Октябрь 1884 года.

Павлу Точисскому было двадцать, когда поезд Москва — Санкт-Петербург вез его в столицу Российской империи.

Выстукивали колеса на стыках, зеленый вагон третьего класса, набитый людом разного низкого звания, кряхтел и стонал, как старый больной человек.

Павла довольно тесно прижали к окну старик в латаном, отдающем овчиной кожухе и две молчаливые старухи. Скамью напротив занимали краснощекий приказчик, кокетливая девица и чиновник в потертой до блеска шинели.

Усатый кондуктор задул фонарь над тамбурной дверью, и блеклый рассвет заглянул в вагон. Народ ожил, задвигался. Заплакал ребенок, кто-то выругался, закричала баба.

Приказчик сладко дремал, зажав в руке «Правительственный вестник». Вчера, ухаживая за девицей, он читал ей эту газету и девица умилялась: в Гатчине собственный его величества конвой, состоящий из лейб-гвардии первой кубанской и второй терской казачьих сотен, праздновал свой юбилей, и государь император изволил пить за здоровье конвойцев.

Точисский заметил с усмешкой:

— О да, конвойцы должны быть здоровы.

Приказчик глянул на худощавого молодого человека в очках и с бородкой: нигилист, известное дело, нигилист. Вон сколько расплодилось их на Руси. Чиновник кашлянул недовольно. Однако молодой человек отвернулся к окну.

Колеса вагона продолжали выстукивать: «нет, нет». А Точисскому хотелось упрямо твердить в ответ: «да, да», как когда-то, надумав бросить учебу в гимназии, он твердил своим товарищам, отговаривавшим его.

Темно-русый, кареглазый, Павел смотрел, как за стеклом, исхлестанным частыми дождями и обдуваемым ветрами, убегали поселки и деревни, поля и луга, будки путевых обходчиков, вокзальные постройки с дежурными и жандармами, базарчиками и мужиками с подводами.

Подняв воротник полупальто, Точисский поежился от холода в стылом вагоне. Осень выдалась злая, слякотная. Ненастная погода сопровождала Павла от самого Урала. Редкие дни без дождя. Уныло и грустно.

Вчерашним полднем на станции Малая Вишера увидел Точисский, как грузили в зарешеченные товарняки этап заключенных, и вспомнилась ему тюрьма неподалеку от родительского дома у рощи, караульные вышки острога и глухие, обитые полосами железа ворота. По дороге к тюрьме часто тянулись серые арестантские колонны, и Павел на всю жизнь запомнил окрики стражников, звон кандалов и песню:

Динь-бом… динь-бом…

Слышен звон кандальный…

Совсем недавно, и месяца не минуло, как Точисский покинул Екатеринбург, где родился и прожил два десятка лет. Воспоминания перенесли его в ту пору, когда они, гимназисты, — Точисский, Паша Бирюков и Поленов — организовали кружок и, собираясь у Бирюкова, читали Червышевского и Добролюбова, народническую литературу. В те времена они преклонялись перед террористами, которые мечтали бомбой и пистолетом переустроить общество на социалистической основе.

Нелегальные книги и сама жизнь заставили Точисского задуматься, засомневаться в справедливости окружающей действительности…

В гимназическом кружке он познакомился с произведениями Адама Смита и Прудона, Лассаля и Томаса Мора. «Утопия» особенно поразила его своими идеями социализма и равенства.

Как-то Бирюков принес книгу, тоненькую, напечатанную на серой бумаге. Называлась она «Манифест Коммунистической партии».

Книгу прочитали не отрываясь. Она поразила молодых людей своей ясностью и логичностью. «Манифест» побуждал дать иную оценку народническому движению. «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов», — говорилось в «Манифесте Коммунистической партии».

О классовой борьбе писали и раньше. Однако мысль Маркса и Энгельса о том, что классовая борьба рабочих приведет к свержению господства буржуа и власть возьмет в руки пролетариат, потрясла Точисского. Пролетариат — «могильщик» буржуазного строя. «Оружие, которым буржуазия ниспровергла феодализм, направляется теперь против самой буржуазии. Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, — современных рабочих, пролетариев».

Развитие капитализма и рабочее движение. Отныне Павел не сомневался: России не избежать капиталистического пути и цель, которую выдвинули авторы «Манифеста», — «формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти» — могла стать смыслом всей его жизни.

Коротышка Поленов кипятился, доказывал: «Россия не Европа, и новая Россия народится не скоро, а путь ей расчистят террористы-герои».

Когда Точисский заявил, что намерен покинуть гимназию, Бирюков и Поленов приняли это за шутку. Но Павел твердо заявил:

«Да, да, мой уход — дело решенное. Я поверил в силу пролетариата и хочу стать пролетарием. Буду презирать себя, если отступлю от задуманного… Я не боюсь сделать этого шага, порву с прежней жизнью, начну новую».

«Нет, нет, нет!» — стучали колеса уже не так уверенно: поезд Москва — Санкт-Петербург тащился пригородами столицы. Уплывали заводские постройки, высокие кирпичные трубы, рабочие бараки… Пассажиры засуетились, принялись собирать узлы, корзины…

Выйдя на перрон, Павел чуть помедлил, осмотрелся и, перехватив из руки в руку кожаный баул, начал выбираться на привокзальную площадь.

Город навалился на него людской сутолокой, серой громадой домов, разноголосыми выкриками бойких лихачей, расположившихся под березами с пожелтевшей листвой.

— Домчим? — окликнул Точисского шустрый малый, и, едва Павел уселся на сафьяновые подушки, пристроив у ног баул, поплыли особняки Невского, витрины роскошных магазинов и булочных. Проносились лакированные экипажи, фаэтоны, скакали верховые.

Прямой и открытый Невский проспект с первой встречи ошеломил Точисского зеркалами магазинов, огромными окнами ресторанов, архитектурной строгостью и красотой строений, чугунными решетками оград, поразил богатством нарядов публики: дамы и мужчины в меховых шубах, кое-кто в форменных шинелях департаментов и министерств с ярко начищенными пуговицами. Редко когда промелькнет в толпе прохожих мастеровой в рабочей одежде, видать, случаем завернул на Невский.

Лихач катил быстро, весело покрикивал. Проспект вывел к Аничкову мосту с неистово вздыбившимися клодтовскими конями, сдерживаемыми бронзовыми юношами, к Фонтанке и горбатым мостам. И снова застучали копыта по мостовой.

Миновали Казанский собор с полукольцом бесчисленных колонн. Кружило воронье над куполом, на паперти толпились нищие и калеки. Сыро и промозгло. А впереди по Невскому, как стрела, упиралась в затянутое тучами небо золотая адмиралтейская игла.

Но вот здания будто расступились, дав простор Дворцовой площади. Зимний в лепке карнизов и скульптур, с чугунными кружевными воротами; Александрийский столп, воспетый поэтом, а напротив темная арка Главного штаба с «Колесницей Победы», запряженной шестеркой лихих коней. Через Неву — Дворцовый мост, стрелка Васильевского острова, серая стена Петропавловской крепости и шпиль…

Нева набегала волнами на гранитные берега, покачивались корабли, стоявшие на якорях.

Въехали на мост, и липкий ветер ударил в лицо. Павел сдвинул кунью шапку низко на лоб, прищурился. Сидевший вполоборота на облучке лихач прокричал:

— Злится матушка, морозы чует! — И кивнул на реку.

Точисский промолчал, подумав: «Дома, за Уралом, холоднее, однако не так сыро, как здесь. Наверное, дыхание моря».

Коляску покачивало на рессорах.

Потянулись мастерские ремесленников, торговые лавки, домишки мастерового люда. Иногда за глухими заборами прятались купеческие особняки.

Эта сторона Петербурга напомнила Павлу Екатеринбург, Екатеринбург казенных палат и ремесленных слобод, гимназий и магазинов, пакгаузов и церквей, кабаков и полицейских участков…

В конце лета Мария Точисская перебралась в столицу и поступила на Бестужевские курсы. Невысокая, хрупкая с виду, она на самом деле отличалась завидным здоровьем, «Сибирью закаленная», — шутила улыбчивая Мария.

О скором приезде брата ее известила мать, однако, когда именно, ее сообщила,

В этот воскресный день с самого утра Марию не покидало радостное предчувствие. И оно ее не обмануло: брат ввалился в комнату, заросший за долгий путь, пропахший дорогой. Пока умывался и приводил себя в порядок, она, разрумянившаяся, бегала от стола на кухню, то и дело тормоша Павла вопросами. Ее интересовали все екатеринбургские новости.

И потом, когда он ел, она, по-старушечьи подперев щеку ладошкой и изогнув тонкую бровь, не сводила с брата глаз.

— Ты, Павлуша, весь в маму. Даже щуришься, как она.

Точисский улыбнулся:

— А у тебя глаза отцовские, серые. Ух, в какой ярости он был, когда я бросил гимназию.

— Как мама, как дядя Станислав?

И слушала брата внимательно, мысленно уносясь в родной дом, такой дорогой и желанный. Она почувствовала это особенно остро за те полгода, что провела в Петербурге.

— А какие новости в столице? Я в дороге и газет не читал. — Павел улыбнулся, вспомнив приказчика в вагоне с его «Правительственным вестником».

— Ты слышал, на прошлой неделе в военно-окружном суде закончилось дело четырнадцати народовольцев. Среди них — Вера Фигнер. Первоначальный приговор — смертную казнь — заменили пожизненной каторгой.

— Мужество обреченных, иначе действия народовольцев не назовешь, — мрачно сказал Павел.

— Уж не винишь ли ты их? — удивленно вскинула брови Мария.

— Нет конечно! — Павел даже вскочил. — Как ты могла подумать? Преклоняюсь перед их смелостью и во всех этих царских приговорах вижу единственное намерение — запугать, сломить тех, кто выступает против самодержавия. Помнишь, Мария, екатеринбургскую тюрьму, сколько политических перебывало в ней, а смирились ли, замолчали?

— Возмужал ты, Павлуша.

— Я усвоил наконец, за кем сила.

Мария вопросительно посмотрела на брата.

— Не за народниками. Тем более террористами. Рабочее сословие — вот за кем будущее.

— Да, да, — покачала головой Мария, — конечно, ты ведь только о рабочих и говоришь и заводской жизни успел попробовать…

— Если заводом можно назвать нижнетагильские мастерские, где нет настоящего пролетариата, полукрестьяне, полумастеровые.

Мария спросила:

— Не жалеешь? Может, по-иному надо строить свою судьбу? Прислушаться к голосу отца.

Точисский решительно покрутил головой:

— С прошлым порвал раз и навсегда. Я стыжусь мира, в котором провел детство и юность, ибо все, что ел и пил, добыто не своими руками.

— Боже, как ты говоришь: «стыжусь»… — Мария тронула его щеку. — Бородой зарос. А в моем представлении ты еще гимназист, мальчишка. Помню тебя всегда с книгой. Поди, все с запрещенными?

— От такой литературы, сестрица, и на жизнь иначе смотреть начал…

К вечеру Мария отвела брата на квартиру в переулке со смешным названием: «Дунькин».

Комната маленькая, однако хозяйка держала в ней двух жильцов. «Покуда второй квартирант еще не сыскался», — сказала ему владелица дома.

Переступив порог, Павел осмотрелся. Комната темная, полуподвальная, оконце под самым потолком, вдоль стен две кровати, посреди комнаты крытый несвежей скатертью стол, два стула. В сенях тазик и бадейка. Из сеней дверь в комнату хозяйки, торговки битой птицей, оттого в квартире пахло пером и сыростью.

Проводив сестру, Точисский снял шинель и фуражку, повесил на гвоздь. Ну вот. Он в Петербурге. Впереди новая жизнь. Но встреча с Марией расшевелила в нем совсем недавнее прошлое…

Далеко-далеко за Уральскими горами, что разделяют Европу и Азию, в глухих лесах запрятался город Екатеринбург, город его детства и юности, где Павел знал каждую улицу в липах, каждый дом в густых зарослях. Где жил друг Петька Дроздов, по прозвищу Дрозд. Мальчишками по воскресным дням они ловили на Исети рыбу, купались, ходили в лес за грибами.

У Дрозда детство кончилось быстро, и отдали его в обучение к жестянщику. Здесь, в мастерской, работали и два старших брата Петьки.

Иногда, возвращаясь из гимназии, Павел делал крюк, чтобы проведать товарища. Но у Петьки ни минуты свободной, кивнет Павлу и снова стучит киянкой, громыхает железом.

На праздники, когда Точисский бывал у Дроздовых в их старенькой покосившейся избенке, его усаживали за сбитый из сосновых досок стол, и на выскобленной добела столешнице появлялись картошка в мундире, селедка, щедро посыпанная кругляшами лука, соленые грибы и ломти ржаного хлеба.

Дружная семья Дроздовых за едой держалась чинно, говорили мало, на Павла смотрели как на равного. Лишь однажды за обедом он услышал от старшего Дроздова слова, обидевшие его, Точисского, но позже он понял: прав отец Петьки.

— Вы, барчук хороший, в нашей жизни мало чего смыслите, — сказал старший Дроздов. — Ваше дело утречком ранец-шанец за спину и в гимназию, а Петруха, дружок ваш, спозаранку хребет над верстаком гнет. И он не то в гимназию, грамоте как след не обучен. Хлеб ест в поте лица своего.

Припомнился и тот нелегкий разговор с отцом. Для Варфоломея Францевича он означал конец радужным мечтам о будущем сына.

Первым начал отец, когда они с Павлом остались вдвоем в гостиной.

— Ты оканчиваешь гимназию и нора подумать о продолжении учебы, — сказал отец. — Я хочу видеть тебя инженером. Надо готовиться к поступлению в Технологический.

Павел промолчал. Варфоломей Францевич нахмурился:

— Разве ты не согласен?

Павел мучительно думал, как ответить отцу, с чего начать? Как объяснить, что его влечет иной путь, что он давно уже не может жить так, как они, Точисские? Поймет ли отец, как ему стыдно, что семья Петьки ютится в завалюхе, живет впроголодь.

— Скажи, отец, — заговорил наконец Павел, — ты никогда не спрашивал у себя, отчего Петька Дроздов и его братья грамоте не обучены, а другие в университет поступают?

Откинувшись на спинку дивана, старший Точисский строго посмотрел на сына:

— Запомни, пока существует мир, были, есть и будут имущие и неимущие. Воздай же хвалу всевышнему, что родился имущим.

— Неужели ты считаешь это справедливым?

— Если такое сотворено господом нашим, значит, да, — тихо, но голосом, не приемлющим возражений, сказал незаметно вошедший в гостиную ксендз Станислав, родной брат Варфоломея Францевича, приехавший из Житомира погостить к близким.

— Прошу, брат, присутствовать при неприятном разговоре отца с сыном, — вставил Варфоломей Францевич. — Меня не касается, отчего Дроздов и иже с ним лишены возможности приобрести образование, а вот кем будет мой сын, мне знать нелишне.

— Но, отец…

— Я не желаю слышать твоего «но».

В разговор вмешался ксендз Станислав.

— Позволь, брат, спросить Павла, как он намерен распорядиться своей судьбой.

Отец передернул плечами.

— Я буду зарабатывать на хлеб своими руками, и тогда никто не назовет меня барчуком, барином, — с вызовом произнес Павел.

— Павел Точисский — мастеровой? — отец засмеялся. — Отдаешь отчет своим словам?

— Да! И труд рабочего не считаю зазорным. Мое решение никто не изменит, отец. Даже ты.

— Подумай, сын мой, — укоризненно прервал Павла дядя-ксендз. — Ты выступаешь против воли родителя. Бедный мальчик, ты под влиянием нигилистических веяний. Помнишь библейское: «…погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну». Не поступаешь ли ты по подобию?

— Он не насмотрелся на тех нигилистов, которых гонят этапами, — сказал отец. — Они заканчивают жизнь в тюрьмах и ссылках. И ты еще горько пожалеешь о своем решении.

Не проронив больше ни слова, отец покинул гостиную.

…Вспомнилось и то время, когда, расставшись с гимназией, устроился в обучение к слесарю в нижнетагильские мастерские, именуемые заводом.

Слесарь, мужик с хитринкой, себе на уме, обучать не спешил, все больше держал Павла на посылках. Разговаривал редко, с издевочкой:

— Чё, гимназия, это тебе не ранец таскать, не книжечки почитывать.

В мастерских полумрак, стук молотков по металлу, ругань. А в дни получки рабочие тянулись в ближайший трактир.

Жил Павел в казарме, вместе с другими подмастерьями, питались артельно, из одного казана. После Екатеринбурга жизнь в Нижнем Тагиле казалась Павлу каторгой, но он терпел. Когда становилось особенно невмоготу, думал о Петьке Дроздове: он такую жизнь отродясь хлебает. Или взять других подмастерьев… Нет, возврата к прежней, сытой жизни не будет, он, Павел, не согнется, выдержит.

На дощатых нарах вплотную к постели Точисского спал Никита Лопушок, ушастый парнишка. Прослышав, что Павел покинул гимназию и по доброй воле пришел на завод, долго удивлялся:

— Енто от жиру! А може, за какое прегрешение выгнали, признай?

Точисский собрался было обучать подмастерьев грамоте, но Лопушок и его товарищи потешались над ним:

— Ха, чего гимназер удумал! У нас без твоей грамоты роздыха нет!

— Братцы, гимназер на книжной премудрости умом тронулся!

Подмастерья сторонились его, величали нередко барчуком и упорно не хотели признавать своим.

Но Павел настойчиво искал сближения с ними: он работал так же, как они, поздними ночами читал им книжки, пытался раскрыть перед ними жизнь, как сам ее понимал.

Отчужденность медленно отступала. И когда через полгода Точисскому пришлось уволиться из мастерских (от пыли в цехе и постоянной темени начали болеть глаза), подмастерья провожали его с сожалением.

На Васильевском острове и Выборгской стороне, на Нарвской, Московской и Невской заставах небо Санкт-Петербурга подпирали фабрично-заводские трубы. Они гудели властно, будоража рабочие казармы.

Первые недели в столице Павел жил случайным заработком, иногда он пытался писать короткие заметки о жизни рабочих. Случалось, их публиковали.

В поисках работы обивал пороги заводских контор. Мыкался по мелким предприятиям, пока не устроился наконец на завод Верда.

Рабочий день начинался рано, едва небо серело. Народ проходил через заводские ворота, растекался по цехам, включались моторы, запускались станки, и завод сотрясали уханье молота и звонкие стуки. В литейке слепил яркий свет печи. Жидкий огненный металл тягуче лился по желобу в формовки. Скрипели цепи подъемников, грохотали прессовальные машины. Едкий запах гари и окалины лез в нос, мешал дышать.

К концу дня у Павла болела спина, не чувствовалось рук; ладони покрылись крепкими мозолями.

Однажды, проснувшись, Точисский почувствовал: что-то изменилось в его подвальной каморке — было необычно светло, через оконце лился слабый мягкий свет. Догадался: выпал снег. Встал, поеживаясь от холода, оделся торопливо, вышел на улицу. Пушистый снег укрыл землю толстым слоем, лежал на крышах домов, решетках заборов, на ветвях. Он падал легко и плавно крупными снежинками. Мороз забирал.

Подняв воротник, Точисский перешел на противоположную сторону улицы. Народ тянулся цепочкой, след в след, протаптывая тропинку.

Идти Павлу неблизко, однако на конку он денег не тратил. Полтора рубля в месяц — сумма для Павла немалая.

Обычно первая конка обгоняла его где-то на полпути. Лошади рысью тянули по чугунным рельсам открытый вагончик с пассажирами. Кондуктор с кожаной сумкой через плечо позванивал в медный колокольчик.

Конки ходили по Невскому на Васильевский остров, на Выборгскую сторону…

На прошлой неделе хозяйка предупредила — наконец-то сыскала второго жильца: «Не пьет, зелья не курит, человек аккуратный».

Но он не пришел ни в тот день, ни на следующий, а появился субботним вечером. Подвинув свечу к краю стола, Павел читал «Историю Пугачевского бунта». Впервые в Екатеринбурге он брал ее у Поленова еще в гимназии, но и сейчас перечитывал с не меньшим удовольствием.

Кто-то без стука открыл дверь, заплясал огонек свечи, Точисский оторвался от книги, поднял голову. Порог комнаты переступил бородатый мужик в тулупе и мохнатом треухе, надвинутом на глаза. Мужик поставил у ног ящик, скинул рукавицы, осмотрелся и только потом, поздоровавшись, сказал хрипло:

— Тесновато жилье. — И метнул на Павла из-под кустистых бровей зоркий взгляд. — Меня Егорнем кличут, по батюшке Зиновеичем, а тебя как, мил человек?

— Павлом. Павел Варфоломеич Точисский.

— Чудно!

— Отец поляк.

— Инородец, одним словом. Так какая моя постеля будет, мил человек?

Задвинув под кровать ящик, снял тулуп.

— Где работаешь, Павел Варфоломеич?

— На заводе Берда.

— А я на лесной бирже плотничаю. Не женат? Ну-ну… у меня в деревне баба на сносях. Деньжат подкоплю, вернусь, избу поставлю, хозяйством обзаведусь… Ну, спать будем.

Павел закрыл книгу, задул свечу.

По воскресным дням Петербург пробуждался не от фабричных гудков, а от колокольного перезвона. Звонили к заутренней в церквах от Невской лавры до Васильевского острова.

Новый жилец поднялся рано. Долго, основательно умывался. Выдвинув из-под кровати ящик, достал чистую сатиновую рубаху с густым рядом белых пуговиц. Заметив, что Павел открыл глаза, спросил:

— В церковь-то идешь, Варфоломеич?

— Не ходок, Егор Зиновеич.

Тот брови вскинул:

— Живешь не по-христиански.

— Верую, Егор Зиновеич, в святую идею, — усмехнулся Павел. — А чтоб не случилось из-за меня раздора между попами и ксендзами, так лучше ни к тем, ни к другим.

— Богохульствуешь? А от богохульства и до тюрьмы недалече. Бона сколь разных государевых преступников развелось. На помазанника божьего замахиваются. Господи, прости, страшно и помыслить…

Марию Павел застал не одну. За столом чаевничали и оживленно беседовали с сестрой удивительно похожие друг на друга девушка и юноша. Оба смуглые, черноволосые, носы с горбинкой. Юноша был почти ровесник Точисского.

— Знакомься, Павлуша, Верочка Лазарева, моя подруга по курсам, а это ее брат Дмитрий. Хорошо, что ты пришел сегодня. Мы как раз обсуждаем тут кое-что. Митя снял просторную квартиру, не поселиться ли вам вместе…

— Соглашайтесь, Павел, уверен, нам с вами будет неплохо, — подхватил Дмитрий.

— Принимайте приглашение, Павел, — подала голос Вера.

Точисский подвинул стул, сел.

— Ну, коли коммуною, диктую условия. — Прищурился, посмотрел на Лазарева: — Поступаем в ремесленное училище, раз.

— Сразу так категорично? Однако в ваших словах есть смысл. Меня не приняли в этом году в Технологический.

— Бессмысленного времяпрепровождения вам не обещаю, два. Книги любите?

— Они страсть Дмитрия, — оживилась Верочка. — У нас в доме довольно неплохая библиотека. Батюшка выписывал все сочинения.

— Постараюсь познакомить вас, Дмитрий, и с иной литературой, — сказал Точисский.

— Буду рад. Хотя замечу — я читал довольно любопытные книги, принадлежащие перу известных экономистов и философов. — Лазарев на какое-то время помедлил, будто решая, говорить дальше или нет, потом все-таки сказал: — Я даже знаком с «Манифестом Коммунистической партии». Встречалась ли вам эта книга?

Точисский засмеялся:

— Теперь я вдвойне убежден — нам необходимо поселиться вместе.