Новый год начался событием, не прошедшим незамеченно для официальной России. В Орехово-Зуеве с помощью солдат, полиции и жандармерии удалось подавить стачку ткачей на фабрике Морозова.

Были и раньше стачки на других фабриках и заводах России, но чтобы сразу тысячи выступили! Пришлось арестовать шестьсот мастеровых, тридцать три из них, признанных руководителями, отдать под суд.

Министр внутренних дел граф Дмитрий Андреевич Толстой лично докладывал Александру Третьему о причинах беспорядков, умышленно опустив часть из них. Однако министр не мог не отметить, что на фабрике только за два года пять раз снижалась заработная плата, а штрафы составили четверть от каждого заработанного рубля. Граф посмел также обратить внимание государя на то, что подобное встречается не только у Морозова, а события в Орехово-Зуеве могут зародить у фабричных пролетариев чувство собственной силы.

Последние слова министра внутренних дел вызвали неудовольствие его императорского величества.

После морозной зимы Петербург долго не мог согреться. Весна наступила промозглая, с ночными заморозками, ветрами с Невы, пронизывающими, сырыми.

Но тепло все-таки подступало, начали распускаться деревья, нежно зазеленело в Александровском саду. За чугунной оградой тонким ковром пробивалась первая трава. Ожили аллеи. Вечерами здесь становилось людно. Солдаты музыкальной команды усердствовали, военный оркестр играл марши и вальсы. В саду допоздна гуляла публика. Собирались здесь студенты и курсистки, обменивались новостями, шептались, вели какие-то разговоры. Иногда появлялся в саду Павел, чаще с Лазаревым.

В тот вечер он пришел один. Заложив руки за спину, побродил по аллеям, мимо мраморных статуй. Остановился у помоста, где сияли медью трубы оркестра. У музыкантов наступил перерыв, и они отдыхали. Насладившись весенним воздухом, видом нарядной толпы, Павел уже намеревался покинуть сад, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Огляделся, но никого не заметил, все лица незнакомые. Хотя нет, кажется, вон тот, в тужурке. Присмотрелся. Неужели Богомазов? Тот самый Иван Богомазов, который появлялся в их екатеринбургском доме, его приводил к Точисским Евгений Лебеденко!

Ссыльный народоволец Лебеденко работал в те годы в екатеринбургской газете и познакомился с отцом Павла, полковником Варфоломеем Францевичем. Видимо, Точисский-старший и пригласил Лебеденко в гости. С той поры Евгений и Богомазов не раз навещали их, вели долгие и интересные разговоры, и зачастую в гостиной разгорались жаркие политические споры. У ксендза Станислава серые глаза делались холодными, и он покидал комнату, а Павел — ему тогда исполнилось шестнадцать лет — слушал все с нескрываемым любопытством; это вам не разговоры о карьере и чинах, о доходах и приданом. Отец, Варфоломей Францевич, незлобно поругивал возмутителей спокойствия, доказывая, что все это бесплодные мечты, что самодержавие вечно и непоколебимо.

Урания Августовна, мать Павла, неизменно принимала сторону Лебеденко и Богомазова, на что полковник посмеивался:

— Французы, известно, веселая нация, а наша Урания к тому же якобинского корня…

То, о чем говорили Богомазов и Лебеденко, будоражило Павла. Народничество… Социализм… Крестьянская община… Фабрично-заводской пролетариат…

Запомнилось, как однажды отец спросил:

— Страшно, поди, когда тебя в тюрьму ведут?

— Как вам ответить, Варфоломей Францевич, — улыбнулся печально Лебеденко, — не то слово! Горько, когда на долгие годы от борьбы отрывают. Для меня равнодушие мужика страшнее. Придешь в деревню, начинаешь с ними о революции говорить, а у них в глазах пустота, а то и хуже, озлобление. Бывает, вяжут, властям выдают. — Лебеденко кивнул на Богомазова: — Вон Иван о крестьянском социализме речь ведет, а я в крестьянскую революционность и в общину крестьянскую веру потерял.

— Ренегатство, — прервал товарища Богомазов.

— Поживем — поглядим, — философски изрек Лебеденко. — В одном убежден: самодержавие — корень зла в России. Просвещенная Европа давно живет по иным канонам, а у нас со времен Рюрика привыкли к идолам, все надеются плохого царя заменить хорошим, мужицким.

— Как я вас понимаю, — сказала Урания Августовна, — вы против царя и желали бы для России европейского пути?

В разговор снова вмешался Богомазов:

— Сегодня мы не можем отрицать фабрично-заводского развития России, но у нее, как и прежде, самобытный путь развития,

Лебеденко поморщился. Урания Августовна попросила:

— Поясните, пожалуйста.

Богомазов театральным жестом руки откинул назад длинные волосы:

— Через сельскую общину, любезная Урания Августовна. Крестьянин своим общинным землепользованием готовит себя к социализму. Фабричный же трудится за копейку. Дай ему на гривенник больше, и он уймется. На этом его революционность закончится.

— Вы, Евгений, говорили о равнодушии мужика, дескать, идете в народ, а народ от вас отворачивается, — вставил полковник. — А вы, господин Богомазов, отрицаете революционность фабричного. Выходит, что народ к вашим идеям равнодушен.

Лебеденко горячился:

— Уважаемый Варфоломей Францевич, но мы-то понимаем, что надо что-то делать, надо жить для людей, для этого народа. Совесть-то куда деть? Да и сколько можно жить рабски, покорно? А равнодушие крестьянина имеет свое объяснение. Мужику веками вбивали в голову, что царская власть божественного происхождения.

— Вашей ненависти к государю можно отдать должное. Сколько покушений народовольцы на него организуют, да бог миловал.

— Не бог — господин случай! — сказал Иван.

— Пусть будет по-вашему. Однако что даст убийство царя? Разве нет наследника?

Богомазов откинулся на спинку стула:

— Вам, Варфоломей Францевич, далеки наши идеи. Убийство царя — исходная точка революции. Мы страстные противники царского строя, царизм — наш враг. Хотя вам, полковник, это может быть непонятно.

Отец нахмурился. Лебеденко прервал товарища:

— Мы уважаем вас, Варфоломей Францевич, и в вашем доме находим людей честных и добрых.

Полковник промолчал, Урания Августовна принялась накрывать на стол.

Никогда прежде Павел не задумывался, почему отец и мать привечали политических ссыльных? Желание ли скрасить однообразие провинциальной жизни двигало ими либо еще что?

Правда, полковник царской службы не опасался водить знакомство со ссыльными потому, что за Уральским хребтом нравы были иными, нежели в центральных губерниях России. Гостеприимство и сочувствие к «политическим» в восточной глухомани воспринималось как вполне нормальное явление, а весьма возможно, как признак хорошего тона, нечто напоминающее моду.

Павлу нравился Лебеденко, случалось, они ходили вместе на охоту.

Однажды, набродившись по лесным чащобам, они с Евгением расположились в низине у реки, развели Костер, и, как водится, завязался доверительный разговор. В лесу тихо. Иногда вскрикнет птица или треснет обломившаяся ветка.

— Вы правы, Павел, мы живем в пору исканий, — задумчиво говорил Лебеденко. — Ищем пути спасения России. То, что она нуждается в хирургическом вмешательстве, понимает старая и молодая Россия. Отмена крепостного права тоже врачевание. Но врачевание, предпринятое самодержавием. Из него ровно ничего не получилось, наоборот, болезнь усугубилась. — Помешал прутиком в огне, помолчал. Потом продолжил: — Переживаем время исканий и мы, народники. Одни потянулись к «Народной воле», к террору, другие — к «Черному переделу».

Достав из портсигара папиросу, закурил.

— Преклоняюсь перед подвижниками, ходившими с революционной проповедью в народ, от села к селу, от избы к избе, — снова начал Лебеденко. — Благоговею перед народовольцами, обнажившими оружие против тиранов… Говорю так, Павел, а сердцем чую: не та сила революцию совершит, не та.

— А какая же? Евгений пожал плечами:

— Сказал бы, коли знал. Может, даже фабрично-заводские пролетарии, как утверждают марксисты. Хотя как сказать, Павел, рабочий класс в России малочисленный. Взять ваш Екатеринбург, всякие мастерские заводами да фабриками именуют. Хотя местные пролетарии хозяйский гнет испытывают не меньший, чем на крупных предприятиях… Но революционности у рабочего люда не отнимешь. Читали ли вы речь рабочего Петра Алексеева на суде? Любопытно! Непременно дам.

Взяв топорик, срубил ветку, начал ладить рогатины.

— Принесите воды, Павел.

Подхватив чайник, Точисский сбегал к реке, Евгений подвесил его над костром, сказал:

— Побалуемся чайком. — И вернулся к прерванному разговору: — Я о рабочей сознательности сейчас подумал. Да, да, не удивляйтесь, как видите, народоволец — о рабочей сознательности. Убеждаюсь: сознательности-то у рабочего человека гораздо больше, чем у мужика… Послушайте моего совета, Павел, не задерживайтесь в Екатеринбурге, год-другой, и уезжайте в столицу. В Санкт-Петербург, в гущу революционной жизни. И еще мой вам совет: не поддавайтесь первому порыву, какой бы он ни был, пусть даже прекрасным покажется. Разберитесь, где верная дорога, и уже тогда становитесь на нее, не сворачивайте…

Сейчас Точисский смотрел на Богомазова. Тот подходил к нему, протягивал руку.

— Здравствуете, Павел, не ожидал встретить вас. Точисский обрадовался:

— Давно ли вы из Екатеринбурга?

— И месяца нет. Перед отъездом собирался побывать у ваших родителей, да не выдалось свободной минуты. А Лебеденко в Тобольск сослан. Кто-то донес — литературу недозволенную хранил. — Взяв Павла за локоть, повел к выходу. — Не потеряли интереса к революции?

— В каком смысле?

— Ну-ну-ну, не конспирируйте, я ведь помню вашу гимназическую тягу к революционным идеям.

— Мне думается, это преувеличение.

— Скромничаете. А я, грешным делом, собирался пригласить вас завтра на товарищескую встречу послушать кое-кого. Один из бывших народовольцев переметнулся к марксистам и теперь обрушился на нас с нападками. Так как?

— Ну что ж, — сдержанно согласился Точисский.

— В таком случае жду завтра в восемь вечера на Литейном мосту.

На следующий день, вернувшись из мастерских, Павел умылся, перекусил наспех и отправился на встречу с Богомазовым.

Иван дожидался его. Смеркалось. Солнце коснулось краем Невского залива. На Литейном было оживленно.

Богомазов выглядел уставшим и вялым. Молча прошли часть пути, Павел немного волновался: что-то принесет ему сегодняшний вечер?

Вошли в добротный, солидный подъезд и поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Богомазов потянул за шнур звонка. Дверь открыла молоденькая горничная.

В прихожей на стульях небрежный ворох пальто и студенческих шинелей.

Квартира просторная, богатая. Полы коврами устланы, на стенах картины в массивных золоченых рамах.

Богомазов поймал взгляд Точисского, заметил:

— Отец нашего товарища — известный адвокат, его квартира.

В гостиной расположились студенты в форменных двубортных тужурках, гимназисты старших классов, курсистки. Шумно, говорили о чем-то, доказывали друг другу.

Богомазов уселся на подоконник, а Павел остановился у стены. На него не обратили внимания, зато появление Ивана встретили одобрительными приветствиями. Видно, здесь он пользовался особенным вниманием.

Наклонившись к чубатому студенту, Богомазов спросил:

— О чем речь, друзья?

К нему повернулась стройная розовощекая курсистка с тугой косой через плечо.

— Вы ведь слышали о новой книге Плеханова? Кинув первую бомбу в нас, своих бывших товарищей, — я иначе не расцениваю книгу Плеханова «Социализм и политическая борьба», — он швырнул в народников вторую бомбу. Вот полюбопытствуйте. «Наши разногласия», — и протянула Ивану книгу. — Непременно прочитайте. Это разногласия между группой «Освобождение труда» и нами, народниками.

Точисский взял у Богомазова книжку, полистал. В Петербурге он уже слышал имя Георгия Плеханова, однако прочитать его работу «Социализм и политическая борьба» не удалось.

— Свой характер Жорж показал еще в «Черном переделе», — заметил студент в пенсне. — Плехановскую группу в Женеве рассматривают как рождение российской социал-демократии.

— Я слышал, социал-демократию проповедуют и здесь, — подал голос юноша, стоявший рядом с Точисским. — Вы что-нибудь о Димитре Благоеве знаете? Этот болгарин, обучаясь в Петербургском университете, занялся пропагандой социал-демократических идей в рабочих кружках. Говорят, полиция имеет сведения о деятельности благоевцев.

— Мда-а, — протянул Богомазов, — порвал с народничеством Плеханов, переметнулся к марксизму. А жаль, талантище. Но с характером, себя любит, эгоцентризм развит до крайности.

— Друзья, друзья, а ведь какие зажигательные речи говорил Жорж на студенческих сходках… Их и сегодня вспоминают те, кто слушал Плеханова, — заметил студент в пенсне, и на худых болезненных щеках его заалел румянец.

— Прекратите, Сивцов, — оборвал юношу чубатый студент. — Ваш Плеханов плюет в народовольцев. И это тогда, когда Вера Фигнер и другие товарищи проявили такое мужество на суде.

Обстановка в гостиной накалялась, все говорили громко, горячились. Студент в пенсне, призывая к вниманию, захлопал в ладоши:

— Надо дать бой плехановской группе, Как там она называется?

— «Освобождение труда». Чубатый студент бросил категорично:

— Надо действовать, друзья, действовать! Точисский повернулся к нему:

— Как вы себе представляете эти самые действия? Студент посмотрел на него холодно и насмешливо:

— Так и не понимаете? Динамит — вот действие. А разговаривать в кружках с фабрично-заводскими — бездействие. Первое — удел народовольцев, второе — марксистов.

Павел пожал плечами.

— Теория Маркса для России неприемлема, — вмешался в спор Богомазов. — Маркс хорош для Европы.

— Плеханов — марксист! — снова раздался голос курсистки с косой.

— И что же? — поднял брови Павел. — Разве Плеханов выступает в защиту царя? Нет! Он подверг ваш метод борьбы с самодержавием критике, отстаивает марксизм и пропагандирует его.

— Защищаете? — накинулись на Точисского сразу несколько человек. — Что значит подвергать критике теорию народничества? Если так, то когда же Плеханов был искренен, прежде или теперь?

— Отступничество в революции осуждается, — бросил чубатый студент. — Он плюет в нас, бывших товарищей!

— Но тут не отступничество, а коренное изменение во взглядах, продиктованное жизнью, — вставил Павел.

Молчавший до того Богомазов сказал:

— Плеханов со своей группой «Освобождение труда» толкает русского мужика под фабричный маховик.

— Жорж не революционер, он — предатель! — вскочила курсистка. — Вспомните слова Иисуса Христа на тайной вечере. Еще трижды не прокричит петух — . и один из вас предаст меня. Георгий Плеханов выступил в роли библейского Иуды. А Аксельрод, Дейч, Игнатов? Мне стыдно за Веру Засулич! Как скоро они забыли кровь, пролитую товарищами. Нет, мы гордимся памятью казненных за дело революционной России! Надо стрелять в царя, его министров, губернаторов, генералов. Чем больше мы убьем душителей народа, тем ближе будет час революции! Так что вы уж молчите со своей защитой Плеханова.

Павел провел пятерней по волосам и негромко, чуть глуховато сказал:

— Нет, я не смолчу. Плеханов прав, наступает пора социал-демократии и в России. Радоваться надо такому явлению, а вы бой марксистам объявляете. Вам за это государь император благодарность объявит.

— Молоды, почтеннейший, — заговорил пожилой народоволец с бородой старообрядца. — Надо чтить жертвы, понесенные в революции нашей партией.

— Да разве есть такой революционер, который бы не преклонялся перед памятью казненных? — заволновался Точисский. — Гибли прекрасные борцы, а цари как восседали на троне, так и поныне восседают. Идея должна опираться на реальную силу, а ею будет рабочее сословие. Вспомните стачку ореховозуевцев.

— Морозовскую? — рассмеялся чубатый студент. — У нее один конец, как и крестьянским восстаниям.

— Не отрицаю, подавили, но какая организованность! А если по всему государству российскому поднимутся разом пролетарии, представляете? Прочитайте «Манифест Коммунистической партии».

— Читали и имеем свое суждение! Курсистка метнула на Павла сердитый взгляд.

— Почему вы здесь, если вас не устраивает наша идея?

— Могу уйти.

— Извольте, мы вздохнем облегченно!

Точисский резко повернулся, не прощаясь, покинул гостиную. Уже по дороге вспомнил: книгу-то «Наши разногласия» он впопыхах так и не отдал Богомазову, несет с собой. Рассмеялся. Ну да она им, народовольцам, не нужна. Небось выбросят в гневе.

А дома, положив книгу на стол, сказал Лазареву:

— На собрании народовольцев побывал. Как видишь, не без пользы. Там, Дмитрий, говорили о Благоеве. Будто он организовал среди петербургских рабочих кружки и едет пропаганду идей социализма. Мы должны с ним ознакомиться и, если он примет нашу помощь, работать ним.

— А как ты его отыщешь?

— Говорили, будто он студент университета.

С того дня минуло больше недели. О стычке с народовольцами Павел вспоминал с улыбкой. Пожалуй, еще немного — и вытолкали бы взашей. Наверное, после его ухода Богомазову тоже досталось: зачем, дескать, привел марксиста?

Иван появился в воскресный день, когда Точисский и Лазарев обедали. Пригласили к столу. Иван скинул пиджак, повесил на спинку стула. Усаживаясь, глянул на Павла насмешливо.

— Книжечку-то унесли.

— Без умысла. Ваши-то не отличаются гостеприимством.

— Вы тоже хороши. Петух задиристый. Видели, народ на Плеханова обозлен, а вы масла в огонь подлили. Однако книжечку вам дарю. Могу отдать и «Социализм и политическая борьба». Мне она ни к чему. — Иван повернулся, вытащил из внутреннего кармана пиджака книжку, протянул Точисскому. — Вы мне понравились, умеете драться. Поэтому и пришел сегодня к вам. Знаете, о чем я подумал в тот день? Драться нам надо вместе против общего врага, самодержавия, а не между собой. Ведь мы, члены группы народовольцев, не признаем, как и марксисты, существующий строй и решительно выступаем против него.

— Да, вы правы, Иван, цель у нас одна, но средства борьбы разные. У вас, народовольцев, благородные порывы, но метод, которым вы хотите преобразовать Россию, неприемлем. Разве поражения вам это еще не доказали?

Богомазов нахмурился, широкие брови сошлись на переносице:

— Так что же вы собираетесь делать? Вести политическую пропаганду среди питерских рабочих? Но я сомневаюсь, что наладите ее. Вас ждут поражения.

— Что вы хотите сказать?

— Разве вам ничего не известно о Благоеве? Полиция напала на след организации, а сам Благоев арестован.

Лицо Точисского сделалось суровым, он поднялся:

— Когда?

— Точно не знаю… Но сведения об аресте верные. Не исключайте, Павел, нашего метода. Повторяю: перед нами один враг — царь.

— Спорить не стану, но к террору ни сам не склонюсь, ни рабочих призывать не буду.

Богомазов отодвинул чашку.

— Народники! Слово-то какое, полновесное, торжественное. Слышите: народники! — подняв палец, посмотрел на Точисского и Лазарева. — За нами народ, масса. А кто. стоит за спиной социал-демократов, марксистов? Малая толика населения России, работный люд, мастеровщина, испорченный городом деревенский мужик. Фабрично-заводской уклад во вред России. Что характерно для политической жизни российского капитализма? Деспотизм, бесправие, мракобесие.

— Согласен, — подхватил Точисский. — Добавьте безземельного мужика, наводнившего город, и разный бродячий люд. Россия голодающая и безграмотная. Но при капитализме растет рабочий класс. Процесс этот связан с ростом промышленности. Вот вы изволили выразиться — рабочих малая толика. Однако только в Питере их до двухсот тысяч. Вон какая силища!

— Нет! — Иван решительно затряс головой. — Рано или поздно бомба героя-террориста всколыхнет всю крестьянскую Россию. Помните в «Колоколе»: к топору зовите Русь?! Вы, Павел, отказываетесь призывать рабочего к террору, но я верю — он к нему склонится.

— Значит, намерены идти к фабрично-заводскому сословию за подмогой?

— Не отрицаю. Точисский рассмеялся:

— Будем драться с вами, а пролетариев народовольцам не отдадим. И на «Колокол» не ссылайтесь, Иван, не то время. Надо считаться с реальностью. Вам ведь знакомы слова из «Манифеста Коммунистической партии» о том, что пролетариям в революции терять нечего, кроме своих цепей, приобретут же они весь мир.

— Марксизм применим к европейской действительности, но не к российской.

— Повторяетесь.

— Да, и буду повторять: мужик прошел школу социализма в сельской общине. Она веками приучала его к коллективизму. А где получить подобное обучение пролетарию? В трактире?

В разговор вмешался молчавший до того Лазарев:

— Крайности, Богомазов. Долг интеллигента подготовить фабрично-заводской люд к восприятию социалистических идей в рабочих кружках самообразования.

— Знакомые речи, — усмехнулся Богомазов. — У вас это называется бороться за единство пролетариата. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Позвольте спросить, сколько столетий вы будете ждать этого единения?

— Хотите знать, Иван? — Павел подался вперед, положил на стол локти. — Недолго. Может быть, наше поколение уже увидит, как рабочий класс социально обновит землю, создаст общество, где не будет ни царя, ни фабриканта, тогда и мужик получит освобождение.

— Это по Марксу? — снова усмехнулся Богомазов.

— Я не причисляю себя к глубоким знатокам марксизма, но надеюсь, что именно по Марксу, — сказал Точисский.

— У России свой самобытный путь, — снова завел Богомазов.

Разговор начинал тяготить Павла. Битый час все об одном.

Он не успел возразить — заговорил Лазарев, который во время спора с интересом глядел то на одного, то на другого.

— Да бросьте, вы и деревни толком не знаете.

— Ах, простите, запамятовал, вы, Дмитрий, имеете знакомство с селом и русским мужиком через родственничков. Ведь ваш дядюшка поместьем владеет изрядным, не так ли?

— Совершенно верно, я насмотрелся на деревенскую жизнь в отрочестве в поместье дяди. — Лазарев не принял иронического тона. — Ваши же товарищи, Иван, деревню знают по кратковременным вояжам. Откуда им понять, увидеть, что деревня давным-давно неоднородная. Кто деревню в кулаке держит? Крестьянин с крепким хозяйством. А община самодержавию — для удобства выколачивать подати. Повидал я, как община на сходе подати распределяла: всем поровну — и богатею и бедняку.

— Стыдно, Лазарев, на мужике вся Русь держится. Мужик Россию кормит и еще хлеб Европе продает, а вы о деревне с издевкой. И коли существуют сильные мужики, которые фабрично-заводскому люду свою продукцию продают, то этому мужику в ноги поклонимся. Было бы их поболе на Руси. Такие мужики корнями в землю вросли, они основа общины. Крестьянская община — наша гордость, основа России, ее прошлого, настоящего, ее будущего.

— Ну, договорились, — поднял брови Павел, — до сильного мужика. Тот ровно клещ впился в безземельного, безлошадного крестьянина. И гнет мужичок-бедняк хребет на поле у мироеда. Кредо народников — сильный мужик. Ему служат, его защищают. Социализм ли это, позвольте вас спросить? Нет, здесь никаким социализмом не пахнет.

Богомазов резко отодвинул стул.

— Нет, господа, вы не созрели для революции. И в суждениях опрометчивы. Настанет время, будете сожалеть, скажу больше — каяться в своих действиях. Идя к вам, я еще не терял надежды убедить вас. Печально. Премного благодарен за теплый прием. — Раскланялся полушутливо.

Когда за Богомазовым закрылась дверь, Павел вслед ему проговорил:

— Как сказано в священном писании: не ведают, что творят.

И долго молчал. Потом сказал с горечью:

— Значит, арестовали Димитра Благоева. Только-только начали зарождаться рабочие кружки, а по пим уже ударила полиция. — Встал, походил по комнате и, остановившись перед Лазаревым, произнес в раздумье: — А что, Дмитрий, мне одна мысль богомазовская пришлась по душе. Я имею в виду политическую пропаганду среди питерских рабочих. Принимаем? Создадим кружки самообразования, будем воспитывать в них социал-демократов. Но надо, чтобы наша пропаганда доходила до рабочих. А то будем рассказывать им о прибавочной стоимости, сыпать Марксом, а рабочему непонятно. Надо на примерах их жизни растолковывать, как российский капиталист угнетает пролетариев.

Министр внутренних дел граф Дмитрий Андреевич Толстой, седой, властный, изменив на сей раз своим привычкам, изволил чуть понежиться в широкой кровати под голубым атласным балдахином. Но, вспомнив, что пригласил на девять шефа корпуса жандармов, резко позвонил в серебряный колокольчик.

Лакей, годами не моложе самого Дмитрия Андреевича, помог облачиться в мундир, после чего граф важно проследовал в домашний кабинет.

На столе пачка писем и газет. Но граф к письмам даже не притронулся. Их он оставлял на вечер, знал — в них прошения.

Вошел щеголь-адъютант, Доложил о прибытии директора департамента полиции.

— Проси! — Толстой поднялся, двинулся навстречу Дурново.

— Рад, рад видеть вас, уважаемый Петр Николаевич! — Министр широким жестом указал на кресло, сам уселся напротив. — Итак, наш разговор, вероятно, о Благоеве?

Дурново согласно кивнул.

— Вы правы, граф. Именно по этому поводу позволил себе вас побеспокоить.

Накануне охранное отделение обнаружило преступную организацию, занимающуюся пропагандой социал-демократических идей среди петербургских мастеровых. Однако главный виновник, инициатор создания группы — студент Петербургского университета Димитр Благоев оказался болгарским подданным, и департамент полиции уведомил об этом министра внутренних дел.

— Я внимательно ознакомился с вашим сообщением, Петр Николаевич, — снова заговорил Толстой, — и считаю: вы совершенно правы. Этого мерзавца в каторгу бы, в каторгу. Однако, учитывая его национальное происхождение, ограничились, как вам известно, высылкой за пределы Российской империи. Пускай им займется болгарская полиция.

— Граф, — с почтением выслушав министра, заметил директор департамента полиции, — искореняя социал-демократическую заразу у нас в стране, нам надлежит помнить, что она угрожает нам и за ее пределами: в Женеве — плехановская группа «Освобождение труда».

Адъютант внес поднос с кофейником и двумя чашечками саксонского фарфора, разлил кофе. В кабинете повеяло ароматом. Министр, сделав глоток, сказал:

— Но, Петр Николаевич, есть ваш департамент, и вы располагаете многочисленной заграничной агентурой. Слава богу, Россия имеет хороший полицейский аппарат.

Наслаждаясь кофе, он блаженно прикрыл глаза.

— Если речь зашла об агентуре, граф, то, пользуясь случаем, хочу заручиться вашей поддержкой.

— В чем она? — поднял веки Дмитрий Андреевич.

— В просьбе к его императорскому величеству о расширении сыскного аппарата.

— Хм, понимаю, понимаю. Думаю, государь вас поддержит при скудости наших нынешних финансов. Сейчас, когда удалось напасть на след преступного сообщества, убежден — самое время для вашей просьбы.

Толстой взял со стола бумагу, протянул Дурново:

— Здесь, уважаемый Петр Николаевич, предписание о ведении дела других членов группы вашим ведомством. Кому намерены передать следствие?

— Вероятно, ротмистру Терещенко. Предполагаю пустить его по социалистам.

— Специализация, Петр Николаевич, узкая специализация, — губы министра дрогнули в усмешке.

— Имею опасение, граф, что со временем нам потребуется немало таких следователей.

Знакомство вышло совершенно случайное. Оба в одно время оказались в трактире, на Литейном, сели за один стол. Час поздний, однако в трактире людно. Чадили свечи, махорочный дым плавал под самым потолком. То и дело хлопала дверь, впуская и выпуская народ. Компания извозчиков шумела о конях, сене, овсе. У стойки бранился с трактирщиком пьяный верзила. Баба в сбившемся платке, слезно причитая, тащила к выходу обвисшего кулем мужика в лаптях и расстегнутом армяке.

Сосед Павла, высокий рабочий со скуластым лицом и крупными мозолистыми руками, хлебая щи, заметил с огорчением:

— Вот она, Россия, пей — веселись, пробудился — прослезись.

Разговорились. Соседа Павла по столу звали Нилом. Был он значительно старше Точисского и работал на «Арсенале».

— Мы, Васильевы, отродясь петербуржцы, — с гордостью подчеркнул Нил. — Отец тоже арсенальцем был. Ты говоришь — из Екатеринбурга? Не слыхал.

— Город за Уральским хребтом. А в столицу приехал недавно, устроился на завод Берда.

— В Екатеринбурге почему не остался?

— Захотелось настоящей заводской жизни испытать.

— Настоящее мастерство у станка, а не на подсобке.

— Вы правы, — согласился Точисский.

— А велик город ваш, есть ли какие заводы?

— Из государственных — фабрики гранильная да механическая, на ней машины для золотых приисков делают. А кожевенные, свечной и водочный хозяевам принадлежат. Рабочих на них не более полтысячи насчитывается.

— Они, поди, каждый своим хозяйством живут?

— Водится такое, спайка слабая, друг за друга не постоят.

— Откуда спайке взяться? Думаешь, здесь она? Как же, на мастера с оглядкой смотрят. Своя рубаха ближе к телу. Когда невмоготу станет, вроде взбунтуют, раскипятятся, кажись, горы своротят. Но все порознь. Мастер на контору укажет, и хвосты поджали. Возьми хоть наших арсенальцев. В формовочном мастер, истый котяра, до девок охочий, одну поедом ел за то, что от него нос воротила. В прошлом месяце довел до белого каления: с лопатой на него кинулась. Ее с завода вышвырнули, формовочный шум поднял, а по остальным цехам отмолчались. Поостыли, и все прежним чередом… — Помолчал, хмурясь, потом спросил: — Ты что же, в подсобниках так и намерен ходить? Нет, брат, тебе рабочим ремеслом овладеть надо.

Павел кивнул головой:

— Сам того же мнения. Намерен в училище поступить…

— Ремесленное? Это хорошо, имея профессию, и работу отыскать полегче.

Трактир покинули вместе. Шли набережной канала, связывающего Адмиралтейство с лесными складами. У Манежа Павел остановился. Пологая лестница. Мраморные скульптуры Диоскуров.

— Диво дивное, какие руки надобно иметь, чтобы сотворить такое чудо? — восхищенно проговорил Нил. — Того и гляди — кони вырвут поводья.

— Это, Нил, итальянский мастер Паоло Трискорни высек. Близнецы Диоскуры, братья Елены, из-за которой разгорелась Троянская война… — Помолчав, Точисский спросил: — А вы знаете, Нил, что в декабре двадцать пятого года на Сенатскую площадь вышли восставшие полки? Их вывели офицеры с намерением отменить крепостное право и провозгласить конституцию. Россия, по их мысли, должна была получить управление, подобно Французской республике. — Павел воодушевился, чувствуя в собеседнике благодарного слушателя. — Знаете такое стихотворение?

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье…

Пушкин, Александр Сергеевич. Из его послания на каторгу ссыльным декабристам.

— Тебя бы к арсенальцам, вот бы послушали, а то дикарь дикарем, не то что грамоте, иные букв не знают.

— Не откажусь, если пригласите.

— По всему видать — ты, Павел, в гимназиях обучался, из интеллигентов, меня на «вы» величаешь, а тебе бы с нашим братом попроще, как равный с равным. Чтоб рабочий за барина тебя не принимал, с доверием к тебе. Ты ведь с трудовым сословием говорить намерен. Ко мне заходи по свободе, рад буду. Запомни адресок. По воскресным дням я завсегда дома.

И, уже отойдя, вдруг повернулся, окликнул:

— С ремесленным ты правильно сообразил, польза непременная.

До Нарвской заставы Точисский добирался на конке. Народу ехало не так много.

Воскресный день выдался тихий, хмурый. Над куполами церквей кричало воронье, на папертях теснились нищие и юродивые.

Лошади бежали весело, конка легко катила по рельсам. На перекрестках кондуктор названивал в колокольчик, покрикивал на зазевавшихся прохожих.

Обгоняя конку, на рысях проскакал разъезд драгун. Бравые молодцы один к одному, на подбор.

Потянулся фабрично-заводской Петербург с рабочими казармами и хибарами, зловонными улицами и кабаками, ночлежками и притонами.

Конка остановилась. Конец пути. Павел без труда отыскал приземистый, с двумя оконцами домик. Через чистое стекло виднелась на подоконнике герань.

Павла встретила жена Нила, круглолицая, с ямочками на румяных щеках. Подавая стул, ладонью обмахнула сиденье.

— Нил скоро придет, в булочную пошел.

Из-за двери, что вела в другую комнату, высунулись две кудрявые головы. На Павла глянули любопытные глаза. Мать прикрикнула на мальчишек:

— Марш гулять! — И улыбнулась добро: — Погодка. Но смирные. Завтра в деревню к родным повезу. Там в хозяйстве от них подмога. Коровенку пасти, да и сами, может, молочка попьют, все сытней, чем здесь.

На столе книга.

— Кто читает?

— Нил. Он к книгам шибко пристрастился. Воротился Васильев. Увидав Точисского, обрадовался:

— Держи хлеб, Варвара. Стол накрывай, гостя потчевать будем.

Сидели втроем. Варвара наливала в рюмки из граненого лафитничка, закусывали хрустящими груздями. Нил довольными глазами указал на жену:

— Она у меня мастерица.

Варвара, смущаясь, отмахнулась и встала из-за стола.

Вскоре ее голос послышался со двора.

— Видать, к соседке отправилась, — заметил Нил. — Муж той в мастерских на железной дороге работал, под поезд попал. Насмерть.

Павел щурился, последнее время снова начали побаливать глаза. Васильев, бесспорно, нравился ему, серьезный, вдумчивый. Спросил, кивнув на книгу:

— Графа Льва Толстого читаешь?

— Справедливо пишет.

— Любишь читать?

— Умные — да, однако книга на книгу не приходится, в одних сказка, а за другие в тюрьмах гноят.

— Верно. Тебе какие по душе?

Нил посмотрел на Точисского внимательно: с виду прост парень, а вишь какие вопросы кидает! Ответил неопределенно:

— Сказками сыт по горло,

— Где книги берешь?

— На Александровском базаре. Там, ежели порыться, всякую найти можно.

И снова общие, ничего не значащие разговоры. В трактире Нил показался Точисскому проще, открытей, а теперь таится, видать, приглядывается, кого в дом ввел.

Точисский с вопросами все ближе и ближе подступает: как арсенальцы живут и сильно ли мастера душат рабочего, есть ли у Васильева хорошие друзья и среди них грамотные?

Нил посмотрел на Павла несколько удивленно. Сказал:

— Товарищи есть, а чтоб грамоте? Откуда ей, грамоте, взяться? Так, со пня на колоду бекают.

Тут Точисский и спроси в упор:

— А что, если организовать кружок, самообразованием заняться, книги читать?

— Не знаю, что и ответить. Думаю, ежели заинтересуются, ходить будут.

— Ты посоветуйся с заводскими. Будем по воскресным дням собираться.

— Хочу заранее предостеречь, Варфоломеич, если к цареубийству будешь рабочего клонить, тут я тебе не помощник. Ухлопали царя, а у него наследник, и он на трон тут как тут: здрасьте, я ваш государь-батюшка.

— Нет, Нил, я тебе обещаю — к народничеству склонять не буду.

— Интере-есно, — протянул Нил.

— Что же тебе интересным кажется?

— Как ты вот, умный человек, на жизнь смотришь. Значит, так и будет во веки веков в России самодержец?

— Не-ет, такому не бывать. Наступит конец народному терпенью, обновится российская земля.

— Кто изменит жизнь-то?

— Сам народ. Рабочие.

— Гм, — неопределенно хмыкнул Васильев.

— Да, Нил, это так. Когда пролетариат поймет, в чем его сила, он свернет горы. Ты о социал-демократах что-нибудь знаешь? О программе их слышал? Она «Манифестом» называется. Говоришь, ваши арсенальцы грамотой едва-едва владеют. Не беда, дай срок. Ты вон книги читаешь, и они научатся, лишь бы интерес к самообразованию имели.

— Значит, пролетарий — сила? Это, пожалуй, верно. Когда мы сообща, нам сам черт не страшен. Но скажи вот что: допустим, начнем мы жизнь изменять, а мужика деревенского, куда его подевать?

— А он революцию от рабочего сословия примет. Нил крутанул головой, и не поймешь, одобрил ли он Точисского или нет.

Павел засиделся у Васильевых допоздна. Когда возвращался, будочники, хотя ночь и светлая, зажигали фонари. Бледно-розовые огни светильников вспыхивали на улицах.

Училище на Выборгской стороне, поблизости от «Арсенала», посещало около сотни ремесленников. Все в возрасте, иным за тридцать перевалило. Обучение платное: были группы токарей, слесарей, столяров, изучали чертежное дело. Теория чередовалась с практикой в мастерских училища.

В ремесленное Павел и Дмитрий ездили на конке. У «Арсенала» конечная станция.

Жили Точисский и Лазарев коммуною, складывались наперед, тратились экономно. У Павла никогда денег не водилось, из дому не присылали: поступил против воли отца — живи как знаешь, а вот Дмитрию отец раз-два присылал, и тогда они, позвав с собой Веру и Марию, отправлялись в кондитерскую Вольфа, пили кофе с пирожными, потом бродили по Английской набережной.

Здесь был второй Петербург, Петербург знати, Петербург особняков и чугунных ажурных решеток, брусчатых мостовых и богатых ресторанов. Петербург, где не было темных, разбитых подворотен, зловония помоек и выгребных ям…

На церковный праздник преподобного Сергия Радонежского в училище разразился скандал. Один из учащихся покончил с собою. Стало известно: в гибели его был повинен старший мастер.

Ремесленники взбунтовались. Собрались в мастерских на митинг. Взбирались на верстак, говорили гневные речи. Дмитрий заметил — Павел нервничает, то расстегнет пуговицу черной косоворотки, то снова застегнет. Наконец пробился вперед, легко вскочив на верстак, взмахнул рукой:

— Друзья, здесь нужны не разговоры, мы должны письменно потребовать увольнения старшего мастера.

— Господа, господа, Точисский прав, мы не можем смириться, директор обязан удовлетворить наши требования!

И снова заговорил Павел. Голос у него негромкий, но ясный.

— Пусть администрация знает — либо мы, либо старший мастер! Нас не удовлетворят полумеры.

Точисскому поручили передать письмо.

— Кого еще в делегацию? — спросил черноглазый крепыш из слесарей.

— Тебя, Луковцев!

Их принял инспектор училища. Седые бакенбарды, крупный мясистый нос, через стекла очков в железной оправе смотрели холодные глаза.

— Нуте-с, господа, ваше поведение попахивает дурно. Павел решительно протянул лист бумаги:

— Господин инспектор, мы полагаем, дурно пахнет поведение старшего мастера. Он повинен в смерти нашего товарища, и мы ожидаем его увольнения.

— Нехорошо-с, молодые люди. Павел переглянулся с Луковцевым.

— Господин инспектор, просим не забывать, мы ведь в училище и платим за обучение в кассу. Пока не получим положительного ответа, к занятиям не приступим. Мы решительно против старшего мастера.

— Хорошо, вы получите ответ сегодня. Не смею вас задерживать.

С требованием ремесленников инспектор отправился на квартиру к директору училища. Советовались долго, наконец решили — резонанс будет неприятным, предай дело огласке. Надо уступить.

Ремесленники торжествовали.

— Наглядный урок преподан, — говорил Точисский Лазареву, — наглядный! Отныне многие поймут: сила не в одиночке, а в коллективе.

Собрались в воскресный день у Васильевых. Пришли товарищи Нила Кондрат Голов, белобрысый стеснительный парень, невысокий щупловатый Егор Климанов и кряжистый, медлительный Иван Тимофеев, корабел с Балтийского. Варвара выставила круглобокий медный самовар, сварила картошку в мундире, нарезала селедки. За столом потекла непринужденная беседа.

Дмитрий удивлялся умению Точисского легко сходиться с людьми, втягивать в откровенный разговор.

Рабочие жаловались на произвол мастеров, обсчеты и штрафы. Сетовали на кровопийцу-лавочника. С виду добр, улыбочки, шуточки, ну, ровно свой брат. В долг товар отпустит, а в получку втридорога сдерет. Еще и припишет, чего не брал…

— Вчерашний день мастер Василия Хромого уволил. Так, ни за что, придрался.

— Васька этому зверю поперек горла давно стоит, — поддакнул Кондрат Голов. — Все оттого, что не молчит, А Василий — токарь, какого по всему Петербургу поискать.

— Слыхал, — Иван Тимофеев повернулся к Точисскому. — Где справедливость, чуть что — и уже на улице, ищи места.

— Жизнь наша — копейка, — почесал затылок Климанов. — Отстоишь за станком часов четырнадцать за восемь-девять рубликов в месяц и кашляешь кровью. Но не пикни, слова сказать не смей.

— А все оттого, что нет среди рабочих единства. А когда будут сообща, тогда их не сломят. — И Точисский рассказал о случае в ремесленном училище.

— Ежели друг за дружку, дело верное, — согласился Тимофеев. — Да у нас как-то больше привыкли врозь тянуть.

— Мне это известно, — сказал Павел. — Чтобы почувствовать свою силу, рабочие должны быть сознательными, образованными, понимать, за что бороться.

— А поймут ли? — засомневался Кондрат Голов. Егор Климанов горько усмехнулся.

— Ты ему говори, а он либо в кабак, либо в церковь.

— Да, русский мужик веками горе и нужду в вине топил. Его в темноте держали, — вмешался в разговор Лазарев. — Царю и фабриканту не грамотный рабочий нужен, а покорный. Темного и забитого легче в страхе и повиновении держать.

— А когда рабочему человеку гимназии кончать-то? Рады бы в рай, да грехи не пущают. Оно что кому на роду написано, батя мой говаривал.

— Нет, Кондрат, — вмешался Павел, — чтобы стать грамотным, необязательно в гимназии обучаться. Вот здесь собрались мы и будем считать, что в этом нашем кружке мы и займемся самообразованием. Познакомимся и с экономическим учением.

— Куда хватил, — недоверчиво протянул Егор Климанов.

— Не надо сомневаться. У рабочего человека голова не слабее, чем у фабриканта и заводчика. Настанет время — рабочие и государством сумеют управлять.

— Сказа-ал!

— А вот послушайте! — И Точисский рассказал им о Парижской коммуне, о том, как сражались на баррикадах коммунары и почему коммуна погибла. — Придет время — и мы прочитаем книгу Карла Маркса «Гражданская война во Франции». Вы узнаете, что, взяв власть, пролетарий должен непременно сломать буржуазный государственный аппарат управления и создать рабочий аппарат. Пролетариат России придет к этому, когда свергнет самодержавие и провозгласит рабочее государство…

— Гляжу я на тебя, Варфоломеич, — сказал Тимофеев, — поразительный ты человек. Годами не взял, а голова варит, дай бог. И так понятно все раскладываешь. Одним словом, начинаешь верить тебе…

К началу осени кружок на «Арсенале» посещало более десяти рабочих. Засиживались допоздна, прочитали «Манифест Коммунистической партии» и «Наши разногласия». Спорили о самобытности развития России, долго не могли понять, почему марксисты ругают народников, если они борются против царя. Ведь и те и другие против самодержавия!

В кружке царил дух товарищества, атмосфера непринужденности, дружбы.

Однажды, когда расходились с очередного занятия, Тимофеев задержал Павла:

— Заглянем ко мне, Варфоломеич.

Жил Иван поблизости от Васильева, в приземистой бревенчатой избе, потемневшей от непогоды и времени. Едва Тимофеев открыл дверь, как навстречу ринулась толпа ребятишек. Иван заметил со смешком:

— Не пугайся, Варфоломеич, трое моих, остальные братневы. — И, склонившись над сундуком, достал две газеты. — Погляди, может, заинтересуешься.

— «Рабочий»! — удивился Точисский. — Это же благоевская газета.

— Видишь, Варфоломеич, как Димитра арестовали, решил я их сберечь.

— Вы знали Благоева?

— Он у нас на Балтийском кружок организовал…

В тот вечер Точисский прочитал статьи Благоева «Чего недостает рабочему народу?» и «Чего добиваться рабочему народу?». Павел удовлетворенно заметил, что его желание политически просвещать рабочих совпадает с тем, что делала группа Благоева. Воспитывать сознательных борцов за свое освобождение. Да, да, именно сознательных, для них борьба против самодержавия должна стать целью жизни.

Во втором номере газеты внимание Точисского привлекла статья Плеханова «Современные задачи русских рабочих (Письмо к петербургским рабочим кружкам)». Задача социал-демократов, как писал Плеханов, — создать с помощью революционной интеллигенции из разрозненных подпольных кружков социал-демократическую рабочую партию…

Что у Нила собираются мастеровые и обучаются грамоте, а еще почитывают недозволенную литературу, Василию Шелгунову шепнул Климанов.

Звал Егор и Василия:

— Приходи, ребята хорошие, без глупостей. Никаких рюмок. Лектор у нас отменный, объясняет понятней понятного. И не из студентов, свой брат, рабочий, хотя и в гимназиях обучался.

Загорелся Шелгунов, однако сразу не пошел, все часа свободного не выдавалось. Отличался Василий упорством завидным, сам, своим умом грамоту одолел и писал хотя и с ошибками, но, коли требовалось какую бумагу нацарапать, помощи ни у кого не просил.

Егор Климанов при новой встрече снова свое:

— Недавно читали «Манифест Коммунистической партии», всем книгам книга.

На вопрос Василия, о чем же она, только и сказал:

— О пролетариях, как они власть у буржуев отнимут и господствовать будут.

«Видать, стоит сходить», — подумал Шелгунов.

Год назад побывал Василий в кружке на Александровском заводе. Лектор Герасимов, из благоевцев, рассказывал все больше по-научному, словами мудреными, Шелгунову непонятными. Переспрашивать Василий постеснялся. А когда Благоева арестовали, и Герасимов исчез.

— Полиция и до вашего кружка доберется, — заметил Шелгунов Климанову. — Пронюхают.

Егор присвистнул:

— Волков бояться — в лес не ходить. Покуда фараоны прознают, о чем мы в кружке речи ведем, мы многому научимся.

— Я ведь так просто сказал, не подумай, что боюсь. И, коли вы по воскресным дням собираетесь, приду в следующий раз непременно.

Привел Климанов новичка, представил:

— Вот, Павел Варфоломеевич, товарищ хороший, Шелгунов Василий.

Был Шелгунов роста невысокого, но крепкий, с упрямым, твердым подбородком. Его пытливые глаза цепко прощупали Точисского: лектор с виду ничем не примечателен, молод. Однако промолчал. Павел повел обычные расспросы, где работает, что да как.

— Нынче на судостроительном, а раньше в переплетной мастерской. Там и благоевский кружок посещал.

Павел обрадовался:

— Значит, из благоевских? Прекрасно! Не знаете, сохранились ли где кружки?

— Всего-то два-три раза и был на занятиях, — ответил Шелгунов, — по слышал — на медеплавильном вроде бы.

— На «Атласе»? — спросил Павел.

— Чего не знаю, того не знаю.

— Не поможете свести меня с товарищами?

— Отчего же?

После занятий Павел вышел вместе с Шелгуновым. Сгущались сумерки. На Невской заставе светили редкие газовые фонари без колпачков накаливания. Не то что на Невском. Павел и Василий шагали по дощатому тротуару, мимо приземистых, невзрачных домишек. Прохожие встречались редко.

— Я книжку любопытную читал — «Положение рабочего класса в России», — сказал Шелгунов. — Худо живет наш брат мастеровой.

— Да уж куда хуже! По пятнадцать-шестнадцать часов у станка простаивает, в холодных бараках спит вповалку, в грязи, за труд платят гроши, и молчи, иначе на твое место очередь из тех, кто из деревни в город на заработки подался.

— Во Франции, — снова сказал Шелгунов, — у рабочих свои профессиональные союзы. Они отстаивают интересы пролетариата.

Точисский кивнул.

— А в России, — продолжал Василий, — рабочие никаких прав не имеют. Наш пропагандист-благоевец рассказывал об английских экономистах Адаме Смите и Давиде Рикардо.

Павел посмотрел на Шелгунова.

— В свое время я читал эти труды. Но знаете, Василий, не Адама Смита и Давида Рикардо надо изучать русскому рабочему, а Маркса. Слышали про такую книгу — «Капитал»? Она и на русском языке издана. Ох, трудная книга, зато ради рабочего человека написана.

Случалось, они захаживали на квартиру к Точисскому. Явятся, посидят, поделятся новостями и, попив чаю, получив какую-нибудь книгу, уйдут.

Для самостоятельного чтения Павел подбирал книжки, учитывая подготовленность каждого слушателя. Голову и Егорову больше рассказы Толстого или стихи Некрасова, а такие, как Шелгунов и Васильев, те попросили перечитать «Манифест» и «Гражданскую войну во Франции».

Сказали как бы невзначай:

— Товарищи кое-какие любопытствуют, надежные товарищи.

Проводив гостей, Павел довольный заметил Лазареву:

— Кажется, приходит время расширять кружок либо новые организовывать…

В день, когда стало известно о принятии правительством закона о штрафах, они, Шелгунов, Тимофеев, Климанов и Васильев, явились к Точисскому в поздний час, радостные, возбужденные. Не успев расположиться, приступили к Точисскому с вопросами:

— Что делается, Павел Варфоломеич, а? Вишь, но стали дожидаться воскресного дня, решили прямо к тебе.

— Вот и дельно, молодцы, что пришли, — Павел потер руки от удовольствия. — Пока Дмитрий чай вскипятит и перекусить приготовит, мы с вами «закон» и обсудим.

— Сколько живу, а такого не помню, — сказал Егор.

— Неудивительно, — кивнул Точисский. — Я вам рассказывал о крестьянских восстаниях, о целых мужицких войнах… Бывало, пол-России на помещиков поднималось. А заканчивалось чем? Порками и виселицами. Но вот, друзья, — голос у Павла зазвенел, глаза сверкали, — начал борьбу рабочий класс. Сначала робко, потом осмелел. А когда поднялся дружно, с конкретными требованиями, царь испугался. Да, друзья, я не оговорился, царь испугался. Закон о штрафах — это не от жалости к нам, пролетариям. Это уступка под нажимом. Морозовские ткачи преподали наглядный урок не только самодержавию, по и нам. Они убедительно доказали, чего стоит рабочий класс, если он действует организованно и не отступает перед угрозами.

И тут все заговорили.

— Ореховозуевцы начали, а нам, питерским, продолжать.

— Не только питерским, а и москвичам.

— Россия велика, и повсюду наш брат пролетарий.

Лазарев поставил на стол пыхтящий самовар, чашки, насыпал в блюдечко колотый сахар и весело объявил:

— Сегодня наш пролетарский праздник. Даже не верится, на какую уступку пошел царь…

Все шумно расселись.

— Представляем, — рассмеялся Шелгунов. — Не единожды посылал проклятья на нашу голову. С потрохами бы сожрал.

Тимофеев хохотнул:

— Тебя, мосластого, не сожрешь.

— Мной подавится, — довольно согласился Василий.

— Да, друзья, — сказал Павел. — Это наша победа. Победа пролетариата. Пусть малая, но она первая, и в этом ее ценность. Знаете, как-то вышел у меня спор с одним народником. Вот тут, за этим столом. Народник, в спорах поднаторевший, все прижимал меня, на лопатки пытался положить, рабочему классу никогда-де не видать победы. Попадись он мне теперь, — Павел погрозил пальцем, — уж я бы его одним этим «законом» припер к стенке…

Точисский пересек Марсово поле, остановился у Невы в ожидании Лазарева. На той стороне грозно темнели стены Петропавловской крепости. Стрелой тянулся в небо шпиль. Позолоченная кровля играла на солнце. Высоко, в бескрайней голубизне плыли белесые облака. Как давно был уютный родительский дом, детство. Как далеко он ушел из той жизни.

Припомнился последний разговор с дядей — ксендзом Станиславом. Брат отца никогда не отличался многословием и редко баловал племянника особым вниманием.

Но перед самый отъездом он усадил Павла в кресло напротив, спросил:

— Ты твердо решил покинуть дом?

— Да, дядя.

Скрестив руки на груди, Станислав пожевал топкими губами:

— Это очень серьезный шаг, мальчик мой, и тебе будет нелегко, когда окажешься вдали от родителей. Хочу предостеречь, будь осторожен в выборе пути. Время ныне смутное, молодые люди увлекаются революционными идеями. Идеи пьянят, играют на тщеславии человека. Есть бог и вера, мальчик мой. Всевышний один судия человеку. Для господа все равны, царь ли, нищий ли с сумой. Бог сотворил мир, и только он, всевышний, вправе преобразить его. Безумная храбрость молодых людей страшит меня. Ты спросишь, к чему веду я разговор? Молю всевышнего, чтоб вера в господа нашего вечно жила в твоем сердце и спасла от дурного увлечения…

Дядя, дядя! Павел не вступил с ним в пререкания, по хотел огорчать перед прощанием. Но разве мог он разделять взгляды ксендза? Может ли честная, горячая молодость взирать равнодушно на горе народное?

— О чем думы? — неожиданно раздался голос Дмитрия.

Точисский вздрогнул, повернулся:

— Припомнил напутствие дяди, ксендза. Велел держаться подальше от революционеров.

— Небось говорил: «Всякая власть от бога»? Знакомо, от отца слышал.

Шли вдоль Невы, переговаривались. На Сенатской площади у памятника Петру задержались.

— Всякий раз, когда здесь бываю, не могу не представлять… Вот так, в каре строились полки… Каховский… Бестужев… Рылеев…

— А оттуда Каховский стрелял в Милорадовича, — указал Лазарев и продекламировал:

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

— Замечательные стихи. — И Точисский повторил: — «Россия вспрянет ото сна…» Друг мой Дмитрий, как иногда радостно чувствовать себя приобщенным к такому большому делу!

Помолчали, проникшись своим братством, общностью. Лазарев чему-то улыбнулся. Павел вопросительно поднял брови:

— Я подумал, не воспользоваться ли нам каникулами в училище да не махнуть ли на лоно природы, в село, к моему дядюшке. Всего на недельку. Места те поглядишь. Красотища! Ярмарка собирается!.. Не хуже, чем в Сорочинцах…