая раз и навсегда изменила жизнь Эдуарда.

Так, думай, Алина, думай! Где его искать? Вряд ли ты попала на противоположный от него конец города, ментальная интеграция этого бы не позволила. Значит, он где-то близко, но где? Ну, по логике, скорее всего, у себя дома, где все, собственно, и началось. Вот только Алина понятия не имела, где он жил в Питере. Она и про Питер-то здесь, уже в Зоне, узнала, а спросить адрес… да с чего бы она стала это делать? Кто ж знал, что такая вот фигня случится?

В Питере Алина бывала пару раз еще в дозонный период, поэтому ориентировалась в нем плохо – так, пробежалась по достопримечательностям исторического центра да в Петергоф съездила, а это… Лиговский, Лиговский… вроде он где-то восточнее мест, где она была, но не так далеко от центра. И что ей это дает? Да ни хрена, так вашу налево!

Из рассказа Эдуарда Алина помнила, что он выбирался из города на машине, видимо, на юг. Если его плененному сознанию показывают по циклу один и тот же ужастик про ту самую ночь, то эта часть событий тоже должна произойти, а значит, Алина может его укараулить на улице… «Или нет», – пришла вдруг пугающая мысль. Здесь, в этой извращенной реальности кошмара, его могут просто не выпускать из квартиры…

Кстати, о реальности. Она вокруг Алины менялась с каждой минутой все сильнее, и ей эти перемены нравились все меньше. Померцал и погас фонарь, разом погасли все светящиеся окна. Было бы совсем темно, если б не полная луна. Где-то на площади, справа от Алины, послышался грохот взрыва, гудение пламени… крики, кое-где выстрелы, звуки сирен… и тени, приземистые, с длинными руками, перемещающиеся по улице в ее направлении. А вот и истребители пожаловали! Руки Алины рефлекторно дернулись в попытке выхватить оружие, но последовал предсказуемый облом – его при ней не оказалось. Да и одета она была как в свой последний приезд в Питер – джинсы, рубашка, ветровка, кроссовки. Ох, слава богу, что она никогда не ходила на шпильках, они были бы ну уж совсем некстати…

Однако самое время делать ноги, убираться с открытого всем ветрам и мутантам Лиговского проспекта. Алина метнулась в узкий проход между домами. Ею владело одно желание: скрыться во дворах, переждать немного, взять небольшой тайм-аут на предмет подумать, как ей отыскать Эдуарда. Но тут же пришла тоскливая мысль, что, раз уж все вокруг зашевелилось, кошмарная реальность не даст ей времени на размышления.

И как в воду глядела: еще одна тень метнулась навстречу Алине из подворотни. Она была заметно меньше истребителей, размером чуть больше крупного кота, но куда быстрее. «Прыгун!» Алина дернулась в сторону, пытаясь увернуться, но ее нога поехала на скользком после недавнего дождя асфальте, и она упала, ударившись боком. Впрочем, это ее и спасло: прыжок мутанта был рассчитан на стоящую, и тварь просто перелетела через Алину.

Твою ж налево! Без оружия Хомчик чувствовала себя голой. Сейчас ей бы что угодно подошло – огнестрел, обрезок трубы, монтировка. Но быстрый взгляд по сторонам не обнаружил ничего подходящего для драки. Стало быть, оставались только ее руки и ноги… а также надежда, что прыгун – лишь жуткая иллюзия, созданная, чтобы напугать ее, а на самом деле опасности нет. Но рискнуть жизнью, проверяя эту гипотезу? Нет уж, увольте. Алина и мутант кружили друг вокруг друга, как бойцы на ринге, выбирая момент для атаки. Первым предсказуемо не выдержал прыгун. Он напружинил свои мощные задние ноги и взмыл в воздух на высоту груди Алины. Но та была готова к такому, качнулась в сторону и поймала мутанта за одну из вытянутых передних лап с острыми пятисантиметровыми когтями. Крутанулась и, используя инерцию прыжка твари, метнула ее в стену ближайшего дома. Удар получился смачным. Что-то хрустнуло, и прыгун брякнулся вниз. Правда, тут же вскочил и, неловко переваливаясь, заковылял прочь, похоже, получив изрядные повреждения. Алина не пыталась преследовать мутанта, чтобы добить, – тварь все еще была очень опасна, а оружия у нее как не было, так и нет.

Только тут Хомчик ощутила боль в боку, опустила взгляд и чертыхнулась, увидев разодранную рубашку и кровь – видимо, монстр таки исхитрился полоснуть ее когтями задних лап. Алина прикоснулась к ране, зашипела от боли и взглянула на покрасневшие пальцы. Вот тебе и иллюзия. Нет, ребята, тут все по-взрослому. Интересно, может ли сознание истечь кровью и умереть? Вообще-то самовнушение – страшная штука, и здесь, в ментальном пространстве, реалистичность всего происходящего запросто может ее прикончить.

Алина забежала во двор, свернула за угол дома и прислонилась к холодной стене. Маленькая передышка, но времени терять нельзя. Думай, думай, Алина! Как найти Эдуарда в его же голове? Задачка явно не для первого класса сувайворской школы, а она, если исходить из ее опыта владения новыми способностями, можно сказать, только-только поступила…

Может, коррекция реальности? Надо вспомнить, как они это делали, отбиваясь от «заморов». Что, если «заказать» встречу с Эдуардом, увидеть ее так четко, словно она уже состоялась? Если Алина правильно поняла объяснения сталкеров, когда они рассказывали, как прокладывали тропу через Топь и открыли пространственную аномалию, в подобных случаях нужно представлять финальную версию реальности – такую, какая тебе нужна, и реальность сама запустит цепочку событий, которая приведет к требуемому результату… В идеале. Но здесь – не просто реальность Зоны и даже не пространственная аномалия, в которой они сейчас находятся. Тут ментальное пространство, причем чужое сознание. Поддастся ли оно ее усилиям? Не факт. Но пока не попробуешь, не узнаешь.

Алина сконцентрировалась и попыталась представить встречу с Эдуардом. Без подробностей, просто сам факт, что он рядом с ней и в сознании, демонстрируя ментальному пространству, что ей нужно, а как оно реализуется – не ее проблемы.

Голова ее вдруг налилась болью, зверски заломило виски и затылок. Хомчик уже успела узнать, что так бывает, когда реальность сильно сопротивляется изменению. Ну, это же ожидаемые трудности, и сдаваться ни в коем случае нельзя. Надо продолжать давить до победного, прогибать под себя изменчивый мир, как пелось в одной старой песне, потому что помимо всего прочего времени у нее очень немного: неизвестно, сколько ее отряд сможет продержаться против овеществленных кошмаров там, в физической реальности.

Головная боль усилилась настолько, что у Алины даже слезы из глаз потекли. Но замерла она не поэтому. В глубине двора возникало нечто ужасное. Оттуда потянуло сильным холодом, а земля под ногами Алины задрожала. Сильно задрожала, Хомчик даже чуть не упала и вынуждена была схватиться за стену. Но это не было землетрясением. Во дворе рождалась аномалия, да не абы какая, а самый настоящий Провал. Это никак не могло быть плодом ее отчаянных усилий. Похоже, Охотница более не намерена размениваться на мелочи вроде истребителей или прыгунов и выпустила против Алины не просто волкодава, а самого настоящего кракена.

Бездонная яма, наполненная непроглядным мраком, росла, и в ушах Алины зашумело. Пока еще это был просто «белый шум», но скоро… Нет, нельзя до этого доводить! Хомчик оторвалась от стены в то самое мгновение, когда из Провала появилось первое Пятно и остановилось, наводясь на цель. Оторвалась и побежала прочь что было сил, спасая свою жизнь.

* * *

– Ложись! – закричал я, бросил в наступающую тьму светошумовую гранату и упал ничком.

Грохот, вспышка… Шахматист бросил вторую в противоположном направлении. Шум в ушах, возобновившийся, когда зашевелился мрак, в этот момент сделался злобным, словно тьма, разрезаемая ослепительными вспышками, призвала за это на наши головы все мыслимые и немыслимые проклятья… Впрочем, наверное, это уже мои больные фантазии: тьма не разменивается на ерунду, она убивает и пожирает. А шум… черти полосатые его знают! Может, он звучит лишь у меня в голове, как звуковой эффект от бешеного пси-давления, а может, это шипение – вопли боли теней, боевых придатков Тьмы.

Это уже вторая атака. Первую отразили пироманты без нашего участия. Тут уж мы решили помочь. Наша задача – выстоять как можно дольше, дать Алине время вытащить дока оттуда, где он сейчас заточен… Мы расположились ежом, где в качестве иголок – мы с Шахматистом и два пироманта, стоящие спиной к спине и до рези в глазах всматривающиеся во тьму, а в качестве тела – пребывающие в глубоком отрубе Алина с доком.

После взрыва я осторожно поднялся на ноги, оглядываясь с включенным фонарем, батарея которого садилась угрожающе быстро. Отбились? Как бы не так! Снова зашевелился мрак, растворилась во тьме ближайшая стена туннеля, растеклась жидкой темнотой, чьи щупальца по-осьминожьи потянулись к нам.

– Дрон! – гаркнул Шахматист, но я уже и так понял – рухнул как подкошенный, и над моей головой вжарила по темному «спруту» мощная струя пламени.

Мрак вновь шарахнулся прочь, и мне показалось, что в шипении в моей голове появились нотки досады. А стена снова стала нормальной. Пока тьма атаковала через стены и потолок. Что-то будет, когда она пол растворит и схватит нас за ноги? Эту жуткую мысль я попытался отогнать, потому что от нее веяло обессиливающим ужасом и отчаянием. Пиромантам пришлось выпустить еще парочку факелов в темноту коридора, прежде чем тени в очередной раз успокоились.

Кирилл закашлялся и, чертыхнувшись, сплюнул на пол. Темным. Темно-красным. Я навел на плевок луч фонаря. Черти полосатые – кровь!

– Кир, ты как? – спросил я, уже догадываясь, что услышу.

– Чудесно, блин! – отозвался он и снова закашлялся. – Чую, Алекс мне польстил насчет получаса. Таким макаром я скопычусь гораздо раньше.

– Не скопытишься, – поправил второй пиромант делано спокойным голосом, – а свалишься в вакцинальную ломку. Пара доз антиновы у нас еще осталась, вколю, если что.

– Сам-то как? – осведомился я у Алекса.

– Пока держусь. Но это тоже ненадолго.

Понятно, дело швах. По ощущениям, еще пара атак – и мы покойники. Пара атак – это минут двадцать, не больше, если скорость перезарядки теней останется на прежнем уровне. И хуже всего наше с Шахматистом полное бессилие. Вот ведь какой выверт судьбы, черти полосатые! Она словно издевается: что, сувайворы, почувствовали себя крутыми парнями? А вот вам теней, с которыми вы ни фига сделать не сможете. Кушайте, не обляпайтесь!

Так, стоп, а почему это не сможем? А как насчет коррекции реальности? Ее же по-всякому менять можно. В том числе и найти какую-то управу на эти долбаные тени. Да, здесь, в этой аномалии, мы свои номера еще откалывать не пытались. Это не совсем обычная реальность Зоны, как бы смешно ни звучало «обычное» применительно к Зоне. Законы, которые действуют в этой аномалии, в основном сформированы сознанием дока. Но именно что «в основном» – мы ведь тоже внесли свою лепту в ее сознание. А значит, и у нас тут должна быть какая-никакая, а власть. Почему бы нам не попробовать заставить тени играть по нашим правилам? До следующей их атаки еще есть немного времени, и надо попробовать что-то придумать.

– Шахматист!

Восемь минут. Восемь минут длилось то, что принято называть мозговым штурмом. Но, думаю, еще ни одни «штурмовики» в истории так усердно не скрипели мозгами и не были так жестко замотивированы. Где-то, не помню где, я слышал выражение: «Жить захочешь – еще не так раскорячишься». Так вот, оно, как никакое другое, точно характеризовало и нас, и ту ситуацию, в которую мы влипли. «Раскорячились» мы, конечно, на славу, и задумка была опять совершенно безумной – в нашем стиле, короче. Причем мы понятия не имели, сработает она или нет. Но тут уж терять нам было совершенно нечего. Помирать – так с музыкой. Сбацаем напоследок по-цоевски, оттянемся!

И когда Кирилл издал предупреждающий возглас: «Тени!», мы были уже морально готовы. Ментальная интеграция на двоих – и поехали. Представляем эту реальность как абсолютно жесткую и прочную, чтобы ее не смогла растворить никакая живая тьма. И более того, реальность, умеющую за себя постоять: когда тени будут касаться ее измененной плоти, им будет больно и плохо так же, как от света и огня, они будут сгорать или распадаться на жалкие безвредные обрывки мрака.

Боль вцепилась в нас, словно бешеная собака. Когда пытаешься творить подобное в реальности, действующей по чужим законам, отдачу получаешь – мама не горюй. Мы с Шахматистом сжимали зубы, прокусывали губы, кривились, но не сдавались, меняли эту чертову реальность пространственной аномалии, взявшись за руки для усиления ментального контакта. Несколько десятков совершенно жутких секунд она не поддавалась ни в какую, и возникло тоскливое ощущение, что все, приплыли, наш авантюрный план не сработал и жить нам осталось ровно столько, на сколько хватит пороха у пиромантов. Пока что они жгли как следует, давая нам шанс. И я, и Шахматист оба это замечали периферийным зрением сквозь туманящую глаза боль и сверхнапряжение ментальной битвы, которую вели.

Но потом что-то изменилось. Совсем чуть-чуть, и в первый момент я подумал, что мне померещилось, выдал желаемое за действительное. Но нет, вот еще и еще. Плоть этой реальности преобразовывалась по кусочкам, местами, начиная от наших ног и распространяясь в стороны. Новая плоть, защищенная от мрака, представлялась нам маленькими золотистыми чешуйками, возникающими тут и там, и, главное, надвигающиеся тени, касаясь их, сразу же отдергивались, словно обожженные. Этот мелкий в общем-то успех был не случайным, а началом системного преобразования, такое происходило снова и снова в разных местах. И это вдохновляло нас невероятно, ибо означало, что мы на правильном пути. Правда, давалось нам это очень недешево, и голова раскалывалась не хуже, чем с похмелья после жесткой пьянки накануне. Только бы выдержать, не дать слабину, не спасовать перед усталостью и болью, довести дело до конца!

И вот чешуйки стали объединяться, постепенно формируя неуязвимый щит вокруг нас. Ручейки мрака попытались было просочиться через пол, но не тут-то было: сходясь, наши чешуйки обрубали эти щупальца мрака, сжигали их, не подпуская к нам. Да, процесс пока шел медленно, и факелы пиромантов по-прежнему были нужны, но продолжался, и я льстил себе надеждой, что мы если и не совсем справимся с этой черной напастью, то по крайней мере создадим вокруг нас островок безопасности, куда теням не будет хода… до тех пор, пока нам хватит сил его удерживать.

Я увидел, как побледнел и осел на пол Кирилл, увидел парочку струек крови, бегущих из носа и кажущихся жутко контрастными на его бледном, покрытом испариной лице. «Лояльный» был жив, но, похоже, находился на грани вакцинальной ломки, а прямо сейчас ему не могли помочь ни мы с Шахматистом, ни Алекс – все были заняты своим делом.

Но тут наконец не выдержали тени, и воинство шевелящейся тьмы откатилось от нас прочь, в глубины коридоров этого жуткого лабиринта. Уфф! Отбились. Островок стабильности и безопасности пока был очень маленьким, и я не был уверен, что у нас достанет сил его существенно увеличить.

Мы с Шахматистом, изможденные, опустились на каменный пол, подложив под себя рюкзаки, Алекс же спешно полез за вакциной – Кириллу требовалась срочная инъекция. Несмотря на эту локальную победу, настроение мое было далеко не радостное: понятно, что это лишь еще одна отсрочка, а не решение проблемы. Более того, я, кажется, понял, что такое эти тени, и от этого понимания легче мне отнюдь не стало.

– Это неовеществленные кошмары, – словно отвечая моим мыслям, тихо заговорил Шахматист (хотя черт его знает, может, и отвечая – мы же только что были в ментальной интеграции). – Что-то, скорее всего Охотница, сейчас атакует сознание дока. Пытается сломать его и разрушить созданную его усилиями аномалию, которая нас спасла. Тени – не часть аномалии, они, наоборот, пожирают ее, растворяют по мере того, как док слабеет. Держу пари, дальних коридоров в этом лабиринте уже нет – живая тьма поглотила их. И постепенно она доберется до нас. Да, этот пятачок мы укрепили, но если сознание дока падет…

– Мы все равно вывалимся обратно на Каменную реку, где нас прикончат «заморы», – едва слышно закончил я его фразу. – За-ши-бись!

* * *

Как же больно умирать! Эдуард Прохоренков, вновь возвращаясь к жизни, подумал, что ему бы и одного раза хватило, но враг, добравшийся до него даже здесь, не был склонен к жалости и заставлял его проходить через это снова и снова. В разных вариациях. И каждый раз Эдуард приходил в себя у окна на кухне своей питерской квартиры в ту самую ночь катастрофы. Приходил, чтобы попытаться по-другому переиграть эти жуткие события и вырваться из смертельной петли, но каждый раз терпел неудачу. А ведь кто-то другой тоже переиграл ту страшную питерскую ночь по-своему. В реальном мире все закончилось иначе… вроде.

Разум Эдуарда мутился, память словно тонула в тумане, приходилось предпринимать отчаянные усилия, чтобы сохранить четкость восприятия и здравый рассудок под яростным пси-натиском врага. Безликого и могучего врага. Врага, не знающего жалости, но при этом и не испытывающего к Эдуарду ненависти. Порой Прохоренкову казалось, что он сражается с искусственным разумом – настолько безэмоционален и ментально непробиваем был его противник. А каждая смерть и каждое возрождение подтачивали силы Эдуарда, ломали его рассудок, и память с каждым разом делалась все хуже. Враг стирал его. Стирал как личность, как мыслящее существо. И то, что Эдуард еще не прекратил свое существование, было чудом… и чем-то еще, выходящим за пределы разума, ментальной Силы и прочих категорий, поддающихся логическому осмыслению.

Порой Прохоренков ловил себя на мысли, что не выдержал бы, давно уже сдался, если бы речь шла только о нем. Потому что, если всерьез подумать, так ли он хотел жить? Много ли было в его жизни того, за что стоило бы цепляться? Многие ли будут горевать, если его не станет? Именно горевать, а не расстраиваться как о потере ценного сотрудника. И честным ответом на все эти вопросы было: «Нет». У него не осталось близких людей, только коллеги и сотрудники. Его любовницей, сестрой и женой была работа, с которой Эдуард проводил практически все свое время с тех пор как… как это случилось в Питере. Было что-то еще, да, появилось вроде совсем недавно, но Эдуард запрещал себе думать об этом. Просто потому, что для него эта область была кармически недоступна, и… этому человеку, этой женщине было с ним не по пути, ибо он проклят.

Смешно звучит из уст человека рационального, человека науки. Эдуард Прохоренков, заместитель главы научного сектора уральского отделения АПБР, в проклятия не верил, но его самого словно преследовал злой рок: умирали все, к кому он имел неосторожность привязаться и, что самое страшное, кто имел неосторожность привязаться к нему. Эта экспедиция в Таганайскую Зону – самое яркое тому подтверждение.

Но именно из-за них Эдуард и не может сдаться. Из-за тех, кто остался там… Да, это воспоминание отчаянно барахталось, пытаясь не утонуть в наползающем тумане забвения… Там, в пространственной аномалии, которую он создал, пытаясь спасти себя и своих спутников. И которая сейчас разрушается по мере того, как его сознание поддается под натиском врага. Они там зависят от него, и он не может позволить себе выбросить белый флаг только из-за них. Не сейчас, не сегодня.

– Эдик!

Ее голос. От него у Прохоренкова холодело в груди. Странное дело, должно было теплеть. Когда-то так и было. Но не сейчас.

– Эдик, иди сюда, скорее!

Она там, в комнате с его родителями. Настя… вернее, чудовище, натянувшее ее обличье. Чудовище, которое должно умереть, чтобы жили другие. Нож… большой кухонный нож, он в верхнем ящике. Нужно взять его и… И что, Эдуард? Сколько раз ты уже пытался ее убить? Сколько раз вместо этого умирал сам, сдавая пядь за пядью территорию жизни для твоих спутников? Будешь продолжать? И до каких пор? Пока не останется ничего? Не останется тебя?

Но без ножа у него нет шансов. Совсем. Впрочем, их и с ножом не много. Там, в настоящей истории, ему помог момент внезапности, но здесь его не будет. Враг знает, что он хочет сделать, и не позволит ему. Она не позволит. Пьющая жизнь. Та, что была ему дороже всех на свете и чье имя он теперь не может произнести без содрогания… Пальцы Эдуарда сомкнулись на рукояти ножа. Просто автоматически. Словно он чувствовал себя беспомощным, неполноценным без оружия. Страх. Страх умереть. Да, это боль и муки, но это страх тела, а здесь он…

– Эдик, ты где?

– Иду, – хрипло вырвалось у него. – Иду, Настя!

…здесь он – сознание, которому тоже можно причинить боль, конечно, но ее можно выдержать, а смерть… очередная его смерть приблизит еще на шаг гибель тех, за кого он в ответе, и той, кто…

– Эдик!

Пальцы сжали рукоять ножа. Сильно, до побеления костяшек. Эдуард бросил взгляд в окно. Туман, мечущиеся тени, крики, сирены… Все как всегда. Как и в те предыдущие разы, когда энергетическая хватка Измененной вытягивала из него жизнь, и он умирал… Так, да не совсем. Что-то изменилось там, за окном. Эдуард не видел этого, но чувствовал. Что-то взбаламутило город на улице. Сильнее, чем обычно. Циклический, многократно повторяющийся кошмар агонии умирающего Питера в этот раз воспринимался немного иначе, словно… словно в этом заезженном до предела, вызубренном наизусть спектакле внезапно появился новый, не запланированный автором персонаж. Кто? Эдуард догадывался… Впрочем, нет, секундой позже он уже со всей очевидностью понял, кто это. И вздрогнул. Как?! Как она смогла?!

Он шагнул к окну, без всякой пользы вглядываясь в туман внизу, в котором, возможно, среди мечущихся теней была и…

– Ты что, меня не слышишь? – холодный голос раздался уже гораздо ближе, из двери кухни.

Эдуард обернулся. Она была там. Настя. Смотрела на него своими невероятными зелеными глазами. Холодными, словно замороженными, на почти неподвижном лице.

– Твои родители, Эдик… С ними… кажется, плохо.

– Не кажется… – голос хрипел, и Прохоренкову мучительно хотелось откашляться, хотя он и понимал, что это глупо: он ведь чистое сознание. – Ты точно знаешь: ты ведь это сделала.

– Сделала что?

Она даже не попыталась изобразить удивление, испуг, возмущение. Плохая актриса, отбывавшая номер в насмерть надоевшем спектакле для одного-единственного зрителя – для него. Настя, его невеста, Измененная, пьющая жизнь и… кто-то еще. В ней был еще один слой. Не там, в настоящем Питере, не девять лет назад, тогда все было проще, а сейчас, здесь, в отдельно взятом куске ментального пространства… В ней воплотилось что-то еще, могущественное и бездушное, как… аномалия-убийца. Охотница.

– Ты их убила. – Губы Эдуарда скривились, пытаясь изобразить усмешку, но он подозревал, что получилась судорожная гримаса. – Моих родителей. А теперь пришла за мной. Так вот он я.

«Настя» взглянула на него, прищурившись.

– Что у тебя за спиной в руке? Нож?

– Как ты догадалась? – Искаженная усмешка словно приклеилась к его лицу, и он нарочито медленно вывел руку с ножом из-за спины.

Легкое поднятие брови – вот и все ее эмоции в ответ.

– Ты собирался убить меня?

– Побольше праведного гнева, пожалуйста. А то я не верю.

Она пожала плечами:

– Зачем?

– Верно, незачем. И это тоже.

Эдуард разжал пальцы, и нож с глухим стуком упал на ПВХ-плитки кухонного пола. Кажется, ему удалось ее удивить: не на лице, но в глазах мелькнула тень эмоций.

– Мы ведь оба знаем, что оружие бесполезно, верно? – произнес Прохоренков.

– Ты о чем?

– Ты не человек, не Измененная и вообще не живое существо. Ты порождение Зоны, аномалия-убийца, разумная, да, но даже не первая в своем роде и не уникальная. Искусственный разум, инструмент Обломка – вот кто ты.

– Эдик, что ты несешь?

– Тебе больше не затуманить мне разум. Я справлюсь с твоими наваждениями.

Эдуард понимал, что все это пустые слова – сила не на его стороне, но продолжал говорить, тянуть время, отвлекать на себя внимание Охотницы, почему-то вдруг решившей принять облик Насти. Не дать ей почувствовать приближение Алины и обрушить на нее всю свою мощь. Только не сейчас, когда перед ним впервые забрезжила надежда. Но если они с Алиной проиграют этот раунд, все будет кончено. У них только одна попытка. Эдуард говорил и собирал ментальные силы, чтобы преобразовать реальность вокруг себя, хотя и понимал, что Охотница проникла достаточно глубоко в его сознание, чтобы и здесь лишить его преимущества.

Между тем «Настя» усмехнулась.

– А зачем, Эдик? Зачем сопротивляться мне? Ты все равно уже проиграл, только пока не понял этого. Сдайся – и все закончится быстро. А иначе… Я могу быть очень жестокой, Эдик. Ты думаешь, что до сих пор страдал? О нет, это была лишь прелюдия. Когда я возьмусь за тебя всерьез…

– Ты блефуешь, – хрипло проговорил он.

– Хочешь проверить? – Ее улыбка стала шире. – Я могу тебе это устроить. Прямо сейчас. Последний шанс, Эдик. Впусти меня за барьер, или…

В повисшей паузе явственно чувствовалась невысказанная угроза. Охотница предоставила ему самому додумать оставшееся и испугаться? Или отвлеклась, что-то почувствовала? Только не второе! В голове Эдуарда созрел план. Безумный, отчаянный, но только такой и мог сработать. И только сейчас, когда их здесь двое, а эта тварь одна. Безмерно крутая, практически неодолимая, но настолько же и самоуверенная. На этом можно и нужно сыграть, и теперь Эдуард знал как. Но сейчас ее нужно отвлечь, потому что Алина близко. И это будет… очень больно.

– Ты в моей голове, мразь! – громко и четко произнес Прохоренков. – Здесь я хозяин! Пошла вон!

«Настя» не успела даже вскинуть брови в показном изумлении, как он атаковал. Нет, не бросился на нее с ножом, это они уже проходили, и не раз. Здесь, в своем сознании, над иллюзорной реальностью, порожденной чужим разумом, над тюрьмой кошмаров, в которой заточила его Охотница, Эдуард попробовал взять власть, бросив на это изрядную долю своих сувайворских сил. Не все, нет, ибо это не было главным ударом, но много. Чем ментальная реальность хуже физической? Ее тоже можно изменить, и раз уж это его сознание, то сыграть в нем роль бога, поработать на уровне законов «ментальной физики», если можно так сказать, – сделать невозможным существование здесь сущностей, подобных этой аномалии-убийце, стереть ее из своего разума.

Такая атака, похоже, застала противницу врасплох: она ждала чего угодно, только не попытки перехватить у нее управление созданным ею же наваждением. И несколько десятков секунд у Эдуарда даже продержалась иллюзия, что он может победить Охотницу в ее игре. Иллюзия. А потом последовал контрудар. Побледневшая было и ставшая частично прозрачной фигура «Насти» вновь сделалась четкой и почти материальной, а затем от нее хлынула встречная псионическая волна трансформации и подавления воли. Схватка велась и на энергетическом, и на ментальном уровне, и Эдуард ее проигрывал. Боль скрутила его «тело», и он рухнул на колени, чувствуя, как из очередного его воскресшего воплощения утекает жизнь. Но в этот раз он уже не собирался позволить Охотнице довести дело до конца. Не претендуя на глобальное изменение, он сумел создать вокруг себя клочок ментального пространства, где энергетическое воздействие «Насти» не имело силы, и «тело» его перестало «умирать». Об атаке он уже не помышлял, уйдя в глухую защиту, а противница, придя уже в самую настоящую ярость, гвоздила его псионической кувалдой, пытаясь проломить щит грубой силой, а заодно насылая на него волны кошмаров, всех самых страшных, какие она знала сама и сумела подсмотреть в его сознании. Но и тут Прохоренков встал насмерть: после того «змеиного ада», который устроил ему на Каменной реке фантом-страж, у него появилась закалка.

И все же это не могло продолжаться долго: враг был сильнее и обладал значительно бо́льшими ресурсами. Силы уходили, боль нарастала, и Эдуард понимал: еще немного – и Охотница возьмет его измором. И все же отбивался с отчаянием и озлоблением загнанной в угол крысы, провоцируя противницу полностью сосредоточиться на нем.

И в этом ментально-энергетическом аду он даже не сразу ощутил, как открылась дверь его квартиры-тюрьмы и кто-то вошел.

* * *

Провал ведь почти достал Алину. И его сила притяжения, и хлынувшие из него Пятна. Она впервые видела, чтобы эта аномалия столь быстро возникала и пробуждалась. Впрочем, чему тут удивляться – это же реальность кошмаров, в ней все навыворот. Пытаться бороться с Провалом сувайворскими методами, то есть корректируя реальность, у Хомчик не было ни времени, ни сил. С «заморами» они справлялись с Эдуардом на пару, а эта дрянь похуже будет. Да и Алина здесь одна. Пока одна. Пятна убьют ее быстрее, чем ей удастся хоть что-то сделать. Оставалось только бежать изо всех сил, на бегу «программируя» окружающую действительность так, чтобы дверь ближайшего парадного оказалась незакрытой. Рывок! Сработало! Дверь открылась, и Хомчик, пулей залетев в парадное, захлопнула ее за собой, понимая, что для Пятен дверь – не препятствие, они просочатся и сюда, если только… если она для них не «умрет».

Решение пришло внезапно, и Алина тут же взялась за его осуществление. Она пятилась по лестнице вверх и напряженно наблюдала, как чернильные кляксы вползают в парадное, распространяя перед собой волну обессиливающего ужаса и вызывая характерный шум в ушах, который оперативники АПБР называли шепотом тьмы. И с каждым шагом она все больше окутывала себя непроницаемым коконом пустоты, безмыслия, замыкая свою ментальную энергию глубоко внутри себя. Была она – и нет ничего, полное «отсутствие всякого присутствия», как любит говаривать Лешка. Она должна была «умереть» не только для Пятен, но и для Охотницы – это ведь наверняка она создала Провал, чтобы уничтожить Алину: пусть решит, что все получилось. От тех, кого пожирают Пятна, тоже ничего не остается, и «погасшая» сущность Алины должна навести врага именно на эти мысли.

Уфф, кажется, получилось – черные кляксы остановились, больше не чувствуя добычу. Хорошо еще, что реальность ментальная, в физической эти твари еще бы и на тепло тела реагировали, а его уже так просто не замаскируешь. Медленно-медленно Пятна уползли обратно наружу.

Ладно, с этим разобрались, а что дальше? Замкнув свою энергию внутри себя, Алина сделалась невидимкой для врага, но и сама словно ослепла и оглохла. Эдуард может быть в этом подъезде, возможно, даже вот за этой дверью, но она этого не почувствует и просто пройдет мимо. Одна надежда, что сработала та поисковая коррекция реальности, которую Алина запустила первой, и теперь эта реальность сама ведет ее к Эдуарду, и нужно только ноги переставлять. Куда? А какой у нее, собственно, выбор? В этом парадном, похоже, нет второго выхода, а раз так, либо обратно наружу, туда, где Провал, либо подниматься по лестнице без всяких внятных перспектив, с одной лишь смутной надеждой, что кривая вывезет. О первом варианте даже думать не хотелось, значит, остается только второй.

Вперед и вверх, один лестничный пролет, второй… Остановиться, осторожно оглядеться, прислушаться – опасности нет и ничего, что намекало бы на присутствие Эдуарда, – тоже. Третий, четвертый… Та же фигня. Твою ж налево! А ведь, кажется, мимо. Был бы здесь Эдуард, Охотница понатыкала бы капканов на каждой ступеньке и мутантов на каждой лестничной площадке. Как-то не верится, что она решила ограничиться одним Провалом внизу… Брр! А ведь если мимо, придется возвращаться туда, к этой черной бездне и Пятнам. Или попытаться проникнуть в одну из квартир на нижних этажах и попробовать выбраться через окно… Ага, проникнуть. Проникнуть – это коррекция реальности, хотя бы для того, чтобы открыть дверь, и тем самым Алина даст понять Охотнице, а следовательно, и Провалу с Пятнами, что она вовсе не умерла, а вполне жива и дееспособна, и тогда травля начнется по новой. Нет уж, только в крайнем случае. В доме, кажется, этажей девять, а она пока на третьем. Ладно уж, пройдет для очистки совести еще шесть – мало ли что. Устать физически ей тут точно не грозит.

Пятый пролет, шестой. Пусто. Седьмой, восьмой…

– Ты в моей голове, мразь! Здесь я хозяин! Пошла вон!

Вашу ж налево! Это же голос Эдуарда! Он доносится откуда-то сверху, но не издалека, буквально со следующего этажа. И чуть глухо, через дверь. На несколько секунд Алину охватило безудержное ликование: сработало! Та коррекция реальности, которую она произвела в самом начале и на которую уже почти не надеялась, все же привела ее к Эдуарду! Он здесь, он рядом! И бьется с этой тварью. А кричит… ну конечно же, он подает сигнал ей, Алине. Он чувствует, что она рядом. Скорее! Скорее к нему!

Последние два пролета Алина почти пробежала и замерла на лестничной площадке. Тут уж даже с ее «слепотой» и «глухотой» было очевидно, где все происходит: за дверью справа от нее творилось какое-то светопреставление, битва насмерть. Мысль, что, быть может, вот в эту самую минуту Эдуард там погибает в неравном бою, на пару секунд приморозила ее к месту ужасом. И Алина сбросила пси-маскировку – куда уж теперь прятаться, пора играть ва-банк.

Легкая коррекция реальности – и замок квартирной двери, щелкнув, открылся. Алина мимоходом удивилась: никакого сопротивления – то ли дело в начале, когда она только попала сюда. Похоже, Охотница все силы бросила против Эдуарда. И тут Алину захлестнула вторая волна страха за него. Только огромным волевым усилием она не позволила этой волне свалить ее в панику и толкнуть в оголтелую, неподготовленную атаку, которой она, скорее всего, погубила бы и себя, и Эдуарда. А заодно и всех тех, кто остался там, в катакомбах, и чья жизнь зависит от исхода этой схватки.

Интеграция! Им нужна ментальная интеграция. Только вместе у них есть шанс против аномалии-убийцы. Но, насколько поняла Алина, Охотница блокировала Эдуарда здесь, изолировала его, замкнула за его псионическим барьером, который сейчас всеми силами пыталась проломить. И как в таком случае до него дотянуться? Как объединить усилия? По отдельности они против такого врага не выстоят – Алине аж плохо стало, когда она ощутила, какая Сила спущена здесь с цепи против Эдуарда. Атаковать Охотницу самой? Как? Всему, что Хомчик сейчас умела на пси-уровне, она училась методом тыка в экстренных ситуациях, и пси-ударов в этом списке не было. Но ничего другого ей в голову не лезло – все-таки страх за Эдуарда здорово мешал связно мыслить.

И она почти уже решилась, как внезапно ощутила легкое ментальное касание. Не чужое, враждебное, а очень знакомое, почти уже родное. Эдуард?! Как?! Но думать да гадать было некогда: он каким-то образом нашел брешь в блокаде Охотницы и протянул Алине псионическую «руку», за которую надо было хвататься немедленно, пока их противница не спохватилась и не перекрыла им кислород. И Хомчик успела, крепко сжала ментальные «пальцы» Эдуарда и ощутила, как сливаются воедино их сознания, делаясь вместе чем-то большим, чем простая сумма составляющих. Вот теперь можно попробовать сразиться.

Естественно, Охотница не могла не почувствовать изменения обстановки и тут же перестроилась. В прихожей перед Алиной возникла женская фигура, удивительно похожая… черт, да она просто копия Алины! Только лицо словно замороженное, а глаза… Это был взгляд дезинсектора, пришедшего уничтожать тараканов. Хомчик едва успела поставить щит, как на ее волю тут же обрушился яростный натиск. Если противница рассчитывала, что при виде самой себя Алина дрогнет, то просчиталась. И первый, самый яростный удар не смог проломить ее барьер. Теперь Алина чувствовала себя сильнее: вдвоем с Эдуардом они были способны на многое.

«Алина, отсекаем ее от физической реальности!» – прозвучал вдруг его ментальный голос. Впервые у них получилось пси-общение словами. А следом пришел мыслеобраз, показывающий, как именно это надо сделать.

Никаких проблем с пониманием не возникло: когда две сущности практически едины, они и мыслят, и действуют как одно. Здесь, в своем сознании, Эдуард все же находил лазейки, о которых и не подозревала вторгшаяся сюда аномалия-убийца, и применял хитрости, шулерские приемы, застававшие ее врасплох. Именно один из таких приемов и позволил им отсечь проклятое порождение Зоны от обычного мира. Впрочем, тут же на их барьер обрушился такой удар, что устоял он просто чудом. Алина подумала, что, будь у нее сейчас физическое тело, она бы покрылась испариной: очень было похоже, что противница им не по зубам.

«Нам ее не одолеть, – словно в ответ на ее мысли заговорил Эдуард, – она слишком сильна. Слушай меня внимательно, Алина. – Переход на «ты» произошел так легко и естественно, что почти остался незамеченным. Почти. – Наш барьер продержится недолго. Выходи отсюда сейчас же! Тебе надо вывести всех из пространственной аномалии. Она скоро разрушится, и вам надо постараться попасть не в то место, где нас атаковали «заморы». Сделайте тройную интеграцию, обеспечьте физический контакт с «лояльными» и представьте, где хотите выйти».

В первый момент Алина подумала, что ослышалась. Она ожидала чего угодно, только не таких слов. Они были словно удар под дых.

«А как же ты?! Я тебя тут одного не оставлю!»

«Боюсь, у тебя нет выбора. Прости».

Односторонний разрыв Эдуардом ментальной интеграции и его пси-удар стали последним, что Алина ощутила в этой реальности, вылетая обратно в свое физическое тело.

* * *

Будь у Эдуарда в данный момент настоящее тело из плоти и крови, он бы, пожалуй, заскрипел зубами от боли и напряжения. Нет, он еще не проиграл. Собственно, именно сейчас его замысел вступал в решающую фазу. Он не мог победить проклятую Охотницу, но мог утащить ее туда, где она перестанет представлять угрозу. Она именно потому сумела наглухо заблокировать Эдуарда в его сознании, что оно казалось ему неотделимым от физического тела. Но именно казалось. Прохоренков изучал умения высших Измененных и их способность покидать физическое тело, существовать без него, вызывала у него особый интерес. Только это явление Эдуард никогда не применял к себе даже в мыслях: ну да, Измененные могут, ну так на то они и Измененные. А люди так не могут. Это казалось непреложным фактом. Люди – может быть, но сувайворы… Это же совсем другой коленкор! И вот сейчас настало время попробовать, применить эти знания на практике, на себе. Справиться с косностью и консерватизмом человеческого мышления, убрать ограничения, который ставит так называемый здравый смысл, – вот что было ему сейчас нужно. Когда он отделит свое сознание от тела, пространственная аномалия, завязанная на него, распадется за считаные секунды. Ребятам нужно дать совсем немного времени, чтобы выйти из нее, а много он и не сможет: теперь, когда он один, противница весьма скоро прорвет все его блоки и барьеры.

«Настя» смотрела на него с улыбкой превосходства и с легким удивлением.

– Красивый жест, Эдик, – произнесла она. – Красивый, но бессмысленный. Ты же знаешь, что я все равно их не выпущу. Раздавлю так же, как и тебя, только чуть позже. Смешно. Неужели ты рассчитывал, что твой жалкий барьер удержит меня надолго?

– А мне долго и не надо, тварь! Ты сделала ошибку, втянувшись в мое сознание целиком, – слишком хотела со мной разделаться. Зря.

Улыбка на самодовольном лице «Насти» слегка поблекла, но, похоже, она еще не вполне поняла, в чем подвох. Несколько мгновений растерянности – то, что надо. Пора. «Простите, ребята, больше ждать я не могу».

И Эдуард бросился на противницу с голыми руками. Когда тебе кажется, что враг действует нелогично, ты просто не понимаешь его логики. Именно это сейчас произошло с Охотницей. Слишком уверена она была в своем силовом превосходстве и в том, что никакие трюки не могут позволить сувайвору-одиночке с ней справиться. Поэтому она даже не попыталась воспрепятствовать его безумному рывку. А он схватил ее в объятия. Отчаянно крепкие. Схватил, сковывая себя с противницей псионическими узами.

– Прокатимся в глубокий ментал, сука!

Только тут до нее дошло. Но было уже поздно: Эдуард отделил свое сознание от тела, от пространственной аномалии, в которой оно осталось лежать бездыханным на полу, и, проломив тонкую грань между обычным менталом и глубоким, таким, откуда практически нет связи с физической реальностью, рухнул туда, увлекая за собой ошеломленную противницу. Барьер, тонкий с этой стороны, с противоположной был практически несокрушим. Эдуард знал это, поскольку много работал с Измененными-псиониками. Что называется, вход рубль, выход – миллион. Знал он и то, что фактически взял билет в один конец. Но не жалел ни о чем. И когда межпространственный барьер сомкнулся над ним и Охотницей, ощутил только громадное облегчение.

* * *

– Черти полосатые!

Мне хотелось и покрепче выразиться, кого тут уже стесняться на грани небытия! Боль во всем теле, слезящиеся глаза, бушующая за барьером тьма, пожравшая уже практически все катакомбы, кроме маленького пятачка вокруг нас, два смертельно бледных и полностью энергетически высушенных пироманта, оставшиеся в живых только благодаря инъекциям антиновы, мы с Шахматистом, держащие барьер из последних сил, и неподвижные тела дока и Алины. Все еще неподвижные. Неужели все это станет последними моими ощущениями в жизни? Ох, как бы этого не хотелось! Но, кажется, для нашего спасения уже требуется полновесное чудо.

И когда краем глаза я заметил, как зашевелилось тело Алины, во мне вспыхнула безумная, отчаянная надежда, что чудо произошло. Но второе тело так и осталось неподвижным.

– А где док?

Кажется, мы с Шахматистом спросили это чуть ли не хором.

– Он… ушел, – голос Алины дрогнул. Всего на мгновение, и тут же она собралась. – Тройная интеграция! Хватайте парней! Сейчас аномалия разрушится!

Включить в наше единение Алину было секундным делом. Затем – положить руки на плечи сидящим на полу измотанным пиромантам. А несколькими мгновениями позже реальность бывшего лабиринта разлетелась вдребезги.

* * *

Смена декораций получилась резкой. Только что – мрачные катакомбы с надвигающейся живой тьмой, и вот – склон здоровенного скального гребня. Выпали, можно сказать, удачно: по крайней мере никто не сверзился вниз с довольно крутого склона.

– Черти полосатые! – неоригинально высказался Дрон, потирая ушибленный бок. – Вот это посадочка!

Алина только бросила на сталкера потухший взгляд, но промолчала. Говорить что-либо было выше ее сил. За нее ответил Шахматист:

– Имей совесть, Дрон. Лучше было угодить прямиком в жижу Топи? Там было бы определенно мягче.

Пироманты с трудом поднялись на ноги.

– Где мы? – выдавил Алекс. – Кто-нибудь узнает местность?

Сталкеры огляделись. Высокие скалы росли, казалось, прямо из зелено-бурого безбрежного моря Топи. О том, что здесь когда-то был лес, напоминали чахлые остовы деревьев, почти повсеместно увитые отвратительного вида лианами.

– Это, стало быть, Откликной гребень, – сообщил Шахматист. – Алина, вы сюда и целились?

У Алины в горле стоял ком, а слезы она невероятным усилием воли высушила на подступах к глазам, не позволив им выйти наружу. Никаких эмоций! Не теперь. Она не имеет на них права, пока отвечает за отряд. Но разлепить губы сейчас оказалось для нее сродни подвигу.

– Нет, не сюда. Я целилась на восточную окраину Златоуста.

Шахматист присвистнул.

– Однако неслабо вы промазали!

Она пожала плечами. Что тут скажешь? Не было у нее ответов. А тот, кто мог бы что-то объяснить, остался в ментальном пространстве с аномалией-убийцей. Так, резко сглотнуть, задержать дыхание! Не сметь, Алина, не сметь! Потом. Потом его оплачешь. Интересно, а что остальные? Отряд, конечно, заметил потерю бойца, но… ни слова, ни полслова о нем. Ну да, Эдуард ведь не первая потеря. Сколько их, навсегда оставшихся в этой Зоне, и люди уже почти привыкли к смертям. Наверное, так сейчас и надо. Нельзя раскисать: во главе угла выживание, остальное может подождать.

Дрон поймал ее взгляд и неожиданно потупился. И Алина вдруг поняла, что он-то ее понимает как никто, ибо увидела в его глазах отражение собственной боли. Он многих потерял здесь, да. Но не только многих, не только спутников. Кого-то особенного. Тень этой боли мелькнула во время их ментальной интеграции. Мелькнула и пропала.

– Думаю, что-то вмешалось, и точка выхода изменилась, – медленно произнес Дрон. – И я догадываюсь что…

– Это центр Топи, да? – спросил Алекс.

– Самый что ни на есть, – мрачно подтвердил Шахматист. – До границ Зоны отсюда черт знает сколько телепать.

– Но это еще не самое худшее. – Грозовая туча по сравнению с лицом Дрона, пожалуй, выглядела бы веселеньким белоснежным облачком. Сталкер вытянул руку на север. – Гляньте вон туда. Видите ту гору с покатой вершиной? Это Круглица, самая высокая здесь вершина. До нее совсем недалеко. Мне тут пришлось полетать над Зоной… ментально, разумеется, – добавил он, поймав удивленные взгляды спутников. – Так вот, я кое-что почувствовал… В общем, долбаный Обломок именно там. Рукой подать, черти полосатые! С чем вас и поздравляю.