Дважды в неделю жандармский ротмистр Терещенко после восьми вечера являлся на квартиру, что на Обводном канале, зашторивал окна, зажигал висевшую под голубым стеклянным абажуром лампу и дожидался филеров.

Нелегальная квартира устраивала ротмистра вполне. В меру комфортабельная, в тихом, неприметном доме, — кто вошел, кто вышел, никто не видит. Было и еще одно обстоятельство, делавшее квартиру привлекательной для Терещенко. Хозяйка, жена акцизного чиновника, отлучавшегося из столицы по делам службы довольно часто, молодая, интересная особа, была не прочь пококетничать с господином ротмистром.

Сняв пиджак и повесив его на спинку стула, Терещенко развалился в мягком кресле, погладил ладонью чисто выбритое лицо.

В последние дни жандармского ротмистра снова заинтересовало дело Точисского, уже полгода отбывавшего ссылку в Житомире. А все началось со студенческой сходки в Технологическом институте, где, по доносу агента под кличкой Профессор, наибольшего внимания заслуживал Людвиг Брейтфус. Он призывал студентов поддержать борющихся рабочих и оказать им материальную помощь. Студенты собрали сто пять рублей, и пожертвованные деньги Брейтфус взялся передать в рабочую кассу. Какую именно, агент не узнал.

Людвига сразу брать не стали, но за домом установили слежку. Вскоре у Брейтфуса состоялась встреча с Марией Точисской, и ротмистр Терещенко затребовал материалы на Точисского и Лазарева.

На стол ротмистра легла пачка с делом на неизвестную «дочку». Интуиция подсказывала Терещенко: между Точисской и «дочкой» имеется прямая связь. Скорее всего, это одно и то же лицо. Ротмистр даже удивился, как ему раньше не приходило в голову вывести для опознания на Марию Точисскую агента Сюньку.

За окном сгустились сумерки. Жаль, весьма жаль — акцизный дома. А мадам недурна, весьма недурна… Да-с. Но, однако, дело главное. И жандармский ротмистр вернулся к прежним мыслям.

В свое время, передав материалы на Точисского и Лазарева в судебную палату, он чувствовал: следствие не окончено, не все раскрыто, но его торопили. Теперь Терещенко знал точно: с арестом Точисского поспешили…

Агенты висели на хвосте у Брейтфусов уже две недели. Братьев видели на Патронном заводе и в железнодорожных мастерских, но ни с кем, кроме Марии Точисской, они контакта не поддерживали. Вчера, как сообщил филер Федот, она зашла к Брейтфусам, а оттуда направилась домой.

Размышляя о слежке, ротмистр чувствовал себя как на охоте, когда дичь на мушке, стоит лишь спустить курок. Завтра к исходу дня ротмистр сделает выстрел. Но прежде агент Сюнька должен подтвердить, являются ли Мария Точисская и «дочка» одним и тем же лицом…

Робкий стук развеял видения Терещенко. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул филер Федот.

— Ну-с, не топчись гусаком, выкладывай, — нахмурился ротмистр.

— Ваше скародие, весь день протолкался в наблюдении. Никого из сомнительных не обнаружено, и девица Точисская ни с кем не встречалась.

— Может, ты пиво отлучался пить?

— Никак нет, ваше скародие, — обиделся Егор Зиновеич, — мы-с понимаем свою службу. А вот к вечеру девица Точисская снова отправилась к студентам.

— К Брейтфусам?

— Так точно, и покинула их квартиру с тяжелой сумкой.

— Все?

— Так точно, ваше скародие.

— Пшел вон…

Терещенко раздраженно встал, ничего нового этот Федот не разнюхал. Нечего тянуть, завтра — обыск у Брейтфусов, а к вечеру арестовать Точисскую.

В ожидании ротмистра жандармы укрылись в подворотнях. Унтер, командовавший ими, нетерпеливо поглядывал на часы. Смеркалось, а ротмистр задерживался.

Филеры Федот и Сюнька затаились в подъезде дома на противоположной стороне улицы. Отсюда им хорошо видно, кто выйдет или войдет к Брейтфусам.

Сюнька сияет. Ему показали Точисскую, и он без труда узнал в ней пропагандистку с Нового адмиралтейства.

Из дома, за которым наблюдали агенты, вышли три студента, сели на извозчика, Федот и Сюнька засуетились: ну, как упустят? Вскочили в проезжавшую мимо пролетку, помчались следом. Унтер подал жандармам знак — и все остались на своих местах. Вскорости прикатил Терещенко. Черный кожаный верх коляски поднят. Сытые кони остановились у подъезда. Застучав сапогами по булыжной мостовой, подскочил унтер, доложил. Ротмистр выслушал с интересом. До возвращения агентов обыск временно велел отложить. Сказал унтеру:

— Задержите пару извозчиков!

Тот кинулся исполнять приказание. Терещенко снял фуражку, вытер пот. Куда же отправились Брейтфусы? Только бы не проворонили филеры. Кажется, братья нарушили его планы…

Вернулся Сюнька один, без Федота, взобрался на подножку коляски, шепнул что-то ротмистру. Указав агенту на облучок, Терещенко поманил унтера:

— Снимите засаду.

С Людвигом Мария условилась — на нелегальную квартиру братья поедут без нее, она задержится.

Вчера нежданно появился Лазарев, сказал, что они с Павлом воспользовались болезнью пристава и уехали из Житомира, надеются к его выздоровлению незаметно возвратиться. Павел в Нижнем Новгороде, а он — тут вот.

Вечером Лазарев повидался с Шелгуновым и Тимофеевым, а сегодня должен встретиться с Брейтфусами. Он просил подготовить литературу, они с Точисским намерены организовать в Житомире кружок самообразования.

Вот уже полгода, как Павел в ссылке. По письмам брата, Житомир — город маленький, фабрично-заводская промышленность — мельницы, маслобойки, кирпичный заводик да винокурня…

Мария представляла Житомир в зеленых садах, где белые мазанки покрыты красной черепицей, реку Тетерев, спокойную, величавую, с берегами, местами скалистыми, местами пологими, поросшими сосной и лиственницей, густым кустарником и сочным разнотравьем…

Вчера она так и не поговорила как следует с Дмитрием. Пока известила Шелгунова, потом Брейтфусов…

Деревянным гребнем Мария причесала длинные волосы, забрала на затылке в тугой узел. Одобрительно подсмотрела в зеркало и, взяв сумочку, заперла квартиру»

Улица встретила ее прохладой осени. Вечер свежий, но сухой.

Ее мысли отвлек цокот копыт. Пролетка миновала Точиескую, остановилась. На землю спрыгнули два жандарма и унтер, направились к Марии. Унтер сказал хрипло:

— Барышня, мы за вами.

Она не возмутилась и не стала спрашивать, за что арестовывают. Мария восприняла случившееся спокойно, будто знала: рано или поздно такое случится.

В дверь забарабанили настойчиво, властно.

Чужие! У своих стук условленный. Ломятся, требуют открыть. Так и есть, жандармы…

Людвиг показал глазами на дверь, потом перевел взгляд на вторую, запасную, в противоположной стене, Лазарев понял. Подошли осторожно, стараясь не скрипнуть, потянули за ручку.

Но тут на них навалились, оттолкнули: комнату, гремя шашками, топая сапогами, заполнили жандармы.

Появился жандармский ротмистр, из-за его спины выглядывали агенты Федот и Сюнька.

Терещенко смотрел на Брейтфусов и не сразу заметил Дмитрия. Увидев, ахнул:

— Господин Лазарев?! Поднадзорный из Житомира! Сами явились, не дожидаясь, когда привезем! Жаль, нет с вами вашего товарища Точисского, но не беда, доставим,

И повернулся к унтеру:

— Лазарева и этих двух Брейтфусов в управление, а этого, — Терещенко ткнул в Людвига, — со мной. Поедем, господин Брейтфус, произведем у вас тщательный обыск, Думаю, не с пустыми руками вернемся.

Будучи по долгу службы в охранном отделении, что на Гороховой, прокурор Сибирцев заглянул к ротмистру Терещенко. Тот поднялся, указал на кресло и тут же кивнул на стол, где лежал засургученный пакет. Сибирцев знал, в таких пакетах жандармское управление запрашивает о лицах, разыскиваемых по политическим делам.

— Народоволец-террорист скрылся… — И тут же изменил разговор: — Рад видеть вас. Как ваша печень?

— Ох, не напоминайте, страдаю, покоя нет. — И землистое лицо прокурора болезненно передернулось. — Поздравляю вас, вы оказались правы. Точисский — птица не простая.

— Представьте, взяли в Нижнем Новгороде, говорит, к невесте ездил. Знаем, что за невеста… Держится Точисский упрямо, а его сестрица и сотоварищи — Лазарев, братья Брейтфусы — от всего отнекиваются. Утверждают, больше в их группе никто не числится. Врут, уверен, врут. — Жандармский ротмистр поправил ворот мундира. — Запираются, сукины дети. А знаете, как они именуют свою организацию? «Товарищество санкт-петербургских мастеровых». Что же, всего пять человек — «Товарищество»?

— Вы уж постарайтесь дознаться, иначе снова конфуз. Судебная палата вас не поддержит, — заметил прокурор. — Иногда задумываюсь, отчего эти, как вы изволили выразиться, сукины дети столь мужественны? Вам ни разу такое не приходило в голову?

Ротмистр рассмеялся:

— Господина прокурора революционеры заставили философствовать!

— Есть от чего.

— Покоя на нашей службе нет, согласен. Возьмите хотя бы Точисского. Двадцать четыре года, а уже нелегальное зловредное «Товарищество» возглавил, социал-демократию проповедует, кружком самообразования прикрывался. Нет доказательств, а убежден — марксизм среди фабрично-заводских пропагандировал. — Ротмистр Терещенко нахмурился. — Думаю, Точисский для того и в рабочее сословие подался, чтоб ближе с мастеровыми сойтись, своим среди них быть.

— Опасен, — сказал прокурор, — других в смуту вовлекает. Желаю вам успеха, господин ротмистр. Надеюсь, удастся запрятать Точисского с друзьями в места отдаленные…

День за днем велось следствие. Изнурительные полгода Точисский провел в одиночке. Но вот Терещенко поставил последнюю точку и переслал материалы в судебную палату, а в докладной на имя министра внутренних дел и директора департамента полиции уведомлял: «Товарищество санкт-петербургских мастеровых» имело «своей целью развитие и поддержание в среде рабочих противоправительственных идей в интересах революционной партии, подтверждением чему служат устройство при библиотеке этого сообщества отдела книг преступного содержания и существование кассы для помощи ссыльным и заключенным…».

Жандармский ротмистр настаивал на крупном судебном процессе. Требовал посадить на скамью подсудимых группу социал-демократов. Однако за отсутствием конкретных улик и малодоказательностью материала чиновники из судебной палаты не согласились.

Дело «О преступном «Сообществе санкт-петербургских мастеровых» затребовал министр юстиции. Он поддержал судебную палату, предписав решить вопрос в административном порядке и отправить Точисского в ссылку под гласный надзор полиции.