Широко отмечала церковные праздники Россия. В январе гуляла от рождества до самого крещения. Официальный Санкт-Петербург горел огнями, сиял фейерверками, ярко светился окнами дворцов и особняков.

В праздники побывал Точисский у Васильева и Тимофеева, зашел к Шалаевскому. Иван звал:

— Приезжайте, должен быть Анютин…

Домик у Шалаевского небольшой, но в комнатах чисто, цветы вокруг и вкусно пахнет сдобным тестом. Старая мать Ивана накрыла стол, внесла самовар и удалилась, оставив сына с гостями.

Анютин сидел напротив Павла. Расслабленный домашней обстановкой, чаепитием, он, казалось, никого не замечал. И лишь сделав последний глоток, перевернул чашку вверх дном, протянул с наслаждением:

— Ре-едкое удовольствие чайку по-человечески вкусить. А этак за самоваром, да еще с пирогом сдобным я не упомню, разве что дома изредка до службы.

— Вы рабочий? — спросил Точисский.

— Ивановский ткач. В роте нас из мастеровых четверо, остальные деревенские.

— Есть ли кто грамотный?

— А когда и где мужику грамоту постигать? Тем же, кто кое-как букает, читать не дозволено. Тайком, чтоб офицер не увидел… А за книжки, которые солдатам посылаете, спасибо превеликое. Даже удивительно, граф Толстой, а нужду народную понимает и верно, описывает. Видать, сердцем добрый.

— Льву Толстому его сострадание к горю человеческому в вину ставят, — заметил Шалаевский.

— Чего же тут предосудительного? В России куда ни глянь, темень дремучая и нищета беспросветная, — сказал Анютин. — Граф-то не слепой.

— Мы дадим вам еще одну интересную книгу, написал ее Берви-Флеровский. Прочитаете ее товарищам, которые из деревни, пускай они узнают о положении рабочего сословия в России, и тогда солдаты из крестьян увидят в фабрично-заводских пролетариях таких же угнетенных, как и они, — сказал Точисский.

Шалаевский подошел к шкафу, достал книгу.

— Возьмите. Она хоть и цензурой дозволена, однако для самодержавного строя нежелательна.

— Оно точно, в России правды не любят. У нас в полку не то что за правду, за одно супротивное слово офицер — в зубы, а то и в карцере уморит. — Анютин поднял голову к часам на стене, спохватился. — Засиделся. — И повернулся к Шалаевскому: — Матушке поклонитесь. Она у вас сердечная. Как в вашем доме побываю, тепло в душе долго держится.

Проводили Анютина, Шалаевский вопросительно посмотрел на Точисского. Павел поправил очки, улыбнулся:

— Таких бы, как унтер, побольше, и среди солдат мы бы социал-демократов имели…

К исходу дня Павел пришел на Невский завод. Снег вытоптан множеством ног, грязный от копоти и окалины. Из распахнутых настежь ворот валом валили рабочие.

Кружок на Невском молодой. Пропагандист Тимофеев заболел, и Точисский заменил его.

Остановился в стороне. Как условились с Иваном, достал из кармана пальто газету, свернул в трубку. Рассчитывал на ожидание, но к нему сразу приблизился невысокий мастеровой с изрытым оспой лицом, в промасленной куртке:

— Товарищ Сентябрь? Я Софрон. Наши собрались.

Павел с трудом поспевал за мастеровым. Софрон будто катился в своих подшитых валенках-опорках. Он вел Точисского переулком, дворами. У дальнего, запрятавшегося между сарайчиками домика остановился, оббил снег с ног, пропустил Павла вперед.

За столом сумерничали несколько человек, в самоваре блестели угли. На стук двери оглянулись, поздоровались. Софрон сказал:

— Лампу зажгите, чего в темени?

Завесили окна, зажгли свет. Рабочий, сидевший у самовара, нацедил чаю, подвинул чашку к торцу стола:

— Согревайтесь.

— Охотно, — сказал Павел, снимая пальто и шапку. — Мороз к вечеру действительно прижал.

— Нежарко.

На Точисского смотрели выжидающе, свой, рабочий, руки мозолистые, а о чем рассказывать станет?

Павел будто прочитал их мысли, легкая усмешка тронула губы.

— Я, пожалуй, начну с закона о штрафах, — сказал он.

— Чего о нем толковать? — удивился рабочий, подавший Точисскому чай. — Раньше штрафные денежки в карман заводчику шли, а теперь, сказывают, на наши нужды расходуют.

— На какие это твои нужды? — возмутился Софрон. — Может, тебе домишко построили либо прибавку денежную дают?

— Плетешь такое, — обиделся рабочий. — В цехах, вона, окна застеклили, хоть ветер не гуляет.

— Ай да Трифон, божий дар с яишней спутал. На наши штрафные деньги завод ремонтируется, сетку перед маховиком установили. Ему бы, хозяину нашему толстобрюхому, на такое дело свой карман потрясти, ан нет, в наш залез.

— Верно заметили, — поддержал Точисский Софрона. — Однако сегодня я хочу, чтобы вы еще с другой стороны на закон о штрафах взглянули. Разве правительство о фабрично-заводских пеклось, когда закон принимало? Раздобрилось, думаете? Нет, испугался царь силы рабочего класса. Вспомните, какие стачки прокатились не только в Петербурге, а и по всей России. Одна морозовская чего стоила. Они напугали самодержавие. Принятие закона о штрафах — это результат успеха организованного пролетариата…

— Не одним заводом на хозяев нажимать, всем пролетариям сообща, — заметил бородатый мастеровой. Оп смотрел на Павла в ожидании какого-нибудь знака одобрения. — На такое дело всем фабрично-заводским стакнуться.

— Боевые качества пролетариата в организованности, — обрадованно подхватил Точисский, — и сознательности.

— Не возражаю, господин хороший, — вступил в разговор седой старичок. — Одного не пойму, Христос самолично определил, кому богатому быть, кому бедному. А ты переиначить взываешь. Говоришь, социал-демократы ентого добиваются.

Павел, пальцем прижав дужку очков, посмотрел на старичка.

— Вы правы, отец, церковь действительно призывает к смирению и покорности. Во все времена религия служила господствующему классу, защищала его порядки.

— Фабрикантов, значит, и заводчиков, — добавил Софрон. — Нет уж, уволь, мне нужда во как надоела. — Софрон резанул ребром ладони по горлу. — Сердце кровью заливается, когда вижу, как детишки голодают. И все разом заговорили:

— Настрадались вдосталь, лиха хлебнули, а заводчики жируют.

— Организованность — дело хорошее, да как добиться, чтоб мы не врозь тянули, как по той басне лебедь, рак и щука. Рабочий брат не всегда мозгой шевелит.

— Для того и кружки самообразования. Они — первая организованность пролетариата, — ответил Павел. — Такие кружки имеются не только у вас, но и на других заводах и фабриках. А настанет день — вы наладите связь друг с другом, будет между вами смычка, настоящая пролетарская солидарность, и тогда не устоит царь. О стачке на механическом помните? Почему добились уступок? Потому, как нас готовы были поддержать рабочие других заводов. Вы ведь тоже готовы были выступить?

— А как же, было такое дело!

— Известно, один прутик легко сломать, а метлу попробуй, — сказал Софрон.

— Однако организованны-с. Несомненно организованны-с!

Терещенко почесал карандашом затылок, глянул на развернутую карту Петербурга: проспекты и улицы, каналы и мосты, заводы и фабрики.

Карта лежала перед жандармским ротмистром на большом письменном столе. Ротмистр обводил острием карандаша рабочие районы, проставлял даты, когда было замечено появление в них пропагандистов из социал-демократов, потом пунктирными линиями сводил все отмеченное в один узел.

— Любопытно-с, весьма любопытно-с!

Выйти на организацию социал-демократов — так поставлена задача перед агентами, филерами и осведомителями. Теперь дело времени и сыскного опыта.

Терещенко потянулся с хрустом, снова сказал сам себе:

— Ну-с, еще неделя-другая — и пора забрасывать невод. — Он улыбнулся самодовольно: — Итак, господа социал-демократы, радетели народные, камеры для вас подготовлены…

Ротмистр поднялся. Цивильный костюм висел на пем несколько мешковато. Надевал его Терещенко, когда собирался посетить явочную квартиру, снятую им на Обводном канале. Сегодня жандармский ротмистр ждал там своих филеров — Федота и Сюньку.

Точисский понимал: деятельность, развернутая «Товариществом санкт-петербургских мастеровых», не может остаться незамеченной полицией, поиски начнутся непременно. В действие вступит весь ее разветвленный аппарат. А у царской охранки недремлющее око и многочисленный штат сыщиков. На заводах и фабриках Петербурга Точисский и его товарищи не раз обращали внимание на подозрительных. Платные осведомители из фабрично-заводских бродили по цехам, приглядывались, прислушивались к разговорам, старались присоединиться, подзуживали, подначивали.

Выявить осведомителя удавалось без особого труда: не опасаясь мастера, он оставлял верстак или станок, увязываясь за тем, кого считал подозрительным, старался не упустить, передать дежурившему у ворот агенту. Однако рабочие любым способом задерживали осведомителя, давая возможность пропагандисту или распространителю книг скрыться.

В один из дней, когда Мария и Людвиг в обеденный перерыв проникли в мастерские Нового адмиралтейства, осведомителю Сюньке удалось проследить за «дочкой» и ее товарищем до проходной, но здесь на месте не оказалось филера Федота. Осведомитель порыскал вокруг, но агент как в воду канул, а тем часом «дочка» и ее товарищ вскочили на проезжавшего извозчика…

Возвращаясь из Варшавы, ксендз Станислав проездом остановился в Санкт-Петербурге в Демутовой гостинице, что на набережной Мойки. Старые петербуржцы звали ее чаще трактиром Демута. В номерах гостиницы останавливался Пушкин, здесь написал он «Полтаву», сюда из Москвы привез молодую жену…

Павел и Мария пришли проведать дядю. Ксендз Станислав увидел их, прослезился. Он смотрел на племянников печально, и белая от седины голова старчески тряслась.

— Ты хорошо съездил, дядя? — спросила Мария. Ксендз Станислав вздохнул:

— Как милости прошу у всевышнего, чтоб покой вековечный нашел я в родной земле.

— Почему у тебя такие мрачные мысли, дядя? — спросил Павел.

— Сын мой, ты верно забыл мои лета? — Ксендз устало прикрыл глаза. — И еще, вспомни: ведь ты принес нам, твоим близким, немало огорчений.

— Но ты ведь не осуждаешь меня, дядя Станислав? Я вижу — нет! — мягко спросил Точисский.

Ксендз не ответил, а заговорил о другом:

— Я обрадую ваших родителей, они ждут не дождутся вас в гости.

Мария прижалась к нему:

— Да, дядя Станислав, весной мы приедем обязательно.

Точисские шли по вечернему Невскому, особенно оживленному в эту пору суток, даже несмотря на колючий январский ветер. Горели огни, светились витрины богатых магазинов, доносилась музыка из ресторанов, когда швейцары распахивали двери. По очищенным от снега тротуарам тек говорливый людской поток. По мостовой тащились конки, скользили быстрые санки, мчались извозчики.

Павел молчал, подавленный встречей с дядей.

— Несчастный дядя, — сказала Мария, — он тревожится о нас.

— В словах дяди я слышу голос отца. Они оба хотели видеть нас покорными, слепыми и глухими.

— Вероятно, ты прав, хотя они по-своему желали нам добра…

— Я не могу понять людей, которые рабски взирают на существующий мир. На таких, как, например, Делянов: запретил доступ в средние учебные заведения детям кухарок, кучеров, поваров, лакеев, мелких лавочников и подобных им людей. А ведь этот Делянов не кто-нибудь, а министр народного просвещения. Вдумайся, как звучит издевательски: на-род-но-го. Как не протестовать? Как, скажи на милость, сидеть сложа руки?.»

Условились провести весеннюю сходку, собраться за городом, и непременно с красным флагом и речами, заранее подобрать место получше, чтобы филеры не пронюхали. Прийти всем членам «Товарищества» и привести знакомых рабочих, кому можно доверять. Должны выступить Павел и Василий Шелгунов.

О весенней сходке говорили как о завтрашнем дне. Но до нее два с половиной месяца под пристальным оком охранки. И лютовала зима. С Балтики в город врывались пронизывающие ветры, по улицам гнало поземку, а небо сеяло колючую порошу. Конка не спасала от холода. По дороге в типографию Павел промерзал до костей. Пальцы долго отказывались держать свинцовый шрифт. В типографии гудела железная печка, но тепло улетучивалось быстро…

Собрание центральной группы «Товарищества санкт-петербургских мастеровых» Точисский назначил на один из воскресных дней февраля 1888 года. Погода унялась, потеплело.

Местом сбора выбрали деревню Заманиловку, станция рядом, и агенты не рыщут. Ни у кого из деревенских встреча не должна была вызвать подозрения, здесь петербургские летом снимали дачи и зимой иногда наезжали.

Под видом молодоженов Верочка и Генрих приехали в деревню заранее, сняли комнату в просторной чистой избе, объявили хозяйке, что в воскресенье у них будут гости. Генрих привез несколько корзин с продуктами, попросил хозяйку приготовить праздничный обед…

В воскресенье Точисский и Лазарев встретились с Людвигом на Финляндском вокзале, Брейтфус неспешно прогуливался по перрону. Немногие пассажиры рассаживались по вагонам. У медного колокола, что висел на станционном здании, стояли дежурный по вокзалу и высокий, краснощекий жандарм. Паровоз пыхтел, выбрасывая пары.

Людвиг удивился:

— Мария не с вами?

— Что-то задерживается, — беспокойно ответил Павел. — Условились встретиться у поезда…

Агенты охранки Федот и Сюнька прилипли к вокзальному окну, глаз не спускали с перрона. А когда к поезду подошли Точисский и Лазарев, Егор Зиновеич даже ахнул.

— Удача-то! На ловца и зверь бежит. — И толкнул кума под бок. — Теперь не упустить. Гляди в оба, как тронется, прыгаем в соседний вагон. На станциях тебе выходить, мне ни-ни. Знакомец мой, ежли меня узрит, враз догадается. А ты, коли чего, знак подашь.

Звякнул колокол. Паровоз загудел протяжно, лязгнули сцепления.

— Садимся! — коротко кинул Павел.

Пропустив в вагон Людвига и Дмитрия, Точисский вскочил на подножку. В последнюю секунду оглянулся в надежде увидеть Марию и тут неожиданно заметил, как из здания вокзала выбежал Егор Зиновеич и другой, маленький, худосочный, вскочили в следующий вагон.

Поезд набирал скорость. Павел постоял в тамбуре. Ему сделалось тревожно. Значит, не остереглись, допустили промах. Как-то надо выпутываться. Зашел в вагон, поманил Дмитрия.

— За нами увязались филеры.

— Не ошибся?

— В соседнем вагоне тот самый, помнишь, я говорил, Егор Зиновеич и с ним еще один.

— Что решаем? — спросил Людвиг.

Точисский обвел глазами вагон, как будто в поисках ответа.

— Один способ оторваться — спрыгивать, как только выедем за город.

— А как предупредим товарищей?

— Прыгать будете вы, а я попытаюсь добраться до места, — предложил Лазарев.

— Нет, это сделаю я, — категорично возразил Павел. — Вы спешите в город, перепрячьте кассу и всю недозволенную литературу. Увезите к Даниловой, она дома, приболела.

— А ты? — спросил Дмитрий.

— Не доезжая до Парголова, последую вашему примеру. Сообщу товарищам, постараемся добраться в город на санях, в деревне наймем.

Когда за Людвигом и Дмитрием закрылась дверь тамбура, Точисский поднял воротник, приник к окну. Он ожидал немедленных событий, шума, криков, но все было тихо. За окном вагона белел снег, поезд шел лесом, у самого полотна красовались запушенные ели. «Не иначе Зиновеич и его напарник отогреваются в вагоне, наверное, не заметили Лазарева и Брейтфуса», — подумал Павел.

И еще он решил, что надо временно отменить встречи и условиться, как члены «Товарищества» будут держать связь между собой.

Повернулся на шаги. По вагону проходил проводник с металлической бляхой на груди. Точисский спросил:

— Сколько до Парголова?

— Версты две осталось!

Дождавшись, когда проводник ушел, Павел не спеша направился в тамбур, постоял с минуту и потянул за дверную ручку. Морозный воздух хлестнул в лицо, стиснув дыхание. Точисский зажмурился. Потом, спустившись на подножку, оттолкнулся, полетел вперед. Удара не ощутил: угодил в сугроб. Подминая шпалы, поезд прогрохотал совсем рядом.

Когда стук колес удалился, Точисский поднялся весь в снегу, отряхнулся и, отыскав шапку, направился лесом в деревню.

Итак, охранка нащупала их. Это уже факт. Однако Павел не мог допустить мысль, что пришел конец «Товариществу санкт-петербургских мастеровых». Даже если агенты обнаружили центральную группу, обязательно должны продолжить работу кружки на заводах и фабриках, там опытные пропагандисты…

Выбравшись на опушку, Точисский увидел избы, заторопился.

Тревога не покидала его. Что могло случиться с Марией, почему она опоздала к поезду? Если взяли, то какие обвинения могут предъявить?»

А Мария в тот день вышла из дому заранее, намереваясь до поездки побывать у Даниловой. Настроение у нее хорошее, впереди предстоял интересный день, соберутся все вместе…

И еще ее сердце стучало радостно оттого, что рядом будет Людвиг…

Закрыв дверь подъезда, Мария осмотрелась. Неподалеку стоял какой-то господин с палочкой. Он коротко, но цепко взглянул на нее. Неужели слежка? Повременив, она перешла дорогу, не торопясь направилась к извозчикам. Тот, с палочкой, двинулся следом. К извозчикам подошли одновременно. Усаживаясь в сани, Мария бросила:

— В кондитерскую Вольфа!

Краем глаза заметила: неизвестный вскочил в другие сани и едет следом.

Пока лошадка резко выстукивала копытами по мостовой, Точисская мучилась, как предупредить Павла?

У Полицейского моста, около кондитерской Вольфа в Беранже, извозчик лихо осадил. Рассчитавшись, Мария вошла в кондитерскую.

Подсев к столику, взяла пирожок и чашечку кофе. Пила не спеша, обдумывая положение. Если это агент, то он будет следить за ней. Нет, лучше всего оторваться от него в людном месте. Мария с безмятежным видом покинула кондитерскую. У обочины дороги выстроились извозчики. Точисская приостановилась, соображая, куда лучше ехать. Решила — в Пассаж, там, в галереях, она сможет легко затеряться…

Невский проспект, Итальянская улица, крытые стеклом переходы, магазины и лавки, кофейни и рестораны. Людно, шумит Пассаж.

Толпа завертела Марию, понесла по торговым рядам. Из галереи в галерею, выбралась из Пассажа, села в сани. Пока ехала к Финляндскому вокзалу, торопила, еще надеялась успеть. Извозчик гнал, покрикивал зазевавшимся прохожим, а Марии казалось — лошадь едва плетется.

На перрон выбежала, когда уже и последний вагон, простучав на стыках рельсов, скрывался из виду. Мария едва не заплакала от досады. Постояв на перроне, она через вокзал вышла на площадь. Светило солнце, но Мария этого не замечала. Волновало какое-то предчувствие, беспокойство.

Вернувшись домой, убедилась — обыска у нее не было, и успокоилась, отнеся свое смятение на счет сорвавшейся поездки.

Переправив книги к Даниловой, Дмитрий расстался с Людвигом. Теперь можно и к себе.

Первые волнения улеглись, и Лазарев даже подумал: не померещилось ли все Павлу? Дмитрий распахнул дверь и замер. Жандармы! Они рылись в вещах. Холеный, одутловатый ротмистр увидел его, обрадовался, как родному человеку:

— Прошу! Будем знакомы. Ротмистр Терещенко. И живо улыбнулся.

Жандармы усердствовали. На столе высилась стопка книг.

— Литературу недозволенную почитываем, социализм проповедуем? — Ротмистр положил руку на стопку. — Мы вас давненько дожидаемся, с самого утра. Устали и, признайтесь, проголодались. А где ваш товарищ? Не поранились, прыгая с поезда? Может, ответите, куда путь держали, не на сходку ли?

Ротмистр показал тетрадь Павла, полистал:

— Мда-а, крамолой попахивает. Не поясните? Лазарев промолчал.

— Не желаете? Воля ваша. Ай-яй, дети почтенных родителей в революцию играют. Против своего же дворянского сословия выступают. Сты-ыдно!

Дмитрий слушал плохо. Удалось ли Точисскому сообщить о провале товарищам? Самое лучшее, если бы Павел скрылся из Петербурга. Уехал бы в Москву или еще куда…

Дмитрий хотел встать, но ротмистр знаком велел сидеть.

— Не суетитесь, господин Лазарев, не суетитесь. Спешить вам некуда, обыск закончен, — и иронически усмехнулся. — Вы лучше скажите, где ваш друг, господин Точисский? Может, он отказался покинуть поезд? Однако, смею вас заверить, ему не избежать ареста. Явится на квартиру, а мы его здесь поджидаем, и трах-бах, пряменько в тюрьму, в камеру-с.

Везти в Петербург согласился хозяин избы. Они расселись в больших дровнях, устланных сеном, ехали долго. Переговаривались тихо, чтобы мужик не слышал.

Когда Точисский появился в избе, весь запорошенный снегом, усталый и встревоженный, всем стало ясно: провал. Совещались коротко, условились связь поддерживать через Данилову и Аркадакскую, если те вне подозрений.

— Друзья, пришло время испытаний для нашего «Товарищества», но, что бы ни случилось, нам необходимо сохранить кружки рабочих. Они будущее российской социал-демократии. Кружки должны работать, если даже арестуют центральную группу. Мы многого достигли, главное — подготовили пропагандистов из рабочих, опытных социал-демократов, и они продолжат начатое нами, — сказал перед отъездом Павел, понимая, что трудно предсказать, когда придется вот так собраться и придется ли.

Темнело. Лошадка трусила по плохо накатанной дороге, и дровни резали снег широкими полозьями. Он шуршал, поскрипывал. Иногда кто-нибудь из молодых людей, насквозь продрогнув, выпрыгивал, бежал рядом.

Ночной Петербург открылся издалека огнями.

— Как развозить велите? — спросил покладистый возница.

Ответил за всех Павел:

— При въезде в город остановите, нам в разные места. Мужик хлестнул лошадку веревочными вожжами.

Дровни дернулись, покатились быстрее. Вот и предместье, первые домики столицы, фабрично-заводская окраина, Проехали еще немного. Точисский тронул крестьянина за рукав тулупа;

— Здесь!

Оставили дровни, поблагодарили нелюбопытного, на их счастье, мужика, сбились кучно, прощаясь.

Точисский с Шелгуновым большую часть дороги шли вместе. Когда надо было расходиться, Василий предложил:

— Переночуй у меня, Варфоломеич, утро вечера мудренее.

— Нет, не могу в неведении. Я должен знать, удалось ли Дмитрию и Людвигу переправить литературу. Если охранка не обнаружит недозволенных книг, ей будет трудно без вещественных доказательств завести дело о пропаганде социализма.

— Э-э, Варфоломеич, ежели жандармы уцепятся, церемониться не станут, такая уж у них должность собачья.

— А я, Василий, на легкую жизнь и не рассчитывал…

— Верно говоришь, Варфоломеич, у охранки свое дело, а у нас свое и за нами будущее.

Крепко пожав руки, расстались.

Путь далекий, и мысли далеко уводят: кто уцелеет, кого заберут, выдержат ли те, кто окажется в охранке, как перенесут тюрьмы и ссылки, останутся ли революционерами, не свернут ли с пути?

У дома Точисский остановился, поднял голову, Окно в их квартире светилось. Обрадовался: значит, Дмитрий дома. Постучал. Дверь распахнулась, и Павел оказался лицом к лицу с жандармами.