Конец 1892 года. Заканчивался срок высылки. Долго и обстоятельно выбирали Точисские, куда податься. Саша, жена Павла, предлагала остаться в Екатеринославе. Она родом из этого города, здесь все свои, работала на Брянском заводе, да и Павел за время ссылки приобрел немало друзей и знакомых. Однако Точисский возражал: жить два года на положении гласного поднадзорного, когда тебя каждая полицейская собака за версту узнает, — значит не то что заниматься революционной работой, но и дышать трудно будет.

Въезд в Санкт-Петербург и Москву Точисским категорически воспретили, и они остановились на Киеве.

Поезд уходил ночью, и Екатеринослав прятался во тьме. Светились редкие огни. Точисский прильнул к окну вагона. Позади остался вокзал, уплыла будка стрелочника.

Казалось, совсем недавно привезли Павла в ссылку. Здесь, в Екатеринославе, он познакомился с сестрами Заславскими. Они жадно интересовались Петербургом и революционной жизнью столицы.

В Екатеринославе существовал кружок самообразования, и Заславские попросили Точисского прочитать несколько лекций по политической экономии. Первые занятия обнаружили, что кружок посещают и социал-демократы и народники, а потому выступления Точисского нередко вызывали целую дискуссию.

Позже в Екатеринославе появились еще два социал-демократа — маленький кругленький Донковский и тонкий как жердь, высокий Бромберг — вылитые Санчо Панса и Дон Кихот. Они разыскали Точисского.

— Прослышали о вас от Заславских, — сказал Донковский. — Меня выпроводили из любимой Одессы, а мой товарищ — студент Бернского университета. Похоже, что своим приездом из Швейцарии он осчастливил все ека-теринославское движение.

Позже Павел убедился, что, несмотря на молодость, эти юноши — убежденные марксисты, и Точисский нашел в них хороших товарищей.

— Послушайте, — весело говорил Донковский, — он думает, я привел его, чтобы показать как пожарную каланчу. Ведь ты марксист, Бромберг, и имел знакомство с членами группы «Освобождение труда» и даже с самим Георгием Плехановым.

— Ты не совсем точен, друг мой, с Плехановым я беседовал всего один раз. Он настолько занят, что нам, молодым, к нему не подступиться. Мы пришли пригласить вас к себе, Павел. К счастью, за нами нет такого надзора, как за вами. Вас, говорят, опекает полиция и сторожит околоточный.

Студенты поселились на одной квартире, совсем неподалеку от Точисского. Они оказались поистине богачами: Донковскому и Бромбергу удалось привезти в Екатеринослав целую марксистскую библиотеку.

Бромберг вытащил из-под кровати чемодан из желтой кожи, с гордостью раскрыл, и Павел увидел книги. Все, или почти все, написанное и переведенное на русский язык группой «Освобождение труда».

С приездом Донковского и Бромберга идейное размежевание в екатеринославском кружке резко обострилось. Устраивались диспуты о путях социально-экономического развития России, характере и перспективах освободительного движения и роли различных классов в революционном преобразовании общества. К диспутам писали два реферата, с одним выступал народник, с другим социал-демократ. Чаще всего докладчиком от марксистов был Точисский.

Народники сопротивлялись упорно, нередко дело доходило до резких выпадов против марксизма, но, как правило, собрания они покидали, потерпев поражение.

Кружок Заславских раскалывался на глазах. Осенью сторонники народничества не выдержали, отказались посещать его. Влияние марксистов возросло, но все-таки Павел понимал, что победа над народниками — лишь половина успеха. Требовалось вовлечь в кружок фабрично-заводских мастеровых, начать пропаганду научного социализма среди них.

Постоянная забота, как избежать подозрений полиции и отвести удар от кружка. Екатеринослав не Петербург, нелегальную работу здесь проводить трудно даже при хорошей конспирации. Изобретательная Людмила Заславская посоветовала изучать произведения Маркса и группы «Освобождение труда» в кружке под видом художественной самодеятельности. Рабочие будут принимать участие в спектаклях, а пьесы не должны вызывать сомнения у полиции. Организацию спектаклей Людмила брала на себя.

— Начнем с пьесы Островского, — предложила Заславская, — «Не в свои сани не садись».

Ее поддержали, но тут же возникли резонные вопросы:

— Где найдем деньги для декораций и костюмов?

— Декорации изготовим своими руками, — сказал Точисский, — а на костюмы пустим подписной лист. Оставшиеся средства станут началом нашей кассы взаимопомощи…

На репетициях нередко появлялись городовые, ротозейничали. А когда настал день постановки, Заславская пригласила екатеринославского полицмейстера. Он явился, сел у самой сцены, одобрительно хмыкал и уехал довольный. И ни он, ни его многочисленные полицейские не сообразили, что все время, пока репетировалась пьеса, за кулисами, в укромном месте, читали недозволенную литературу, говорили и спорили о марксизме…

В Киеве сняли квартиру на Подоле. Небольшая комната и темные сени. Выгребли мусор, побелили стены, устроились. Павел занялся поисками работы. На заводах ничего утешительного, везде ответ один: «Мест нет». Не предлагали работу и в типографии.

Когда уезжали из Екатеринослава, товарищи собрали немного денег, теперь они таяли поразительно быстро. Когда уже совсем отчаялся, зашел в контору железной дороги. Едва дверь открыл, как чиновники подняли головы и тут же снова занялись своими делами, зашелестели бумагами.

Поискав глазами стол помассивней, за которым восседал осанистый чиновник, Точисский направился к нему, поздоровался. Чиновник, сдвинув очки на лоб, по-барственному взглянул на посетителя:

— Чем могу служить?

— Я ищу работу.

— Гм, сейчас все ищут ее. У вас есть бумаги? К сожалению, пан Точисский, вы из поднадзорных. Но я поляк, как и вы, а потому мне хотелось бы вам помочь. Пойдете с моей запиской в Киевский округ путей сообщения к пану Брониславу.

Чиновник за соседним столом встал и пошел вслед за Павлом. В коридоре произнес с усмешкой:

— Пан Юзеф делает протекцию пану Точисскому, а недавно отказал бывшему тюремному Ювеналию Мельникову.

— Ну не отказываться же мне от этой протекции, если в ней отказали другому, — примирительно произнес Павел. — А он кто? Социалист?

— Вот уж не знаю, но слышал, что будто одно время служил он на электростанции, видно, там не испугались генерала Новицкого, тот голову снимает за послабления социалисту.

— Так все-таки социалист? Чиновник пожал плечами. Дома, с порога, обрадовал Сашу:

— Меня приняли на работу конторщиком в Киевский округ путей сообщения!

— Тебя в конторщики? И они видели твои бумаги? — удивилась Александра.

— В том-то и дело, что видели, — рассмеялся Точисский, — но национализм сослужил на этот раз хорошую службу: принявший меня чиновник — поляк. Но в сторону контору, службу а национализм. Сегодня мы с тобой, Сашенька, пируем по случаю окончания наших мытарств. Отправляемся на Крещатик в кондитерскую. Я угощаю тебя пирожным и кофе. Мы будем пить, как бывало в Петербурге в кондитерской на Большой Итальянской.

Пока Александра одевалась, Павел держал ее пальто и передавал в подробностях разговор с раздосадованным чиновником.

— Да, Саша, я услышал фамилию Мельникова Ювеналия. Мне эта фамилия ничего не говорит, но сквозь чиновничий туман я понял, что он вернулся из тюрьмы и социалист. Может, нам удастся разыскать этого Ювеналия. Ты ведь, Сашенька, понимаешь, как мы нуждаемся в связях с киевскими товарищами?

— Я готова! — Саша вышла из-за ширмы, красивая, статная.

— Сашенька, жена моя! — воскликнул Павел. — Ты настоящая королева!

Она звонко расхохоталась:

— Договорился! Сам против царя, а королеве в любви объясняешься.

Точисский помог ей надеть пальто, открыл дверь, и они вышли на снежную подольскую улицу.

— По сусекам дометает, — сказала Саша.

— Мети не мети, а весна-красна на телеге едет.

— Не выдержу я, Саша, службы в конторщиках, дай бог хотя бы на годок терпения. День-деньской в конторе невылазно, в голове стук костяшек счетов, перебираешь бумаги, отчеты строчишь, страницы мельтешат, и каждый чиновник, даже самый мелкий, из себя важную птицу строит. А мне бы на завод, к фабричному человеку, по душам поговорить.

— Сочувствую тебе всей душой, а чем помочь? Точисский разделся, вымыл руки, Александра накрыла на стол, зажгла лампу.

— Тебе никогда не хотелось тихой, спокойной жизни, Павел? Чтоб ни тревог, ни волнений. Одно знать — дом, семью.

Отодвинув тарелку, Точисский недоуменно посмотрел на жену:

— Тихой жизни? Нет! Знаешь, вспомнил я, как перед первой ссылкой отец, приехав в Петербург, уговаривал отказаться от революционного дела. Для него оно бесполезность, суета сует. Я не обиделся на него, ему не понять, что моя жизнь — в этой борьбе. Но ты-то, Сашенька?..

— Прости, — она положила ладонь ему на руку. — Прости, я так спросила… Не подумай, что требую от тебя отказаться от любимого дела. Ведь знала, за кого замуж иду.

— Я, Саша, вот о чем мечтаю: подкопить денег и, если бы позволил департамент полиции, съездить за границу. Не на отдых и не ради праздного любопытства, давняя мечта моя — встретиться с членами группы «Освобождение труда», может быть, повидать Георгия Плеханова и Димитра Благоева, а заодно поучиться работе у европейских социал-демократов.

— Я начну экономить, Павел, и мы соберем деньги на твою поездку.

— Э, нет, если ехать, то непременно вместе,

Молодая зелень на Крещатике, медь оркестра в саду «Шато де Флер», праздная публика и блюстители порядка. Мчат лихие рысаки, звонко цокают по мостовой железные подковы. Первым электричеством сияет Крещатик. Фонари ярко освещают выложенную кругляшами Думскую площадь, подъезд к городской думе.

Затихла горластая биржа извозчиков, ожил ресторан «Древняя Русь», не закрываются зеркальные двери. Бородатый швейцар в золоте галунов низкими поклонами приветствует именитых гостей.

У театра людно, подъезжают и укатывают кареты и фаэтоны, коляски и невесть как уцелевшие старомодные рыдваны, высаживают разодетых господ. Запах французских духов висит в воздухе. Паны не идут, они плывут степенно, предвкушая приятное театральное развлечение.

А неподалеку от театра гордость городской думы электрическая станция. Пыхтят машины, вертится маховое колесо, гонит динамо. Свет машинного зала льется через окна на улицу. Невидимый ток бежит по проводам; поражая киевлян, зажигает стеклянные пузыри на столбах по Крещатику.

А в стороне от центра мрак и глухомань. Редкие, тусклые керосиновые фонари, блеск воды в лужах, грязь в колдобинах. Неуютен ночной окраинный Киев.

Не раз и не два, несколько вечеров кряду ходил Тачисский к электростанции, но удобного случая увидаться с Мельниковым так и не подвернулось. Спрашивал у рабочих, отвечали: бывает, наведайся как-нибудь днем.

Но днем из конторы ему не отлучиться.

Летит время, и Павел Варфоломеевич решает — без помощи Саши ему никак не обойтись, она одна сможет побывать днем на электростанции и попытаться встретиться с Ювеналием.

С утра машины замолкали и на электростанции наступала тишина. Выждав, когда парень в замасленной блузе выскочил во двор, Александра окликнула его:

— Добрый день, пан. Не приходил ли сегодня сюда Ювеналий Мельников?

Мастеровой с кудрявой шевелюрой с любопытством глянул на нарядную барышню и, вытирая паклей руки, спросил:

— Зачем вам Ювко, чем я хуже? Саша пожала плечами:

— Погляжу на него, тогда и решать буду, может, вы и правду говорите.

— Чем он вас покорил? — парень кинул паклю на землю. — Не успел жену схоронить, как экая краля с неба свалилась…

Побежал в машинное отделение, и вскорости оттуда донесся его голос:

— Ювко, там молодичка дожидается! Видать, ты в сорочке родился.

Из машинного зала вышел мужчина в сером пиджаке, направился к ней. Мельников, догадалась Саша.

Нелегкая жизнь посеребрила голову этого худощавого, средних лет человека. Идет, чуть сутулясь, шаги тяжелые.

— Вы ко мне? — спросил он глухо и пригладил усы. Добрые, опечаленные глаза смотрели на Александру.

— Ювеналий Мельников? Простите, не ведаю отечества.

— Он самый. Батюшку Дмитрием звали.

— Я к вам от моего мужа. Очень мы просим вас, выберите свободный часок, навестите, будем рады.

Мельников насторожился:

— Кто ваш муж?

— Вы его не знаете. Мы приезжие. Устроился конторским служащим в Киевском округе путей сообщения.

— Его фамилия?

— Точисский Павел Варфоломеевич.

— Точисский? — Мельников поднял брови, лицо посветлело. — Знакомая фамилия. Вы сказали — Точисский? — еще раз переспросил он. — Давно в Киеве?

— Месяц как из Екатеринослава. А до ссылки муж жил в столице.

— Передайте, я обязательно приду. Сегодня. Назовите адрес…

Александра зашла на Бессарабский рынок, выбрала мяса получше, купила первой зелени. Хотелось угостить Мельникова, он с такой охотой принял приглашение побывать у них. Ювеналий сказал, что фамилия Павла ему знакома. Интересно!

Александру судьба свела с Точисским на сходке в Екатеринославе. Социал-демократы проводили ее на днепровской круче, далеко за городом, где вербы росли целой рощей.

Саша пришла вместе с несколькими товарищами с Брянского завода. Принарядились по-праздничному. Собралось в роще человек пятьдесят. Пробирались тайно, опасаясь шпиков. Погода преподнесла участникам сходки подарок — чистое небо и теплое утреннее солнце.

Рабочие приходили группами, рассаживались на поляне, весело переговаривались. Александра обратила внимание на крупную женщину с пышной копной волос. Позже Саша узнает — это была Софья Заславская.

Какой-то заводской парень подал Заславской палку, и она, прикрепив к ней кумачовое полотнище, подняла над головой флаг.

— Товарищи! — сказала Заславская. — Красное знамя — символ борьбы народа за свою свободу. Оно реяло над баррикадами парижских коммунаров! Его поднимали рабочие в Петербурге!

Едва она замолкла, как заговорил рабочий. Прежде Александра его не замечала. Было ему лет около тридцати, небольшая бородка, очки в металлической оправе. Рабочий поразил Александру речью, была она ясной и четкой. Он рассказывал о международной пролетарской организации — Интернационале.

— Интернационал объединяет рабочих всего мира, Они совершат революцию, и будет она социалистической. Будущее — за рабочим классом!..

Рабочему хлопали. Были еще речи, но Александре они понравились меньше.

А после сходки растекались небольшими партиями, и Саше довелось идти вместе с приглянувшимся оратором. Познакомились. Его звали Павлом Точисским, и оказался он ссыльным социал-демократом…

Поженились они незадолго до окончания срока ссылки Павла…

Когда Точисский возвратился со службы, Александра поспешила передать ему разговор с Мельниковым. Точисский обрадовался: наконец-то! Он найдет пути к украинским социал-демократам и включится в работу. Он обнял жену:

— Саша, ты у меня молодец!

Ювеналий пришел вскоре, едва Александра зажгла лампу и накрыла на стол. Постучал и, переступив порог, остановился, внимательно разглядывая Павла. Потом протянул руку:

— Кто бы мог подумать? Так говорите — Точисский Павел Варфоломеевич?

— Здравствуйте, Ювеналий Дмитриевич. Если не секрет, откуда узнали мое имя?

— Погоди, Павел, дай гостю в дом войти, — радушно говорила Александра, — Ювеналий Дмитриевич, садитесь за стол.

Мельников разделся, прошел к столу.

— Интересуетесь, откуда знаю? Слышал о ваших столичных делах, о «Товариществе санкт-петербургских мастеровых». Вам неизвестна фамилия Бруснев? Михаил Бруснев? Нет? Меня же судьба свела с ним в Петербурге. В рабочее движение он вступил позже вас, а когда арестовали вашу центральную группу, Бруснев собрал и объединил ваши рабочие кружки с той же целью, что и «Товарищество санкт-петербургских мастеровых».

— Неисповедимы пути твои, господи, — пошутил Точисский.

Глаза у Павла светились радостью. Ай да молодец Саша, ай-да Сашутка, умница, что отыскала Мельникова.

Кто он, какое место занимает в киевской социал-демократии — у Точисского такого вопроса не возникало. Главное он знал: перед ним сидит его товарищ. И оп, Павел Точисский, отныне в этом большом городе не одинок. Мельников попросил его:

— Расскажите, Павел Варфоломеевич, как в Киеве оказались, откуда обо мне узнали?

И смеялся до слез, услышав от Точисского о поляке-чиновнике.

— Так говорите — пан чиновник пана революционера поддержал? — Вытер глаза. — Действительно, заходил я к ним в контору, но мне поворот от ворот. Да и с электростанции выбросили. На работу принимали, когда в рабочих острая нужда была. Крещатик спешно осветить… Вот и терпели политического, социал-демократа. — Ювеналий махнул рукой. — Была бы шея, ярмо найдется. Я из тюрьмы в Киев попал, всякого повидал, досталось…

— Слышал, у вас, Ювеналий Дмитриевич, беда стряслась?

Лицо Мельникова помрачнело:

— Жена умерла. Мальчик без матери остался.

— Может, помощь нужна, я нянчить могу, — участливо предложила Саша. — Вы не думайте, мне такое не хлопотно, и детей я люблю.

— Спасибо, уже сыскалась добрая душа, хлебает лиха…

Встряхнул головой, будто прогоняя грусть, изменил разговор:

— Значит, Павел Варфоломеевич, помогать нам будете?

— Для того и знакомство с вами искал, Ювеналий Дмитриевич.

— И добре. А покуда распрощаемся. Я к вам на днях загляну. Обещаю — скучать мы вам не дадим, впряжем в колесницу.

— Бруснев Михаил, Бруснев, — сказал Точисский довольным голосом. — Прекрасно. Значит, начатое нами подхватили, наше дело продолжают. Я предвидел, что, если уцелеют фабрично-заводские кружки, они непременно будут объединены. Жаль, Саша, ты не знакома с Василием Шелгуновым и его друзьями — пропагандистами из рабочего сословия. А ведь они получили подготовку социал-демократов в нашем «Товариществе санкт-петербургских мастеровых».

— Чувствовалось из слов Мельникова — он о «Товариществе» доброго мнения, — подхватила Саша.

— Да, у нас была хорошая организация, мы не теряли времени. Не подумай, Саша, что я бахвалюсь, действительно наши пропагандисты заслуживают похвалы.

Точисский мог часами рассказывать жене о Ниле Васильеве и Шелгунове, Климанове и Тимофееве, о любом из тех рабочих, кто посещал центральный кружок «Товарищества санкт-петербургских мастеровых».

Приезжала в Киев Мария. Нагрянула нежданно. Сестра жила в Житомире.

Она с трудом отыскала домик на Подоле, где поселились Точисские. Павел был еще на службе, и Марию встретила Александра. Добродушная и приветливая, взгляд открытый, честный. Марии она понравилась, приятна была ее манера подмешивать украинские слова в речь.

Павел появился к вечеру. Увидев сестру, обрадовался несказанно. Они не встречались с того дня, как отправились в ссылку по разным местам.

Мария обняла брата и, отступив на шаг, изучающе посмотрела на него: морщины у глаз, в висках первая седина, усталость в выражении лица.

— Стареешь, Павлуша, — И усмехнулась печально: — Да и я не молодею.

— По тебе не замечаю.

— Не обманывай.

— Как отец и мама? Мария нахмурилась:

— Дома трудно. После смерти дяди Станислава отец совсем замкнулся, сделался раздражительным.

— Меня бранит? Сестра замялась:

— О тебе и слышать не желает. Нет у меня сына, говорит, есть государственный преступник.

Точисский произнес с грустью:

— Бедный отец, он так и не понял меня,

— У тебя, Павлуша, отличная жена, — постаралась изменить разговор Мария. — Мы уже подружились.

Александра покраснела, а Павел повеселел:

— Не хвали, за ужином оценим. Павел не мог наговориться с сестрой.

— Отошла от нашего дела?

— Я еще не смогла наладить связь с социал-демократами. Подчас мне кажется, что их вообще нет в Житомире.

Точисский потеребил волосы, возразил:

— Ты не права. Если социал-демократов нет в городе, есть ты со своим опытом пропагандиста…

— Даже дома я не чувствую себя свободной, — перебила его Мария. — Отец постоянно следит за мной. У меня такое впечатление, что он, заподозрив меня, сам донесет в полицию.

— Оставь Житомир,

Сестра посмотрела на него с печальным укором:

— Мать постоянно болеет и с отцом они стали совершенно чужими.

— Прости. Давай сядем за стол…

Позже Точисский не раз корил себя за напрасный упрек сестре. Мать, Урания Августовна, действительно нуждалась в поддержке, и заботу о ней он, любящий сын, взять на себя не мог. Эта забота легла на плечи Марии.

Поразительно быстро промелькнуло лето. Жаркое, с грозовыми ливнями, со слепыми дождями при солнце и радугой через все небо. А потом неделями парило и дули суховеи.

Летом вельможные паны отдыхали на дачах, а Шулявка и Лукьяновка, Подол и железнодорожный район Соломенка задыхались в зное и горячей пыли.

В то лето Ювеналий Мельников познакомил Точисского с киевскими социал-демократами Ляховским, Эйдельманом, Чорбой.

На конспиративной квартире, где произошла встреча, Мельников представил Точисского как одного из видных пропагандистов марксизма в Санкт-Петербурге.

Бородатый студент-медик Борис Эйдельман заявил, что они готовы принять Павла Варфоломеевича в киевскую социал-демократическую группу, пусть только он подробней расскажет им о петербургской организации.

Павел согласился охотно. Он начал с того, как создавал первый кружок и о занятиях в нем, как потом сами рабочие становились пропагандистами марксизма. Говорил о своих друзьях по «Товариществу».

— Именно этого, работы среди фабрично-заводского люда, недостает киевским социал-демократам, — заметил Чорба.

— С этим нельзя не согласиться, — заметил Мельников. — Петербургские товарищи включились в пропаганду социал-демократии среди питерских рабочих несколько лет назад, и сейчас, несмотря на аресты членов «Товарищества санкт-петербургских мастеровых», организация снова возродилась.

Ляховский развел руками:

— Нельзя сравнивать петербургский пролетариат с киевским. Там крупные заводы и фабрики, рабочие организации, а в Киеве промышленность только начинает развиваться и процесс формирования пролетариата еще только идет.

Ляховского оспаривать не стали, однако Мельников сказал:

— Именно поэтому мы и должны заняться марксистским воспитанием рабочих.

— Ювеналий прав, — поддержал Чорба. — Если мы не хотим оторваться от рабочего класса, превратиться в талмудистов, нам надо использовать опыт «Товарищества санкт-петербургских мастеровых»…

В следующий раз на собрании Павел прочитал реферат о рабочем движении в Петербурге. Когда расходились, Ювеналий произнес с чувством:

— Наши прониклись к вам глубоким доверием. Теперь нам не дает покоя мысль о создании кружков самообразования. Да чего греха таить, нас, политических, к работе на заводы не допускают. Отчего пан чиновник не устроил вас в железнодорожные мастерские, а определил в конторщики? Все потому же, боится генерала Новицкого, его жандармы повсюду глаза свои имеют.

— Пока киевские социал-демократы не подготовят из рабочих хороших пропагандистов марксизма, им не проникнуть в фабрично-заводскую среду, Ювеналий Дмитриевич.

— Замкнутый круг: нас, социал-демократов, не принимают на заводы, а создание кружков самообразования упирается именно в это, — посетовал Мельников. — Не всякому рабочему доверишься. Однако дайте время — и мы разорвем проклятый круг, проникнем в пролетарскую среду. — Пожимая руку Точисскому, добавил: — Если потребуюсь, передайте через сапожника Якова Осиповича, он держит мастерскую напротив городской думы.

Рефераты, споры, всевозможные прожекты, но где живое дело, где работа среди пролетариев? Киевские социал-демократы без связи с рабочим классом. Где выход из положения? Над этим Точисский задумывался не раз.

Взять его, Павла, положение. Он, служащий, конторщик управления железной дороги, сможет ли связаться с рабочими железнодорожных мастерских? Доверятся ли они ему, чиновнику?

Точисский вспоминал слова Ювеналия о замкнутом круге. С какой стороны подступиться? Не думал, не гадал, что столкнется в Киеве с подобной сложностью. Мечтал о кружках самообразования, объединенных в целую группу, а здесь и одного не создали. Даже в Екатеринославе выход нашелся. Не такой, как хотелось бы, но все-таки самодеятельный театр Заславской помог отобрать несколько преданных революционному делу рабочих. А если и в Киеве начать с самодеятельности? Но для этого нужны помещение и руководитель. Нужен такой человек, как Людмила Заславская. Вот когда Павел оценил ее по достоинству.

Надо посоветоваться с Ювеналием, зайти к сапожнику Якову Осиповичу, а прежде еще раз все осмыслить, взвесить. Если речь пойдет о самодеятельном театре, то в Киеве одним полицмейстером не ограничиться, здесь потребуется разрешение жандармского управления, а, по слухам, у генерала Новицкого железная хватка и поразительный нюх…

Время, требуется время.

В воскресенье утром к Точисскому заглянул сапожник Яков Осипович, передал — в полдень на Владимирской горке Павла ждет Ювеналий…

Они стояли с Мельниковым вдвоем на продуваемом холодным ветром обрыве, а под ним разбросался Подол и синел Днепр. Ювеналий был, как всегда, бодр.

— Кажется, есть способ проникнуть нам на заводы и фабрики. Может, через год-два и мы создадим социал-демократические кружки по всему Киеву. И знаете как? Открываю я мастерскую, обучаю рабочих слесарному делу. От меня они куда? Прямая дорога на заводы, в железнодорожные депо.

— Постойте, постойте, теперь начинаю соображать.

— Здесь и суть вся, помимо слесарного ремесла мы их еще кое-чему научим, к социал-демократии повернем.

— Все простое гениально. Или наоборот: все гениальное просто, — рассмеялся Точисский. — Значит, ваша мастерская, она же школа пропагандистов. Отдаю должное вашему уму, Ювеналий Дмитриевич. А вы не опасаетесь, что кто-либо из ваших учеников помчится с доносом в полицию?

— Все возможно. Но будем стараться, чтоб такие не попадали к нам. Иного же пути связаться с фабрично-заводскими не вижу.

— А как с мастерской, деньги на обзаведение?

— Снял флигель на Лукьяновке, место удобное, в стороне от жандармских глаз. Немного денег есть, да и товарищи помогут. Остановка за учениками, постараемся подобрать понадежнее.

— Как же вы к мысли о школе пришли?

— Представьте, совсем неожиданно. Вспомнил ваш рассказ о том, как вы с товарищами собирались открыть мастерскую в Житомире, а тут мать прислала ко мне брата, чтоб обучил токарничать. Одно к другому — и родилась идея. Нам бы первых человек десять — пятнадцать пропагандистов подготовить, а там все своим чередом пойдет. Думаю, Павел Варфоломеевич, не откажетесь прочитать несколько лекций, скажем по рабочему движению или по вопросу классов и классовой борьбы. Однако это не сразу, чуть позже, присмотримся к слушателям, отсеем тех, какие нам не подходят. Мы уже говорили с вами, нам надо быть осторожными, ведь задача стоит ответственная.

— Это вы верно, у ищеек охранки нюх тонкий. А ваше предложение, Ювеналий Дмитриевич, принимаю с радостью. И чем раньше вы меня позовете, тем лучше. Я ведь подал прошение на выезд за границу. Если позволят, намерен провести там месяца четыре, хочу познакомиться с европейским рабочим движением. Только выпустит ли департамент полиции, биография моя весьма сомнительная.

— Чем черт не шутит, вдруг да попадет к чиновнику, который все на скорую руку решает и проглядит. А поездка, думаю, будет полезная.

С Ювеналием с той встречи на Владимирской горке виделись всего раз. Мастерская работала, и, по рассказу Якова Осиповича, первые занятия прошли успешно.

На Лукьяновку Точисский попал, когда по-весеннему холодное солнце, спрятавшись, уступило место сумеркам. Из труб валил дым, за заборами перебрехивались собаки, метались по дворам. Сумерки быстро таяли, переходя в темный вечер, становилось как будто холоднее. Попадались редкие прохожие.

Павел шел, приглядываясь. Кто-то встречный приостановился, поздоровался. Точисский узнал Чорбу.

— Третий двор направо, — шепнул Чорба. — В глубине флигелек. Стукните три раза, а я покараулю, чтоб никто не наскочил, чем черт не шутит.

Во флигеле темень, лишь в боковом окне через тонкую щель в ставне едва заметно пробивался свет. Павел потрогал дверь — закрыто. Стукнул трижды и вскоре услышал шаги.

В мастерской лампа-десятилинейка под низким потолком освещала тесное помещение и собравшихся. На полу и на полках вдоль стен инструменты, заготовки. По-видимому, до прихода Точисского Ювеналий проводил урок токарного дела. В мастерской терпко пахло металлом и табаком. С первой минуты почувствовал себя свободно, легко, будто попал к своим, петербургским, заводским.

Из знакомых Точисский увидел Якова Осиповича. А вот со своей окладистой бородой Эйдельман. Мельников упоминал как-то, что Борис решил освоить мастерство токаря. Большинство слушателей — парни из рабочих семей и к Мельникову попали по рекомендации знакомых,

Ювеналий подвинул Павлу стул, сказал:

— Сейчас перед вами выступит товарищ лектор. Павел поправил очки и негромко, подбирая понятные и убедительные слова, принялся рассказывать о возникновении классов, о том, как начиналась классовая борьба и почему она обострилась с появлением буржуазии и пролетариата…

Павел говорил, и ему казалось, он находится в своем первом петербургском кружке самообразования. Вот стоит сейчас повернуть голову — и увидишь Васильева, Тимофеева, Климанова, Шелгунова…

— Классовая борьба, — говорил Точисский, — главное в учении марксизма. Заслуга Карла Маркса в том, что он научно доказал, как эта борьба пролетариата неизбежно приведет к победе рабочего класса над буржуазией. Рабочие станут владельцами всего. Им будут принадлежать заводы и фабрики. Рабочий класс возьмет на себя управление государством.

Раздался чей-то недоверчивый голос:

— Без царя, значит?

Парень рядом с Мельниковым сказал со смешком:

— Завод мой, а я буду капиталистом!

Точисский улыбнулся:

— Ошибаетесь. Пролетариат не для того совершит революцию, чтоб, прогнав капиталистов, занять их место. Рабочие научатся руководить заводами и фабриками, они станут трудиться как свободные граждане в стране, где нет буржуазии, и все заработанное их руками будет принадлежать только им…

Уходили домой вместе с Эйдельманом. Светила луна, дул резкий, порывистый ветер. Холод забирался под старое, вытертое пальто. Павел запахнул полу, поднял воротник.

— А вы отличный популяризатор марксизма, — заметил Эйдельман.

— Это цель моей жизни, — сказал Точисский.

Он был возбужден общением с рабочими, чувствовал себя уверенно и продолжал весьма задиристо:

— Вы видели, как эти люди слушают, какие они толковые, способны понять сложнейшие вещи… Убежден: в жизни освобожденной России наступит невиданный перелом, когда революция обеспечит народу свободу и грамотность и то, о чем писал Некрасов: «Где народ, там и стон…», останется только в памяти потомков.

— Не отрицаю, Павел Варфоломеевич. Однако путь к обновлению России лежит через испытания. Но верю, верю: «Свободной, гордой и счастливой увидишь родину свою!..»

Из департамента полиции наконец-то получили ответ, им разрешили выезд за границу. Еще несколько утомительных и неприятных дней оформления документов, и настал час, когда Точисские приехали на вокзал, заняли купе международного вагона.

Павел расставлял вещи, а Саша стояла у окна. На перроне шум и суета. Лавируя в толпе, носильщики с жестяными бляхами тащили чемоданы, корзины, на тележках везли багаж. Маленький пузатый паровозик подтянул почтовый вагон, и в него принялись грузить посылки.

Заложив руки за спину, прогуливался усатый жандарм. Шнырял в толпе подозрительный тип, он заскочил в станционный буфет и вскоре снова появился на перроне.

Неожиданно Саша увидела Мельникова. Тот уверенно направлялся к их вагону.

— Павел, идет Ювеналий!

Точисский открыл дверь купе, выглянул в коридор. Мельников уже шагал по вагону. Увидев Павла, кивнул.

— Думал, не застану.

Они сели в купе. Ювеналий смотрел на них с грустью.

— Расстаемся, Павел Варфоломеевич, и кто знает, не навсегда ли?

Точисский положил ему обе руки на плечи.

— Как это «расстаемся», Ювеналий Дмитриевич, нам с тобой работать и работать, — Павел впервые назвал Мельникова на «ты».

Не думал Точисский, что прав окажется Мельников. Когда Точисский возвратится в Россию, въезд в Киев ему будет воспрещен, а через шесть лет Ювеналий Мельников умрет в астраханской ссылке…

— Давай прощаться, Павел!

Обнялись. Мельников повернулся к Саше, пожал руку:

— Будьте счастливы, Александра Леонтьевна. Вытащив из кармана сверток, встряхнул цветастую кашемировую шаль.

— Едва не забыл!

И накинул шаль ей на плечи. Саша зарделась.

— Носите, Александра Леонтьевна; память о моей Ганне. У нас с ней все было пополам — и горе, и радость. И вы для Павла… я знаю…