Осень набирала силу. В омытом дождями воздухе зеленели сосны. Набегавшие ветры срывали пожелтевшие листья берез и опускали на землю, запорашивая траву и грибы, обильно уродившиеся в тот год.

В деревнях начали основательно протапливать избы. Мужики вспахивали последний клин под озимые.

В день, когда наметили провести учредительное собрание, погода выдалась теплая и ясная. Солнце едва выглянуло, как к опушке леса у дороги, неподалеку от деревни, один за другим подкатили извозчики. Приехали Точисский с Лазаревым и Климановым. Тимофеев задерживался, а у Васильева заболела мать, и Нил отправился к ней, но обещал вернуться к этому дню. Павел его ждал.

Показалась пролетка с Генрихом Брейтфусом, с ним Шалаевский, при нем неразлучная гитара. Не успели извозчики отъехать, как появились бестужевки. Весело, шумно выгрузили на зеленую, еще не тронутую осенью поляну корзины со снедыо. Но располагаться никто не хотел, предложили побродить по лесу. Однако Павел отказался: ему хотелось побыть одному. Почему-то вспомнилось, как когда-то ходили они с Лебеденко на охоту. Точисский теперь испытывал к нему благодарность: умный, добрый Лебеденко… Его сомнения в народничестве, мысли о сознательности рабочего, разве не заставляли они задуматься Павла?

У сломленной ветром березы Точисский остановился. Где-то перекликались товарищи, слышался смех. Какой звонкий смех у Лизы Даниловой… Скорее бы приехал Васильев… Как пройдет первое собрание? Он, Точисский, очень надеялся, что сегодня их общество оформится организационно. Речь должна пойти о более четком устройстве. Наступит время, и они выработают свою программу. «Северный союз русских рабочих» Степана Халтурина имел ее… Однако программа пока на будущее, в ближайшем предстоит расширить сеть кружков, улучшить работу пропагандистов, установить связи с печатниками, наладить выпуск социал-демократических прокламаций…

Павел вышел на поляну и увидел Шалаевского. Иван стоял задумавшись. Под ногой Павла хрустнула ветка, тот обернулся и сделал широкий жест, как бы обнимая рукой окрестности.

— Даль-то какая, а? Леса и леса, дымка синяя…

— Да вы поэт, Иван, — с теплом в голосе сказал Точисский. Шалаевского все любили. Скромный до застенчивости, он разбирался в физике и математике, в истории и литературе, обожал музыку. — Взгляните туда: Санкт-Петербург фабричными трубами ощетинился. Это не просто другая сторона света, другой пейзаж, это другая сторона жизни, которая не дает спокойно любоваться природой. — И перевел разговор: — Намерены снова пытаться поступить в путейный?

— Нет, раздумал. У меня одна мать, и ей трудно содержать меня.

— Почему бы вам не поступить в ремесленное училище? Станете рабочим человеком, и, если избрали путь революционера, это поможет сблизиться с фабрично-заводской массой… А вот и наши собираются. Смотрите, какую корзину грибов волочет Климанов. Зимой будем с солеными грибами.

— Милости просим, — широко улыбнулся Егор. — Гостям всегда рады. Адрес прежний…

Генрих Брейтфус притащил хворост, разжег костер. Шалаевский взял гитару, тронул струны. Играл и пел он хорошо. Голос несильный, но приятный.

Ах вы, сени, мои сени…

— Не эту! — категорично потребовала Люба Аркадакская.

Иван тряхнул волосами:

Много песен слыхал я в родной стороне,

Про радость и горе в них пели;

Из всех песен одна в память врезалась мне,

Это песня рабочей артели…

Павел, а за ним другие подхватили:

Ой, дубинушка, ухнем!

Ой, зеленая, сама пойдет, сама пойдет,

Подернем! Подернем! ухнем!

— Браво! — захлопала Аркадакская, когда песня кончилась. — Ваня, вы молодец!

Шалаевский смутился, а Климанов пожал ему руку.

Тут на поляне появился Нил Васильев, уставший, но оживленный, рад, что наконец добрался до своих.

— Теперь, друзья, настал час, ради которого мы собрались, — сказал Павел. — Но прежде накроем стол, ведь у нас пикник, не правда ли?

Засуетились, разбирая корзины. Разбросали по траве скатерть, выложили еду: колбасу, яйца вкрутую, ломти нарезанного сала, бутылки с молоком, с пивом.

— Друзья, — начал Павел, — будем считать наше организационное собрание открытым. Я не ошибся, назвав его организационным. Меня могут поправить и сказать: «Мы существуем уже почти год». Верно! Но верно и другое: мы не оформились организационно, существуем пока стихийно. Точнее, ведем кружки самообразования, и этим ограничивается вся наша деятельность. Ясно ли я излагаю мысли?

— Куда яснее? — произнес Дмитрий.

— Быть или не быть группе, решайте сами, — поставил вопрос Павел.

Все молчали. Первым подал голос Генрих:

— Не понимаю, что изменится в нашей работе? Как проводили занятия на фабриках, так и будем…

— Вот именно! — поддержала Люба.

Павел глянул на нее: что это? из-за солидарности с Брейтфусом или на самом деле недопонимание?

— Одной работой в кружках ограничиваться нельзя, — пояснил Точисский. — Нам необходимо иметь кассу взаимопомощи, рабочую кассу для поддержки стачечников. Рабочие, овладев грамотой, тянутся к чтению книг, и мы создадим хорошую библиотеку, проведем сбор книг, прогрессивная интеллигенция откликнется на наше начинание, будем покупать книги в лавках и на развале.

— Да, организация нужна, — поддержал Точисского Климанов. — Вопрос поставлен правильно.

Прилившись спиной к дереву, Лизочка Данилова смотрела на Павла завороженно. Она никогда не скрывала своего восхищения его умением говорить, покорять слушателей аргументацией.

— Благоевцы имели свою газету, и если у нас будет организация, то и нам можно подумать о ее выпуске, — снова сказал Климанов.

— Со временем установим связь с печатниками, мы уже говорили об этом, — согласился Точисский. — Они помогут. Нам надо учиться у группы «Освобождение труда». Нельзя переоценить издание литературы по проблемам марксизма.

Лазарев поддержал Павла.

— Плехановская группа переводит на русский язык научных социалистов — Маркса и Энгельса.

— Точисский прав, без организации нам не обойтись, — сказал Шалаевский.

— А какой она мыслится? — подняла брови Аркадакская.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Мария.

— Ее состав.

— Полагаю, преимущество за интеллигенцией.

— Нет, — резко ответил Павел. — Не организацией интеллигентов вижу ее, а рабочей. Да, пока интеллигенты обучают рабочих, но сегодня, я уже не говорю — завтра или через полгода, пропагандистов-пролетариев будет много больше. Но ведь не только пропагандисты составляют организацию, в нее объединятся все социал-демократы из рабочих.

— Не умалим ли мы роль интеллигентов и не преувеличим ли тем самым роль рабочих? — Аркадакская посмотрела на Точисского.

Тот ответил:

— Нисколько. Изучите «Капитал», и вы узнаете не только о происхождении пролетариата, его росте и сути капиталистического производства, но и в чем великая историческая миссия рабочего класса.

— Читали!

— Не читать, а изучать призываю, — уточнил Точисский. — Если не возражаете, напомню речь на суде рабочего Петра Алексеева: «…русскому рабочему народу остается надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме от одной нашей интеллигентной молодежи… — Павел сделал паузу, обвел взглядом сидящих и продолжал: — Она одна братски протянула нам руку… И она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!..» Слышите? Интеллигенты обязаны идти с рабочими и помогать им в их революционном просвещении.

— Верно, — промолвила Данилова, — ничего не добавишь.

— Мда-а, — протянул Шалаевский.

— А как мы назовем нашу группу? — спросила Мария. — Может, оставим прежнее: «Общество содействия поднятию морального, интеллектуального и материального положения рабочего класса в России»?

— Слишком громоздко, — возразил Шалаевский, — а что, если «Товариществом мастеровых».

— «Товарищество мастеровых»! Звучит-то как! — поднял палец Климанов. — Союз трудовой!

Точисский предложил:

— Друзья, а не дополнить ли нам название еще словами «санкт-петербургских мастеровых»? Тогда будет так: «Товарищество санкт-петербургских мастеровых».

— Отлично! — воскликнул Лазарев.

— Пока, Дмитрий, санкт-петербургских, пока, — поправил его Точисский. — Но настанет день, и мы будем налаживать связи с московскими пролетариями и с рабочими других городов России.

— Начало положено! — воскликнул Генрих Брейтфус. — Но, как говорят немцы, всякое начало тяжело.

Павел достал из кармана лист, поднял над головой и, когда все утихли, заговорил:

— Мы утвердили нашу организацию, теперь нам требуется принять устав «Товарищества», Предлагаю его основные положения. Организация делится на две части: действительные члены и члены-соревнователи.

— Поясни!

— Действительные — активные члены организации, они костяк, ядро ее, соревнователи — пассивные, та часть, которая возникает вокруг ядра по мере работы. Действительными членами «Товарищества санкт-петербургских мастеровых» надо считать всех пропагандистов и учителей, а также рабочих, которые прошли обучение в центральном кружке и сегодня сами создают кружки на заводах и фабриках, занимаются пропагандой социализма.

— Кружки непременно социал-демократические, — вставил Лазарев.

— Да, только социал-демократические, иначе наша организация и не мыслится.

— Чем будут заниматься первые и чем вторые? — спросил Шалаевский. — Ведь и те и другие — члены «Товарищества санкт-петербургских мастеровых».

— Действительные — организационной работой. За ними — лекции, беседы, библиотека, касса. Они руководят «Товариществом». Это центральная группа, и в целях строжайшей конспирации ее членов не должны знать соревнователи. Будем беречь «Товарищество» от полиции. За соревнователями остается изыскание денежных средств, а они будут поступать от добровольных пожертвований, взносов членов «Товарищества». Соревнователи участвуют в сборе книг и распространении литературы среди фабрично-заводских мастеровых.

— Как определять размер взноса? Предположительно!

— Дифференцированно, — ответил Точисский. — Думаю, если действительные члены ежемесячно вносят полтинник, то соревнователи — половину.

— Приемлемо!

Климанов предложил:

— Надо внести в устав: вовлекать в организацию фабрично-заводских пролетариев. Ведь она создана как товарищество мастеровых.

Павел одобрил:

— Предложение Егора не только правильное, но и необходимое.

— Хорошо, тут речь вели о повседневной работе «Товарищества», а какая конечная цель у организации санкт-петербургских мастеровых? — спросил кто-то у Точисского.

— Умственное развитие пролетариата, рост его классового самосознания, без чего немыслимо сплочение рабочего класса. Главное — готовить пролетариат к будущим революционным битвам.

— К пролетарской революции, как говорится в «Манифесте Коммунистической партии», — подал голос Клапанов.

— «Товарищество санкт-петербургских мастеровых» — социал-демократическая организация. За ней настоящее и будущее! — с чувством произнес Павел.

Его дружно поддержали.

К концу зимы морозы и снегопады не уменьшились, казалось, и весны не будет. В комнате постоянный холод, и Точисский с Дмитрием отогревались кипятком.

В тот вечер, возвратившись домой, раздули самовар, Павел открыл дверцу шкафа, порылся на полках, но, кроме засохшей краюхи хлеба и нескольких картофелин, сваренных еще вчера, ничего не отыскал.

— Дожили. Но, друг Дмитрий, соль у нас еще есть.

— К этой бы картошке да масла, — мечтательно ска-вал Дмитрий.

— И чего тебя на роскошную жизнь тянет?

Поели быстро, зато чай пили долго и с наслаждением. Хорошо — сахар нашелся.

Еще со стола не убрали, как ввалился Шалаевский, в снегу, лицо с мороза красное. Отряхнул шапку, разделся.

— Засыпало, дворники расчищать не успевают.

— Садитесь чаевничать, — предложил Точисский. Иван уселся к столу, молча выпил чашку. Вздохнул от удовольствия.

— Приятно-то как.

Налил еще. Дмитрий улегся на кровать поверх одеяла, спросил:

— Какая нечистая сила тебя в такую пору из дому погнала?

— Не торопи, чай надо пить обстоятельно, иначе вкуса не поймешь.

За второй чашкой третья последовала. Лазарев открыл книжку, а Точисский принялся пришивать пуговицу к пиджаку.

Но вот Иван, закончив чаевничать, опрокинул вверх дном чашку, проговорил:

— По каждой жилке разбежалось. Блаже-енство. Теперь и поговорить можно. У меня кое-какая мысль зародилась.

— Интересно! — Дмитрий отложил книгу. — Какие же у тебя после чая мысли появляются?

— А ты не смейся, Шалаевский попусту людей не беспокоит.

Павел невозмутимо продолжал пришивать пуговицу.

— Послушайте, Павел Варфоломеич, кажется, представляется возможность наладить связь с солдатами Новороссийского полка на Охте.

— Казарма не завод, а солдаты не рабочие, — невозмутимо заметил Павел, обрывая нитку. — Поясните, как вы это представляете?

— У меня по соседству живет работница с фабрики «Лаферм». К ней унтерок захаживает. Ну, ходит себе и ходит. Вчера пришел, а соседки дома нет. Пригласил я его к себе, посидели, разговорились. Унтер, оказалось, в полку почтмейстером, а родом из ивановских ткачей. Грамотный. Книги увидел, обрадовался. Читать, говорит, люблю… И о чем я подумал, Павел Варфоломеич, не попытаться ли нам через того унтера Анютина наладить работу среди солдат полка? Книжечки им разные передавать?

— Вы, Иван, унтера за чашкой чая узнали и хотите ему довериться, — сказал Точисский. — А ну как он офицеру доложит?

— Чувствую, честный он. Душа подсказывает.

— Может, и честный, но стоит ли нам работать среди солдат? Вчерашние мужики, им пролетарская идеология недоступна, — заметил Лазарев.

Шалаевский нахмурился:

— Ошибочное суждение. Когда рабочий поднимается на борьбу с самодержавием, он обязан перетянуть на свою сторону войско. Если солдат к этому не готовить, они будут опорой трону.

— Вы правы, Иван, — сказал Павел. — Выясните, есть ли у Анютина солдаты, которым он доверяет, которые не донесут начальству. Пусть грамотные солдаты помогут своим товарищам, научат читать. Начнем с передачи в полк книжек издательства «Посредник», они дозволены цензурой, а солдатам будет интересно узнать, как граф Толстой описывает жизнь народа. У нас в библиотеке есть «Чем люди живы», «Бог правду видит, да не скоро скажет»…

Капля камень долбит, а правдивое слово, принесенное в народ, как семя в благодатной почве, давало щедрый всход.

С созданием организации пополнилась библиотека «Товарищества». Особенно удачливыми в сборе книг оказались Мария и Вера. Книги покупали в книжных лавках и на Александровском базаре на развале. В библиотеке «Товарищества» была художественная литература, книги по истории и вопросам экономических учений. В особом списке — «Манифест Коммунистической партии», «Гражданская война во Франции» и «Речь Петра Алексеева на суде», «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия». Потрепанные книги переплели, вели им счет…

«Товарищество санкт-петербургских мастеровых» объединило первых русских социал-демократов. Точисский верил: скоро появятся тысячи борцов, потому что рабочие, освоив идеи марксизма в кружках самообразования, сами становились пропагандистами социал-демократии. Для революционной России работа «Товарищества» не пройдет бесследно…

Выкрутив фитиль до предела, Павел читал. Лампа «семилинейка» отбрасывала на стену причудливую тень. У стены, на койке, подложив под голову руки, лежал Дмитрий. После ремесленного Лазареву удалось устроиться в железнодорожные мастерские. Домой он возвращался поздно, измотанный, уставший.

— Через неделю мастер обещал принять на работу и тебя, — сказал Дмитрий и прикрыл глаза.

Время позднее, скоро двенадцать. За окном темень. На той стороне улицы тускло светил фонарь.

В дверь стукнули. Павел поднял голову от книги, а Дмитрий вздрогнул, — видимо, засыпать стал. Стук повторился.

— Кто бы? — удивленно спросил Точисский и пошел открывать.

Воротился не один, с Головым. Кондрат был возбужден.

— Раздевайся, рассказывай, что стряслось?

— Раздеваться не буду, тороплюсь.

Взял стул, сел.

— На механическом взрыв, погибло трое. На заводе никакой безопасности, люди работают до изнеможения, платят мало, обсчитывают, измываются над рабочим человеком. Плохо живем. В общежитиях теснота, грязь, вонища. Нет просвета. Народ волнуется. Говорят, пускай зарплату повысят, в бараках ремонт сделают, расселят. Постановили начать стачку. С утра объявить. Избрали комитет стачечный.

Точисский подошел к Кондрату:

— Главное — держаться. Слышите, держаться! — говорил Павел напористо. — Старайтесь подбодрить товарищей. Если стачка затянется, у нас касса «Товарищества». Выделим особо нуждающимся помощь. О стачке немедленно сообщить всем. Попытаться заручиться поддержкой рабочих других заводов. Правительство применит силу, ну да волков бояться — в лес не ходить.

С приходом Голова Дмитрий поднялся:

— Мастерские я беру на себя.

— Судостроителей и металлистов поручим Тимофееву и Буянову. Завтра же с утра свяжемся с ними, — сказал Точисский. — Шелгунов с обуховцами поговорит.

— Мне пора, товарищи дожидаются, — Кондрат поднялся. — Хорошо, если конка будет. — От двери повернулся: — А некоторым семьям мы поможем.

— Непременно, — кивнул Точисский и потряс ему РУКУ- Удачи вам…

Едва рассвет тронул город, как фабрично-заводские гудки начали свою перекличку: сипели, свистели, басили.

День на механическом начался обычно: людской поток торопливо вливался в заводские ворота, растекался по цехам. Постепенно завод наполнился привычным шумом и грохотом. Кондрат встал к станку, подтянул ключом гайки, посмотрел по сторонам: каждый занят своим делом.

«Неужели сорвется, испугается народ?» — подумал Голов и тотчас прогнал непрошеную мысль. Не может быть. Стачечный комитет постановил начать забастовку с девяти утра, когда появится заводская администрация.

Гул станков, звон металла, окрики мастера, как удары бича. Любит распекать рабочих, особенно новичков. За спиной Кондрата мастер задержался. Голов спиной почувствовал его взгляд, будто сверлом просверлил.

Удалился мастер в другой конец цеха, а Голов достал часы: до сигнала еще сорок минут. Медленно тянется время в ожидании.

И снова мысли вернулись к вчерашнему заседанию. В высказываниях комитетчиков не было разногласий, за стачку высказались все, единогласно. А как домой воротились, небось жены в слезы: выбросят с завода, чем жить будем? Того не хотят уразуметь, что и это не жизнь. Горе горькое мыкают…

И вдруг заревел гудок. Не как всегда, возвещая начало или завершение рабочего дня, а призывно. В токарном наступила полнейшая тишина. Замолчали, как будто в изумлении, станки. Рабочие вытирали паклей руки, а гудок ревел, подбадривал: «Конча-ай!»

Мастера из цеха словно ветром выдуло.

— Во, двинул! — рассмеялись ему вслед токари. А на заводском дворе уже собирался народ:

— На весь Питер нашего ревуна слыхать!

— Знай дело!

На штабель ящиков легко вскочил Кондрат Голов, скомкал в руке шапку:

— Товарищи! По вине хозяина и администрации погибли наши братья — рабочие! Не смолчим! Не стерпим! Стачечный комитет решил объявить забастовку. Выработаны требования к администрации, не отступим от них!

— Ни в жисть! Пускай хоть из пушек палят!

— Костьми ляжем!

— Читай, чего комитетчики постановили? Кондрат поднес к глазам лист, повысил голос:

— Довести оплату до двенадцати рублей, и никаких вычетов!

— Пра-авильио, обдирают, как белок! Выждав, пока успокоятся, Голов продолжал:

— Рабочий день не более десяти часов… Построить новые бараки, чтобы жили по-человечески, не скопом. Не допускать произвола мастеров…

Из толпы выкрикнули:

— Горой стоять будем!

— Не уступим!

Кондрат спрыгнул на землю, смешался с народом. Тут раздались голоса:

— Управляющий, управляющий!

Он шел от конторы в окружении администрации. Приблизился вплотную к людям. Лицо невозмутимое, спокойное. Спросил голосом тихим, но властным:

— Почему прекратили работу? И толпа взорвалась:

— Людей убиваете!

— Жилы из нас тянут!

— Голодом морите!

— Не бараки, бочки с тухлой селедкой! Управляющий будто не слышит, смотрит поверх толпы,

Когда выкричались, сказал:

— Выделите представителей, всех одновременно слышать не хочу.

Кто-то присвистнул:

— Не валяй ваньку, так и жди, выделим! Ты их гамузом в полицию и на каторгу!

— Передайте ему наши условия!

И из рук в руки пошел небольшой лист бумаги. Инженер из администрации подскочил, взял требования,

— Пускай их управляющий прочитает!

— Ознакомлюсь в конторе. Немедленно по цехам!

— Нет уж, к работе встанем, когда наши требования исполнят…

А перед наглухо закрытыми воротами сгрудились женщины, дети. Кричат, плачут, норовят на завод прорваться к мужьям. Полицейские стали стеной, оттесняют.

— Ра-азойдись, крапивное семя! Мужиков ваших, бунтовщиков, в Сибирь упекут!

— Солдат пришлют, всыплют, будут знать кузькину мать.

Мария торопилась. Время за полдень перевалило. Снуют по улицам Петербурга городовые, их гораздо больше, чем обычно. И чем дальше от центра, тем они чаще. Район механического малолюден, лишь сереют шинели полицейских. Десятка полтора их топчется у железных ворот, сторожат стачечников, запершихся на заводском дворе. Подъехали казаки, от полицейских держатся особняком.

Марии необходимо встретиться с Головым; она должна передать — наши отправились по другим заводам за поддержкой…

Городовой в круглой каракулевой шапке и шинели, опоясанной ремнями, придерживая рукой саблю, окликнул Марию:

— Барышня, дальше ходить не дозволяется.

Шея у городового закутана башлыком, и говорил он простуженно.

Точисская сделала удивленно-испуганное лицо: ведь она идет к родственникам и живут они совсем недалеко, вон там, в ближнем переулке.

Городовой строго кашлянул;

— Фабричные бастуют, стрелять могут, барышня. А пуля, она того-с, не разбирается, где хам, а где благородный.

— Позвольте, я бегом…

Городовой пригладил прокопченные табаком усы, посмотрел по сторонам, не увидело бы начальство.

— Ну-с, коли бегом…

Точисская свернула в переулок. Навстречу ехал казачий разъезд. Кони разбрасывали снег, звенели удилами, косили глазом. Казаки веселые. Молодой, сытый казачок едва не задел Марию стременем. Она прижалась к забору. Казаки проехали, дружно гогоча.

— Не робей, деваха, без соли съедим.

Вот и домик Головых. У калитки Точисскую уже дожидалась встревоженная жена Кондрата:

— Говаривают, солдат нашлют. Вот кашу заварили-то. И как расхлебывать будем?

На пороге Мария увидела самого Голова. Тот торопливо спросил:

— С какими известиями?

— Наши за поддержкой отправились, велели тебе держаться, — выпалила Мария одним духом.

Лицо рабочего посветлело:

— То-то обрадую комитетчиков.

— Как на завод проберетесь?

— Дело нехитрое.

Жена Кондрата улыбнулась:

— Не беспокойтесь, ему тут с детства все переулки-закоулки известны…

В департаменте полиции, на Фонтанке, в четырехэтажном доме с тревогой ждали следующего дня. Агенты доносили о возможных стачках на других заводах. Товарищ министра внутренних дел, директор департамента полиции Дурново доложил министру внутренних дел графу Толстому. Градоначальник столицы генерал-лейтенант Грессер затребовал войска.

«Деловой» Петербург негодовал. Однако было решено рекомендовать администрации механического удовлетворить требования рабочих. Достаточно одной морозовской стачки. И так много шума…

В портерной, что на Морской, в подвале двухэтажного дома, дымно от махорки и чадно. Мечется кудрявый, длинноносый половой, через руку полотенце переброшено, в другой поднос, уставленный пивными бутылками и кружками. У буфетной стойки хозяин, ражий детина в картузе и поддевке, стрижет по залу взглядом.

Шелгунов зашел в портерную, снял шапку, пригладил пятерней волосы и, усевшись за столом, заказал бутылку пива и мяса, жаренного с луком. Достав часы, щелкнул крышкой. До прихода Точисского оставалось десять минут…

О предстоящей забастовке на механическом Павел сообщил Шелгунову той же ночью. Проводив Голова, Точисский на лихаче добрался до Невской заставы и, отпустив извозчика, на случай, если тот связан с полицией, пешком добрался к Шелгунову.

Успех на механическом окрылил членов «Товарищества». Теперь рабочие Питера говорили не таясь: «Мы тоже кое-что можем».

Открылась дверь и в портерную зашел Точисский. Задержался у порога, отыскивая взглядом Шелгунова. Василий махнул рукой. Павел не торопясь двинулся между столиками. Возле Шелгунова остановился, пожал руку:

— Давно здесь?

— Нет. Выпей пива, поешь мяса.

Точисский подсел к столику, ел с аппетитом, С самого утра во рту ни маковой росинки. Отодвинул тарелку, отер губы:

— На механическом мы, конечно, многого добились. Однако я, Василий, тебя не для того позвал, чтобы сказать об этом. Мне с тобой посоветоваться необходимо. Через несколько месяцев исполняется десять лет со дня смерти поэта Некрасова. Надо использовать такой день, чтобы весь пролетарский Питер забурлил. Но готовиться к этому надо заранее.

— Что делать?

— Потребуется выпускать прокламацию о том, как поэт в своих сочинениях бичевал самодержавный строй. Через верных людей отпечатаем ее в типографии, а члены «Товарищества» распространят ее по заводам и фабрикам. Справимся?

— Не сомневаюсь, Варфоломеич, все включимся… Была бы только прокламация…

Владелец типографии близ Михайловского театра, кругленький, благообразный старичок в пенсне, лавируя между печатными машинами, катился впереди Павла. Перекрывая шум, кричал:

— Не забыли! Помним, какие вы заметочки нам носили!

Точисский на ходу поздоровался со знакомым печатником. Тот ответно кивнул и, поправив очки на худом лице, склонился над наборной кассой. Руки летали от ячейки к ячейке, выхватывая нужные буквы.

Павел знал, что печатник болен, чахотка у Федора, Свинцовая пыль добивала его. Жил он вместе с матерью где-то за Нарвской заставой, на самом краю города. Федор любил книги и покупал их, экономя на еде.

Точисскому непременно надо было переговорить с Федором один на один, но он не мог этого сделать: хозяин типографии вел его в свою конторку.

Павел все чаще был безработным. Мастер, обещавший Дмитрию взять Точисского в железнодорожные мастерские, отказал. Павел знал — в этой типографии все места заняты, да и работало в ней всего с десяток человек.

Вчера Точисский получил письмо из дому. Мать жаловалась на его молчание. Что ж, она права. Никакая занятость не оправдывала его, и Павел решил, что сегодня сразу, как только вернется на квартиру, напишет им большое письмо. Оно будет теплое, и ни строчки огорчительной. Он расскажет родным, что работает, много занимается, часто видится с Марией… Он ни словом не обмолвится, как ночами врывалась тоска по дому. Напутствия дяди Станислава он не усвоил, больше того, вовлек в свое опасное дело и Марию…

Хозяин типографии повернулся на каблучках.

— Вы, господин Точисский, умеете писать, и перо у вас бойкое. Но, повторяю, излишне горячее-с. Конечно, если бы мы располагали возможностью… — он развел руками. — К сожалению, таковой не имеем-с. Советую обратиться в другие типографии. Надеюсь, в рекомендациях не нуждаетесь? А вообще, наведывайтесь к нам. Весьма возможно, и потребуется наборщик…

Когда возвращался, приостановился у наборной кассы:

— Поговорить надо, Федор. Наборщик поднял глаза:

— Подожди на улице, выйду.

Федор не задержался. Постоял, щурясь от яркого солнца, сказал Павлу:

— Как воробьи расчирикались. — И улыбнулся. — Мальчишкой любил зимой силки ставить… Звал чего? Сказывай, а то хозяин и так косится. Говорит, руки не такие проворные, как прежде. А я виноват? — Федор печально взглянул на свои пальцы, пошевелил ими.

Точисский обнял его за плечи.

— Не забыл, Федор, какого поэта почти десять лет назад хоронила Россия?

Наборщик с удивлением повернулся к Павлу.

— Некрасова? И ты спрашиваешь? — Помолчал, потом снова сказал: — Знаешь, когда хоронили Некрасова, мы оставили работу и всей типографией шли за гробом…

— Хорошо было бы к десятилетию со дня его смерти по заводам и фабрикам распространить прокламацию о нем, он хотел видеть Россию свободной и счастливой…

— Ты напиши такую прокламацию, Павел. Все обскажи, как мне сейчас, а мы ее напечатаем, хозяин и знать не будет.

В жандармское отделение прокламацию доставил Егор Зиновеич. Жандармский ротмистр Терещенко, лицо одутловатое, глаза навыкате, бесцветные, сидел за массивным двухтумбовым столом. Егору Зиновеичу на приветствие кивнул в ответ. Прочитав прокламацию, потер руки.

— Ваше скародие!

Ротмистр поморщился. Этакий дуболом агент, «ваше благородие» и то правильно выговорить не может. Агент снова:

— Ваше скародие, прихожу я, значит, к куму своему в мастерские Нового адмиралтейства, а они читают.

— Кто, кум?

— Никак нет, ваше скародие, кум грамоте не обучен.

— Кто же читает? — недовольно пошевелил бровями ротмистр.

— Барышня, ваше скародие. Обличьем на мастеровую не схожа. Ее рабочие дочкой звали, а как по имени, не ведаю. Из себя барышня ростом невеличка, круглолица, коса русая. Все о народе плела. Некрасова поминала.

— Проследил, куда и с кем отправилась, где живет?

— Никак нет, ваше скародие, конфуз случился. Покуда я туда-сюда, меня от нее оттерли. Видел, как уходила. Я за ней, тут мне ножку подставили, а она исчезла.

— Упустил? — Терещенко нахмурился.

— Исправлюсь, ваше скародие, виноват.

Ротмистр забарабанил пальцами по столу, спросил хмурясь:

— Ты кто?

— Филер, ваше скародие.

— Фи-илер, — презрительно скривил губы ротмистр. — Филер должен иметь голову с мозгами, а у тебя дерьмо собачье.

Егора Зиновеича страх пробрал.

— Кум твой ее знает? — спросил ротмистр.

— Спрашивал, впервой видит.

— Врет, поди.

— Никак нет, ваше скародие, он верующий и престолу послужить завсегда готов.

— Гм! Однако допрос снимем, может, чего и расскажет. Фамилию кума хоть помнишь?

— Как же, ваше скародие? — обиделся Егор Зиновеич. — Вместе мастерству плотницкому обучались.

— Вот мы с ним и побеседуем.

Едва за агентом закрылась дверь, ротмистр задумался и сказал сам себе вслух:

— Тэк-с, голубчики, — ротмистр снова забарабанил по столу, — уж не с вашей ли помощью на механическом…

Прокламации распространяли все члены «Товарищества санкт-петербургских мастеровых» на заводе Берда и на Александровском, на Обуховском, у путиловцев, среди рабочих Нового адмиралтейства и на Патронном, на «Арсенале» и на Новой бумагопрядильне. Шли с прокламациями к своим товарищам рабочие кружков самообразования, передавали из рук в руки, читали неграмотным.

Фабрично-заводской Петербург готовился по-революционному отметить десятилетие со дня смерти Николая Алексеевича Некрасова. Чествовали русского поэта-демократа, борца с самодержавием, певца будущей, свободной России.