В Петербург пришла весна. Еще не пробилась первая зелень, и чернели голые кусты и деревья, а на Марсовом поле но утрам уже играл военный оркестр. Сияли медные трубы, звенели литавры, выстраивались войска, далеко раздавались команды, и в церемониальном марше шли полки. А по краям Марсова поля толпилась праздная публика, останавливались фаэтоны, кареты.

В сопровождении пышной свиты приезжал на учения «божьей милостью государь император и самодержец Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая и прочая», чья власть казалась для большинства его подданных вечной, незыблемой. Барабаны выбивали «встречу», склонялись знамена, солдаты и толпа горланили «ура», но бородатое лицо царя непроницаемо, взгляд угрюмый.

Ротмистр Терещенко в эти дни появлялся на службе спозаранку. В жандармском управлении царила нервозная обстановка. Близился день панихиды по покойному Александру Второму, убиенному злоумышленниками, и все силы жандармерии и полиции были брошены на охрану Александра Третьего.

О террористах агенты ничего конкретного не доносили, однако поговаривали об активности студентов, появлении у Аничкова дворца одних и тех же лиц. Арестовать, но какие улики? Хотя, если бы надзор за подозрительными поручили не ротмистру Лютову, а ему, Терещенко, он рискнул бы. И начал бы с ареста и допроса с пристрастием студента Пахома Андреюшкина. Слишком подозрительным отдавало письмо, написанное им собственноручно и перехваченное полицией. Писал Андреюшкин товарищам об ожидающихся в столице необычайных событиях и что, дескать, есть люди, готовые в ближайшем будущем надеть терновый венец.

«Надо бы этого Пахома брать», — думает ротмистр.

В первый день весны, часам к восьми, в подъезде жандармского управления Терещенко столкнулся с ротмистром Лютовым. Крупный, мясистый, он выглядел усталым и растерянным.

— Нюхом чую, — сказал он Терещенко, — замышляется чего-то, а брать не смею. Сам шеф не велит.

Терещенко, сочувственно пожимая ротмистру руку, сказал:

— Не в моем ведении, но хочу дать вам добрый совет. «Лучше недосолить, чем пересолить» — это хорошо в кулинарии, но в политике!.. Короче, хватайте всех подозрительных. Коли безвинен, извинитесь. От шефа нагоняй. Ну, а ежели?.. — И Терещенко сделал многозначительное лицо.

Лютов перекрестился:

— Спаси бог. Нынче сам отправлюсь туда и, коли чего, решусь…

К моменту выезда царской семьи на богослужение ротмистр Терещенко был у Аничкова дворца и лично наблюдал, как ражие городовые и агенты охранки ловко выхватывали из толпы ротозеев подозрительных и, выворачивая им руки, усаживали в пролетки, увозили в жандармское управление.

Ротмистр Терещенко посмотрел на часы: пятнадцать минут двенадцатого.

1 марта 1887 года…

В тот же день Санкт-Петербург облетело известие: готовилось покушение на Александра Третьего. Называли имена бомбистов: Ульянов, Генералов, Осипанов, Шевырев, Андреюшкин…

Говорили, что царь спасся только чудом.

Два месяца шло дознание и суд. Рассказывали с восхищением о мужестве революционеров-народовольцев, достойно встретивших приговор. Их казнили на рассвете 8 мая 1887 года во дворце Шлиссельбургской крепости.

Тяжело переживали Точисский и его товарищи смерть героев-народовольцев.

— Какое огромное мужество надо иметь, чтобы пройти через все это! — сказал Павел сестре.

В Санкт-Петербурге ожидали беспорядков. Весь сыскной аппарат столицы работал день и ночь,

Послужной список Петра Николаевича Дурново был блестящим. Окончив военно-юридическую академию, восемь лет прослужил в ведомстве министерства юстиции, а с восемьдесят первого, перейдя в министерство внутренних дел, быстро пошел в гору. Когда его однокашники еще протирали штаны рядовыми чиновниками, Дурново уже хаживал в директорах департамента полиции,

Петр Николаевич к службе относился ревностно и добросовестно, потому ни одну докладную не оставлял без внимания. Однако за редким исключением оставался ими доволен, хмурил брови, супился. Статистика без мысли. А по твердому убеждению директора департамента полиции, жандармы должны быть умными, инициативными, ибо имеют дело не с уголовной скотинкой, а с политическими преступниками.

Костоломов, которых так ценят в полиции, Дурново терпеть не мог. «Думайте, думайте, — любил повторять он своим подчиненным. — Меняйте свой облик, коли потребуется. Жандарм тот же актер на сцене».

Ротмистр Терещенко хотя и был для него фигурой мелкой, но запомнился по делу Благоева, и теперь, читая докладную ротмистра, Дурново считал ее заслуживающей серьезного внимания.

Терещенко писал, что, по его глубокому убеждению, существует прямая связь между событиями на механическом, волнениями фабрично-заводского люда в Санкт-Петербурге и распространением некрасовской прокламации. Ротмистр категорично утверждал: в столице действуют не одиночки социал-демократы, а целая организация.

Директор департамента полиции еще раз внимательно просмотрел докладную и, обмакнув перо в бронзовую чернильницу, вывел размашисто: «Расследование дела о социал-демократической группе поручается ротмистру Терещенко, а посему выделить в его полное распоряжение несколько агентов, а также осведомителей для внедрения в рабочую среду».

На чем держится русская земля?

Священник, обучавший Павла закону божьему в Екатеринбургской гимназии, поучал: «Русь держится на вере в бога, преданности государю, помазаннику господа, на послушании пахарей и мастеровых».

Однако заколебались вековые устои, крестьянские бунты потрясли Россию, на Сенатскую площадь вывели мятежные полки офицеры-декабристы, а выступления рабочих означали рождение новой силы — пролетариата. Нет, рабского послушания не было.

Точисский глубоко верил: социал-демократия, имея такое оружие, как марксизм, объединит рабочий класс, приведет к обновлению русской земли, созданию общества социального равноправия, благоденствия и свободы. В кружках самообразования говорили об этом члены «Товарищества санкт-петербургских мастеровых», на заводах и фабриках — пропагандисты из рабочих.

Целый день Точисский провел в дороге. Было намерение установить связь с социал-демократами Москвы. Накануне отъезда из Петербурга Тимофеев дал адрес московского знакомого…

От вокзала Точисский направился к Кремлю.

Цветными мусульманскими чалмами застыли маковки Василия Блаженного. Небесную синь подпирал крест позлащенного купола Ивана Великого.

Первопрестольная встретила Павла колокольным перезвоном и оглушительным вороньим криком. Неугомонные птицы кружили вокруг верхушек церквей, над древними соборами Кремля. В переулках Зарядья, на Старой площади, Балчуге и Лубянке — лавки и обжорки, толкучки и базары, вонь и духотища, людской гомон, крики зазывал и торговок. Зашел Точисский в трактир. В нос шибануло распаренной кислой капустой, лапотным духом. Гомон и стук ложек, от мисок пар валит.

Нашел место, уселся. Из смрада половой выскочил. Точисский попросил ухи и котлет, жбанчик квасу. За едой прикидывал: знакомый Тимофеева жил в Марьиной роще, свет не близок, надо брать извозчика.

Подкрепившись, Павел выбрался на свежий воздух. У трактира дремал на козлах разлохмаченный малый. Нюхом учуяв седока, встрепенулся и, поигрывая кнутом, спросил:

— В каку сторону, в гостину аль на постоялый двор?

— В Марьину рощу!

— Эвона! — присвистнул малый. — Туда не мене полтинника.

Ехали долго. Из центра, где улицы мощеные, особняки и дома в два-три этажа, магазины и торговые ряды, просторные площади, свернули в тихие улочки с домами бревенчатыми, особнячками купечества, огороженными высокими заборами, домишками мещан, казармами, церквами каменными и рублеными, все больше маленькими, едва ли не на полсотню прихожан. Такие церкви на Руси обыденками именовали, их артельно в один день ставили.

По сравнению с Петербургом Москва казалась патриархальной. Но Павел знал: первое впечатление обманчивое. Фабрично-заводская Москва хотя и уступала Петербургу, однако росла быстро.

Въехали в район Марьиной рощи. Словоохотливый извозчик поведал Павлу, что Марьина роща на всю Москву слывет воровскими притонами и гулящими девицами. Ночами здесь шалят, и, если господин пожелает, он обождет и доставит в порядочные номера.

У покосившегося домика извозчик осадил коня. Попросив подождать, Точисский постучал. Открыла болезненного вида женщина с серым, землистым лицом. Павел извинился, сказав, что он из Петербурга от Ивана Тимофеева, спросил хозяина. Женщина всхлипнула, вытерла глаза.

— Год как схоронили. На заводе ремнем под маховик затащило.

— Экая беда, — помрачнел Павел и, попрощавшись с хозяйкой, направился к извозчику.

Женщина неожиданно окликнула его, вернула:

— Может, адрес Силантия Силыча дать? Мастеровой, краснодеревщик, с моим из одной деревни. Силыч на Пресне живет.

Точисский записал адрес, поблагодарил.

На Пресню попал к вечеру. Отпустив извозчика, разыскал указанный адрес. Дом двухъярусный, деревянный, ветхий. В квартиру Силантия Силыча вела узкая скрипучая лестница с покосившимися перилами.

Еще не старый, чуть сутулый, с крупным носом и крепкими мозолистыми руками Силантий Силыч, узнав, что Павел из Петербурга от Ивана, принял приветливо:

— Как же, избы паши в разных концах деревни стояли, а деревня у нас в семь дворов. — И рассмеялся. Оборвав смех, сказал с сожалением: — Петра завод сожрал. Сердечный был человек.

Пили чай, разговаривали.

— Я, как десять лет назад в Москву из деревни подался, так в мастерских и столярничаю. Неласковая жизнь. Да оно, видать, везде одно.

— Надолго, Силантий Силыч, терпения не хватит. Когда прорвет гнев, и царю и хозяевам достанется.

— Надо, чтобы наш брат фабричный до всего своим умом дошел…

— Именно, Силантий Силыч. Однако на один ум полагаться — значит все самотеком пустить. Надо рабочему человеку самообразованием заняться.

— Истину сказываешь, — согласился Силантий Силыч. — К примеру, обязан пролетарий знать, что он сила большая…

— По «Манифесту Коммунистической партии», Силантий Силыч, по «Манифесту», — заметил Точисский и рассмеялся.

— Аль не так сказал?

— Да нет, Силантий Силыч, правильно вы говорите, а рассмеялся я потому, что рад, единомышленника встретил…

К исходу второго дня Силантий Силыч воротился не один, с ним были еще два человека.

— Знакомься, Павел, мои друзья, верные люди. А это, ребята, Павел Варфоломеевич, питерский социал-демократ. Пришли мы, Павел, чтоб сообща обмозговать, как нам наперед жить-поживать, связь между собой держать. А то варимся каждый в своем котле…

Спать не ложились до полуночи. Точисский рассказывал москвичам о кружках самообразования, кассе взаимопомощи и рабочей библиотеке.

— Да, позавидовать можно, — сказал Силантий Силыч. — Я думаю — мы тоже не лыком шитые, попробуем перенять дело питерских…

Пронзаясь, условились о будущей переписке, как кого в письмах именовать: агентов охранки — «Докторами», аресты — «болезнью», стачки — «именинами», социал-демократов — «сватами», а работу пропагандистов — «невестой».

Договорились встретиться зимой и тогда конкретно решить, как наладить совместную работу социал-демократов Петербурга и Москвы.

Заседание «Товарищества» наметили на пять вечера, а в полдень Павел успел выступить у балтийцев и теперь довольный добирался к Брейтфусам.

Пообедать ему уже не хватало времени. Он сел на копку. Кони бежали резво, легко тащили вагончик. На улице людно, день воскресный и не дождило, как всю последнюю неделю, благовестили колокола петербургских церквей, перекликались.

Конка подкатила к центру. Оставшуюся дорогу Павел шел пешком. У булочной его окликнули:

— Варфоломеич, господи, сколько не видались!

К Точисскому подходил Егор Зиновеич в суконной поддевке, хромовых сапогах гармошкой и новеньком с лаковым козырьком картузе. Бывший сосед из Дунькина переулка.

— Праздник, Павел Варфоломеич, святое воскресенье, — говорил Зиновеич, протягивая Павлу руку. — Отстоял обедню, теперь гуляю. Слава тебе господи.

Точисскому Егор Зиновеич неприятен. Однако делать нечего, коли встретились.

— Семью перевез или все в деревне?

— Я не так, как другие: деньги по кабакам просаживают. Домишко купил, помогли добрые люди. А ты никак из церкви? Эко, запамятовал, ты ведь инородец и в бога не веруешь. От неверия в бога до тюрьмы рукой подать.

— Спасибо, Егор Зиновеич, за предостережение. Позвольте попрощаться, спешу.

— Не стану задерживать, — сказал старый знакомец, однако семенил рядом и, похоже, еще поговорить пытался: — А я вот к стихам интерес заимел, прости господи, Некрасова почитываю, не знал такого, да случай помог, листочек ко мне попал занятный. — И цепкие глаза из-под кустистых бровей впились в Точисского. — Не видывал? Коли желаешь, покажу…

На заседание Павел явился, когда все были в сборе. В просторной гостиной сидели в креслах, на диване, шумно переговаривались товарищи. Лазарев спросил:

— Задержался почему?

— Дорогой повстречался с бывшим соседом из Дунькина переулка. О прокламации некрасовской меня дотошно выпытывал. Презанятный тип, от него филером за версту отдает.

— Может, ты и не ошибся. Такие для полиции находка.

— Дмитрий, не забывайте, сегодня вам исполнять обязанности старосты, — подал голос Людвиг.

— Помню, — кивнул Лазарев. И тут же обратился ко всем: — Друзья, вопрос сегодня о кассе «Товарищества». Людвиг, вам слово!

Брейтфус неторопливо расстегнул пиджак, вытащил из внутреннего кармана свернутую в трубочку тетрадь и, развернув, положил на колени. Павел заглянул в нее со стороны. Брейтфус разбирается в этих буквах и цифрах, как заправский бухгалтер.

— Короче и внятно! — сказал Нил Васильев. Брейтфус пригладил волосы:

— Можно и внятно. Здесь наши взносы в кассу, здесь пожертвования от рабочих, здесь общая сумма поступлений. Тут вот выплаты на поддержку уволенным, семьям погибших, покупку книг…

Людвиг перечислял фамилии и суммы, его одобрительно слушали. Когда закончил и закрыл тетрадь, все дружно загудели:

— Молодец, кассир!

— Все правильно!

— Ай да министр финансов! Поднялся Точисский:

— Претензий к кассиру не имеем, справляется он со своей должностью. Но у меня есть предложение: давайте создадим еще одну кассу — на оказание материальной поддержки политическим ссыльным и заключенным рабочим, которых самодержавие гноит по тюрьмам и каторгам.

— Решено! Мы обязаны протянуть братскую руку узникам царского произвола.

— Я сегодня у балтийцев выступал, мне один из рабочих вопрос задал: может ли быть у российского пролетариата своя социал-демократическая партия? — снова повернул разговор в новое русло Павел.

— А мы чем не партия? — бросил реплику младший Брейтфус. — Сами постановили считать себя организацией.

Точисский отрицательно повел головой:

— Но у нас нет программы.

— А какая необходимость? — спросил Людвиг.

— И на какой основе? — добавил Шалаевский.

— Мне кажется — на основе программы германских социал-демократов, — вставил Дмитрий.

— Как сказать, — пожал плечами Точисский. — Спору нет, германские социал-демократы сегодня имеют большой опыт работы и по организованности, пожалуй, очень сильны. Но не следует забывать об особых условиях работы здесь, у нас, в России. Надо основательно изучить программу германских социал-демократов и программу плехановской группы «Освобождение труда».

— Когда рабочие осознают необходимость изменить существующий строй, они будут передавать эту убежденность своим товарищам, — сказал старший Брейтфус. — А есть ли у нас программа, нет ли, рабочих сие по заботит.

— Может ли организация не иметь программы? — вскипел Точисский. — В ней ее цель определяется. Да, да, письменно изложенная цель.

— Не горячись, Варфоломеич, — остановил его Шелгунов.

— К программному вопросу следует вернуться. Пока мы к нему не готовы! — заявил Генрих.

— Именно! — поддержали его Лазарев и Аркадакская. Павел вскинул брови:

— Разве я поставил вопрос об утверждении несуществующей программы? Речь о необходимости в будущем иметь ее.

— Мы не против! — сказал Дмитрий.

Квартиру Брейтфусов Точисский покинул вместе с Шелгуновым, дошли до угла, пересекли дорогу.

— Я, Павел Варфоломеич, тебе работу подыскал, в Колпино, на оружейном.

— Уехать из Петербурга? — удивился Точисский.

— Во-первых, долго без работы ты не протянешь, а во-вторых, Колпино под боком, — заметил Шелгунов.

— А «Товарищество»?

— Связь наладим. А потом, может, здесь место подвернется. Да и колпинцам помочь надо, а?

— Эх, Вася, и все-то ты за меня обдумал.

Федот, а в миру Егор Зиновеич, хотя и получил разнос от ротмистра за промашку в мастерских Адмиралтейства, однако в охранном отделении у начальства продолжал числиться агентом исполнительным, благонадежным и со сметкой. Егора Зиновеича учили: охраняя устои империи Российской, должно помнить, что если не каждый, то каждый второй студент — враг престола. Особенно те из интеллигентов, которые подались в мастеровые. Егор Зиновеич вспомнил об этом, когда встретился с Точисским. Потом все сожалел: экая промашка, не узнал, на какой завод тот устроился.

Помнится, сестра у него в столице проживает. Однако видеть ее ему не доводилось и где живет, не знает.

Вчерашний день Егор Зиновеич весь вечер просидел у кума, маленького, худощавого человечка с совершенно лысой, как биллиардный шар, головой. Выдули целый самовар, пропотели не раз. Деревню вспомнили, повздыхали. Обзаведясь в Петербурге домиком и имея приличные, как он полагал, деньги, Егор Зиновеич о деревне думать, однако, не переставал. Землицы бы своей да хозяйство крепкое, чтоб все издалека спину перед ним ломили. Зиновеича подмывало похвалиться куму своей новой службой, однако умолчал. За вторым самоваром наконец подступил с вопросом, который из головы не вылезал, не видел ли кум на Новом адмиралтействе тех молодых людей, что народ на смуту подбивают?

Спросил и в кума глазками этак прицелился. А кум только плечами пожал: не замечал, дескать.

Об угрозе жандармского ротмистра вызвать Зиновеичева кума на допрос Федот умолчал. Без надобности. Понимать надо, нынче он, Егор Зиновеич, человек не обычный, государственный. И от сознания, что ему доверен покой империи, Зиновеич горд и важен. Разбуди его даже ночью и спроси, каким обязан быть филер, Зиновеич отчеканит: политически и нравственно благонадежным, твердым в своих убеждениях, честным, трезвым, смелым, ловким, сообразительным…

Своими подозрениями о Точисском Егор Зиновеич до поры решил ни с кем не делиться. Даже с ротмистром. Отыщет своего «соседушку», тогда иной сказ…

В жандармском управлении кум Зиновеича раскрылся, что называется, мигом, ничего не утаил. Да и как можно, когда с тебя в самом отделении по охранению общественной безопасности и порядка в столице при санкт-петербургском градоначальнике допрос снимают? Сказал все, как есть, ходят-де неизвестные к ним в мастерские Адмиралтейства. Все больше девица да студент. И внешность каждого описал. Студент смуглолицый, кудрявый, а девица глазаста, белолика и волос русый. Ее, сам слыхивал, мастеровые «дочкой» кличут, может, по ее молодости, а может, и прозвище у нее такое.

Ротмистру Терещенко кум Зиновеича приглянулся. С виду неказистый, по усердие чувствуется. Ротмистр кивнул важно. Сказал, будто одарил:

— Вот что, любезнейший, не желаешь ли государю императору поусердствовать?

Кум Зиновеича от такого предложения даже в струнку вытянулся:

— Как же, извольте, мы люди верные, не какие-нибудь христопродавцы. Мы слуги царевы и порядок уважаем.

Сказал, а в душе надежда скачет: «Видать, жалованье приличное положат. Оно же и наградные пойдут, коли старание приложить. Эвона, с чего бы Егорка разбогател».

Терещенко с юмором оказался, в кресле откинулся, хмыкнул и, еще раз с прищуром посмотрев на маленького с лицом печеного яблока мастерового, сказал насмешливо:

— Ну-с, как звать-именовать тебя, мил человек, по сыску будем?

— Как вашему благородию угодно, — изогнулся покорно кум Егора Зиновенча.

— Тэк-с, Тэк-с! Куманька твоего Федотом, а тебе отныне имя в делах охранного отделения Сюнька.

Старый мастер Семеныч, худенький, бородка клинышком, на колпинском оружейном, посчитай, полвека трудится. Лет с восьми к верстаку приучился, всякого хлебнул. В мастера выбился, свою горькую жизнь помнил и к рабочему человеку хоть и строг был, но справедлив, с добром относился.

В просьбе Шелгунова походатайствовать за Точисского не отказал. Только и спросил: «К работе прилежен? Баловства не потерплю, так и скажи».

Павла мастер встретил строго, через повисшие на самом кончике носа очки испытующе смотрел на него. Каков, дескать, в деле токарь, поглядим, дай срок. Полюбопытствовав, где обучался, и узнав, что в ремесленном, неопределенно пожал плечами.

Минул месяц, как Точисский в Колпино. Первые недели присматривался к рабочим, пытался завести знакомства, однако заводские к нему как к чужаку относились, настороженно.

В один из приездов Марии Павел попросил привезти «Манифест Коммунистической партии». Надеялся — кружок самообразования из заводских организовать все-таки удастся.

Однажды, когда сумерки сгустились над Колпино, наведался Шелгунов. Точисский обрадовался товарищу. Сколько было у Павла кружковцев, всех уважал и ценил, а Василия любил особенно. Приглянулся как-то сразу, а вскоре увидел в нем ум и сметку необычную. Читал много и судил обо всем зрело. Иногда Точисский ловил себя на мысли, что марксист Шелгунов выше многих из их общих друзей.

— Слыхал, не доверяют тебе колпинцы, — обнимая Павла, весело сказал Василий. — Откуда им тебя знать, может, ты агент полицейский. Сейчас таких по заводам развелось немало.

— Ох, Василий, не шути так, а то побью — будешь знать полицейского агента.

Несмотря на поздний час, Шелгунов отправился к Семенычу.

— Пойду навещу старика Семеныча.

Вскорости воротился в сопровождении старого мастера. Выставил на стол бутылку.

— Выпьем за встречу, Семеныч. Чуть не родственники мы, да вот видимся редко. Жизнь, она такая, проклятая, крутимся, как белка в колесе. — И, положив руку на плечо мастеру, сказал: — Ты, Семеныч, Павлу доверяйся. Он человек верный. Меня на ум-разум наставлял, а нынче имеет намерение из ваших заводских кружок самообразования организовать, грамоте народ обучать. Только людей, Семеныч, ненадежней ему сыщи: среди нашей братии, мастеровых, и сволочь всякая может сыскаться.

— Чать, не водку пить зовешь, — обиделся Семеныч, — сами разбираемся, чем грозит ваша затея. Однако с людьми сведу. Да и самому не грех послушать умные слова.

Шелгунов в Семеныче не ошибся. Неделю спустя подвел к Точисскому рабочего средних лет, с прокаленным лицом.

«Верно, литейщик, загорел от жара», — подумал Павел.

— С ним знакомство держи, — буркнул старый мастер и отошел…

И теперь, когда приехала Мария, Точисский с радостью рассказал ей, что кружок на колпинском оружейном начал работу…

С Колпино Павел расстался неожиданно. На заводе рабочие не раз заводили речь о стачке. А когда администрация уволила, нескольких женщин-подсобниц, было решено бросить работу. Точисский предложил избрать стачечный комитет, пройтись по цехам, поговорить с народом и выработать совместно требования к администрации. Но стачка вспыхнула преждевременно, стихийно. Не успели к ней подготовиться, как на другой день прекратили работу в формовочном цехе.

Явился заводской инспектор, пообещал вызвать солдат.

— Грозишь? Ты наши нужды выслушай, — взбунтовался народ.

— Кровушку нашу пьют!

Подступили к инспектору, злые, готовые ко всему:

— Фабричная лавка нас душит, продукты — гниль.

— Неугодных увольняют, в казармах теснота, разве это жизнь?

— Полицией, солдатами стращаешь?! Толпа бурлила, как горная река на перекатах… Ночью Точисского разбудил Семеныч. Пришел взволнованный:

— Собирайся, уходи. Не жди рассвета. На заводе солдаты и полиция. Жандармский офицер тобой интересовался, спрашивал, кто таков и откуда взялся на заводе да кто за тебя в заводоуправлении ходатайствовал…

Закончилось лето. Осень полновластной хозяйкой вступала в свои права. Заалела рябина, над болотами и реками стлался густой молочный туман; жировали, сбивались в стаи перелетные птицы, и курлыкали в высоком небе нитки журавлей; щетинились скошенные нивы, и пахло в стогах свежее сено.

Они приехали в деревню Токсово, что пряталась в бескрайних лесах. Расположились у озер с финскими названиями Хинноярви и Ряттиярви. Им предстояло прожить здесь до следующего полудня. Пока не смерклось, соорудили два шалаша — один для девушек, другой для мужчин, поставили на озерах жерлицы на щуку, запасли хвороста на костер.

И никто из них не догадывался, что это последнее заседание «Товарищества». Охранка еще не обнаружила их, но буквально следовала по пятам, круг поиска сужался, и агенты вот-вот должны были выйти на след группы. Наблюдение велось на заводах и фабриках города…

Павел возвращался к костру вместе с Шелгуновым. Под ногами похрустывал сухой валежник. Василий промолвил:

— На зорьке щука разгуляется, уха будет.

Прохладно. Точисский закутался в пальто. Ночь тихая, звездная, темная стена леса подступала к самым озерам. Костер полыхал ярко. Сухие ветки потрескивали, выбрасывая в небо искры, они роем взмывали ввысь, гасли.

— Знаешь, — сказал Точисский Шелгунову, — у мепя такое чувство, будто я уже когда-то бывал здесь. И бывало не раз: попаду в новое место, а такое ощущение, словно видел раньше. Может быть, это красота природы живет в, нас постоянно, а увидим ее вокруг — и кажется, что уже знакомо.

— Случается и со мной, — согласился Василий.

А у костра Людвиг Брейтфус, кудри рассыпались по плечам, декламировал:

Самовластительный Злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Лиза Данилова подняла голову:

— Не приемлю насилия, Людвиг.

— Как же тогда свержение самодержавия? — спросил Генрих.

— Да, я за свержение самодержавия, однако надо сделать все возможное, чтобы — без применения силы.

— Интересно, — не без иронии заметил Климанов, — неужели царь-батюшка сам себя низложит? Снимет царский венец, позовет пролетариев во дворец: «Правьте Россией, рабочие люди!»

— Я приму насилие, если буду убеждена: иного пути нет, все исчерпано.

— Порочная теория интеллигенции. — У Точисского глаза сощурились в усмешке. — Насилие непременно. Революция без насилия не победит. — Повременив, сказал: — Иногда у меня возникает мысль, что интеллигенция с нами до первого переворота, до первой конституции…

— Позвольте не согласиться, — обиделся Шалаевский. — Вы признаете за интеллигенцией право на оказание помощи пролетариату в политическом воспитании, подготовку рабочих к созданию социал-демократической рабочей партии, не так ли? А это, как и следует, приведет пролетариат к взятию власти.

— Именно! — согласился Точисский. — Я этого не отрицаю. Интеллигенция просто не имеет рабочей закалки, и ее пути с рабочим классом рано или поздно могут разойтись.

— В таком случае почему интеллигенции по пути с пролетариатом только до конституции? — задал вопрос Шалаевский. — Вы путаете, Павел. Передовая интеллигенция, принявшая марксизм, — друг и помощник рабочему.

— Пока это только слова, — возразил Точисский.

— Почему же? — вмешался Лазарев. — А бестужевки, Брейтфусы? Разве ты, Павел, сомневаешься в них? У интеллигенции есть знания, и она их применит в государственном переустройстве России.

— Бестужевки, Брейтфусы — исключение, — резко сказал Точисский.

— Знаешь, Варфоломеич, а я ведь с тобой не согласен, — подал голос Шелгунов. — По крайней мере, я и мои товарищи-рабочие всегда протянем руку интеллигентам, которые с нами. Конечно, могут найтись и такие, о которых ты говоришь, но люди честные, для которых превыше всего новая Россия, пойдут с нами, пролетариями, до конца.

Точисский поднял руки:

— Жизнь нас рассудит.

— Товарищи, — сказал Шелгунов, — мне кажется, появление наших пропагандистов на заводах делается слишком заметным.

— Если для рабочих, то и прекрасно! — воскликнул младший Брейтфус.

— А вот это совсем лишнее, — повернулся к нему Шелгунов. — Под одеждой мастерового может скрываться враг. Вы думаете, среди рабочих не сыщутся те, кто побежит с доносом в полицию?

— Шутки в сторону, — поддержал Шелгунова Точисский. — Мы начали нарушать конспирацию. Надо обдумать, как будем работать впредь. Конспирация — первейшее требование, предъявляемое к революционеру, иначе сам угодишь на Шпалерную и товарищей потянешь.

Точисский подошел к окну. Тихий, мягкий свет ложился на белую землю. Вот и снова зима, снова морозы а холода. Четвертую зиму встречал он в Санкт-Петербурге.

Как-то Шелгунов сказал: «Раненая душа саднит», Верно заметил. Душа и совесть… Нищета и бесправие рабочего люда постоянно ранили душу Точисского. В его восприимчивом сердце жила любовь к человеку горькой, трудовой судьбы…

Воротившись из Колпино в Петербург, Павел устроился в типографию Авсеенко. Двадцать печатников работали от темна до темна. И так везде, где бы ни трудился Павел: рабочий человек ест свой хлеб в поте лица. Тяжкая каторга во имя процветания трутней. Как можно с этим мириться?! Да, он, Точисский, смело может смотреть в глаза рабочему, — он не только принял на себя его судьбу, но и смысл своей жизни видит в борьбе за его счастье.

Точисский работал наборщиком. Уставали глаза. Однако, возвращаясь на квартиру, еще долго не ложился. А поднимался рано, до фабричных гудков.

И в эту ночь Павел бодрствовал долго. Подошел к окну. Шумел ветер. Облепленный снегом фонарь светил тускло, раскачивался. Пустынно на улице. Проехали санки, и снова никого.

Вспомнился Екатеринбург. Верно, спит засыпанный снегом их старый дом. Как там мама, может, думает сейчас о нем и Марии…

Прошелся по комнате. Дмитрий спал, свернувшись калачиком, на полу раскрытая книга. Павел прикрутил фитиль лампы, убавил огонь.

Вчера Точисский убеждал Людвига в необходимости программы для «Товарищества санкт-петербургских мастеровых», утверждая, что цель «Товарищества» не только кружковая работа. Программа необходима. И она не будет копировать программу немецких социал-демократов. В России иные условия, чем в Германии. Что касается женевской группы, то у Плеханова в программу «Товарищества» непременно нужно взять непримиримость к народничеству и убежденность в необходимости пропаганды марксизма…

Программа «Товарищества санкт-петербургских мастеровых» должна открываться ближайшими задачами, и первая из них — политическое воспитание российского пролетариата. Рабочий класс должен иметь политическое образование, тогда он поймет свою цель…

Четко видятся Точисскому и другие, дальние задачи — свержение самодержавия, власти капиталистов, торжество научного социализма в России…

Взяв со стола часы, Павел открыл крышку. Стрелки показывали начало второго. Раздевшись, Точисский улегся под одеяло, но заснуть все равно не мог. В последнее время чувствовалась какая-то неудовлетворенность делом. Первое время даже не мог ответить, откуда она. Занятия в кружках идут своим чередом, деньги в кассе имеются, библиотека работает…

Почему-то вспомнилась благоевская газета «Рабочий». Вот бы их «Товариществу» наладить выпуск своей газеты. Однако до этого ох как далеко. Непростое это дело. И хотя он, Точисский, работает в типографии, ему надо установить тесную связь с печатниками, узнать каждого, сделать своими единомышленниками. А еще потребуется бумага для газеты. У Авсеенко ее не добудешь: тут каждый лист на учете…

Всю недозволенную литературу Мария перевезла к Брейтфусам, сложила в комнате Людвига. Ему передали и деньги «Товарищества»: у Брейтфусов безопасней, а Васильев, кажется, попал под подозрение.

Беговые санки катили легко и быстро. Снег на мостовой поскрипывал под полозьями, на поворотах санки заносило, того и гляди опрокинутся, но кучер правил лихо.

Скоро год, как Точисская и другие бестужевки окончили курсы. С Павлом Мария виделась только по воскресеньям, и то чаще вечерами. Днем он проводил время в центральном кружке.

Мария стала замечать: Павел часто раздражался, чем-то озабочен. Спросила, он лишь усмехнулся. Бывшим бестужевкам Точисский настоятельно советовал помнить о конспирации.

Пришло письмо от родных: они звали ее и Павла хотя бы несколько дней пожить у них. Девушка твердо решила: наступит весна и они съездят в Екатеринбург. Пусть на неделю, две, весной, когда все будет в зелени и тепло выгреет солнце…

Катятся санки от Невского на Васильевский остров, поскрипывает полоз. Мария подумала о просьбе Людвига побывать с ним в мастерских Нового адмиралтейства. Условились о времени: через день, когда она будет свободна от дежурства. Как-то они уже выступали вместе, и, кажется, удачно. Точисской Людвиг нравился: он хороший пропагандист и товарищ.

У дома, где она снимала комнату, Мария остановила извозчика, взяв пустую сумку, сошла на тротуар и, посмотрев по сторонам, открыла дверь подъезда.

Потребовалось срочно сменить квартиру. В воскресное утро, возвращаясь с ночной смены, Павел каким-то особым чутьем уловил слежку. Чье-то движение в унисон с его. Ускорил шаг, тот, покуда невидимый, не отставал. Свернул в улицу, филер следом. Приостановился, и тот затаился.

У витрины продовольственного магазина Точисский задержался и только теперь увидел… Так вот кто тянется за ним хвостом. Егор Зиновеич!

Павел невольно подумал: когда же он оказался под подозрением? И по своей ли охоте, хотя вряд ли, скорее, приставлен к нему Егор Зиновеич! Значит, предположение, что Зиновеич — агент охранки, подтверждается. Прав Шелгунов, говоря, что полиция внедряет осведомителей в фабрично-заводскую среду из самих мастеровых. Создавая новые кружки, непременно надо учитывать тактику охранки.

Долго блуждал Павел по улицам города. Насилу на Лиговке оторвался. Даже посмеялся в душе: уж если по собственной ретивости следит Зиновеич, то бедолага и в церковь не попадет, вырядился-то к обедне.

В тот же день, посоветовавшись с Дмитрием, решили сменить квартиру, а покуда подыщут, пожить Лазареву у Шалаевского, а Павлу — у Шелгунова…

Был поздний час, когда Точисский постучался к Василию. Тот, как был босой, прошлепал в сени, открыл дверь. Холодный осенний ветер ворвался в избу.

В темноте узнал Точисского, посторонился:

— Случилось чего?

— На день-два приютишь?

— Можно и навсегда, — пошутил Шелгунов. — Так что же стряслось?

— Кажется, попал на крючок.

— Когда обнаружил?

Точисский поставил баул, снял короткое поношенное пальто, рассказал о случае с Зиновеичем.

— Точно, филер, — согласился Василий. — Такие богобоязненные для полиции и охранки клад. Их медом не корми, лишь бы людям пакостить. Людям напакостить — престолу послужить. — И засуетился: — Ты, вот что, Варфоломеич, покуда я на стол соберу, располагайся тут.

Засиделись до рассвета. Обо всем переговорили. Шелгунов интересовался:

— Ты, Павел Варфоломеич, все верно продумал. Я имею в виду цель «Товарищества», а одного в толк не возьму, куда ты крестьянство подевал? Мужика деревенского, откуда весь рабочий люд корень ведет?

— Будущие социалистические преобразования непременно коснутся и деревни, — ответил Павел, — но революцию совершит пролетариат.

— Без крестьянина? Нет, позволь не согласиться с тобой, Варфоломеич, потому как сам я из псковских крестьян и знаю: найдутся мужики из бедноты и с рабочими на самодержавие поднимутся. Да и всегда находились мужики, за дубину брались…

— Ох, ошибки народников повторяешь, Василий, это ни все в мужика верили.

— Почему — народников? Я к мужику с иной меркой, ем они, подхожу. Народник ряженый в деревню шел, а я сам деревенский и так считаю: пролетарий на царя и капиталиста встанет, а мужик — на барина.

— Ишь ты, как в тебе, Шелгунов, псковский крестьянин заговорил, — улыбнулся Точисский. — А ты подумай, может ли сознание крестьянина подняться до уровня развитого пролетария?

— Ты меня, Павел Варфоломеич, к стенке не припирай, я все равно при своем останусь.

— Ладно, нас время рассудит… — снова и, кажется, уже не в первый раз произнес Точисский.

Минует несколько лет, и Точисский, познакомившись с книгой Владимира Ульянова «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», изменит свое мнение о роли крестьянства в революции, признав в нем союзника пролетариата.

Квартиру нашли на Литейном, в доходном доме купца Чуприхина, маленькую, дешевую. Останавливались в доходном доме в основном люди случайные, приезжие. Таких, как Точисский и Лазарев, совсем мало.

Павел любил Петербург Васильевского острова, Нарвской заставы, Выборгской стороны. Любил рабочие районы, где он в своей одежде мастерового чувствовал себя спокойно и уверенно. Его не сторонились, опасаясь испачкать дорогие наряды, не косились, как на чужого.

В пролетарских районах, где копоть фабрично-заводских труб густо покрывала крыши казарм и домишек, редко жили равнодушные обыватели, здесь селились близкие Точисскому люди, а за мрачными кирпичными заборами, где от рассвета и дотемна грохотало и ухало, ревело и стонало, металось пламя и сыпало искрами, трудились прокопченные гарью товарищи Павла Точисского.

Как-то зашел Павел на почтамт. Ждал ответа от Силантия Силыча. В письме в Москву Точисский ставил вопрос о необходимости более широких встреч. Назрела пора, писал Павел, установить контакты «Товарищества санкт-петербургских мастеровых» с социал-демократами Москвы, обменяться опытом самообразования рабочих, политического воспитания…

На почтамте Точисский лицом к лицу столкнулся с Богомазовым. Оба встрече обрадовались. Пожали руки, отошли в сторону.

— Небось списали меня со счета, черт побери, а я жив, курилка, — сказал Иван. — Возмужали, Павел, возмужали, истый пролетарий. Совсем не тот гимназер, каким видел вас в Екатеринбурге. Этак года через три-четыре увижу, не узнаю.

— Да и вы не молодеете. Небось заботы старят? Хотя чего спрашивать?

Богомазов помрачнел:

— Обстановка в нашей организации действительно тяжелая. Казнь Ульянова, Генералова и других товарищей сказалась. А совсем недавно полиция еще двоих взяла. Вы, может, их помните, они были на том собрании, куда я водил вас… Курсистка и студент… Их ждет если не казнь, то каторга непременно. На квартире у них обнаружили запас бомб.

— Все бомбами играете, Иван…

— А как понимать программу ваших товарищей — благоевцев? Они террор не исключали.

— Вы правы, но Благоев и его друзья принимали террор как исключение. Да у вас же, народовольцев, они это и позаимствовали.

— Да, хорошо было бы обновить наше течение фабрично-заводскими рабочими.

— Напрасные мечты. Этого мы вам не позволим. Богомазов рассмеялся:

— Не ершитесь, Павел, иначе мы с вами снова расстанемся как неприятели. А на деле нам бы союзничать, идти плечом к плечу, чтоб локоть друг друга чувствовать,

— Не получается, — развел руками Точисский.

На почтамте многолюдно. Постояли еще немного в тихом, полутемном месте, поговорили и разошлись.