В середине мая в Женеве вышел первый номер центрального органа партии — газеты «Пролетарий». В нем помещены «Извещение о Третьем съезде Российской социал-демократической рабочей партии», написанное от имени ЦК РСДРП Владимиром Ильичем Лениным, его статья «Третий съезд» и главнейшие резолюции съезда.
Минуя таможни, агенты Центрального органа партии доставили первый транспорт с газетой в Россию.
На заседании Московского комитета Марат, прочитав резолюции, сказал:
— Товарищи, обратите внимание на следующие строки: «Третий съезд РСДРП признает, что задача организовать пролетариат для непосредственной борьбы с самодержавием путем вооруженного восстания является одной из самых главных и неотложных задач партии в настоящий революционный момент».
Подняв глаза, медленно обвел взглядом членов МК, на миг задержался на Точисском.
— Предельно ясная и четкая постановка вопроса, товарищи, — повторил Виргилий.
Московский комитет принял постановление провести в начале июня городскую конференцию большевиков. На конференции Шанцер сказал Точисскому.
— Надо наладить пропаганду среди печатников Москвы. Вы, Павел, имели дело с печатниками, работали в типографиях и скорее найдете с ними общий язык. А поручение весьма важное хотя бы потому, что мы решили создать свою партийную газету. Здесь, в Москве. Это весьма необходимо. Думаем назвать ее «Рабочий». Точисский улыбнулся:
— Благоевское название.
— Да, да, газета должна отвечать требованиям революционного дня. Она уже орган не нарождающейся социал-демократии, а партии рабочего класса, стоящего веред вооруженным восстанием. Так вот, Павел, если вы наладите связь с печатниками, мы получим все, что нам необходимо для газеты. А о вашем предложении о профессиональном союзе техников поговорим на будущем заседании МК.
Работоспособность Шанцера поражала Точисского. Всего несколько месяцев Виргилий в Москве, но за это время успел глубоко вникнуть в жизнь Московской организации. Он с неукротимой энергией выступал на заводах и фабриках, проводил заседания Московского комитета да еще успевал вести адвокатскую практику. Человека с бородой, в очках, с копной волос и в поношенном костюме видели и знали многие рабочие Москвы.
— Как ваши девочки, Павел Варфоломеевич? — Виргилий никогда не забывал спросить о них. — Передайте поклон Александре Леонтьевне.
Шанцера окликнули, и они расстались…
После окончания конференции, на следующий день, Точисский отправился выполнять поручение комитета.
Настроение у него приподнятое, и тому были серьезные основания. Обстановка в Москве складывалась явно и пользу революционного народа. Это замечалось в возросшей сознательности рабочих. Павел мог судить по печатникам. Совсем недавно, бывало, придет в типографию, слушают с опаской, а случалось — и полицией грозились. Точисский не забыл, как при первом посещении «Московских ведомостей», когда он заговорил о решении Третьего съезда Российской социал-демократической рабочей партии и сказал, что рабочие добьются свобод, лишь свергнув самодержавие, угрюмый наборщик грозно пошевелил усами:
— Ты царя не тронь. Чашки бейте, а самовар — он и есть самовар. Не то, — поднял палец, — там бог, а вон порог!
И, указав на дверь вроде бы Точисскому, сам же и ушел.
Рабочие зашумели;
— К хозяину побежал.
— Он завсегда доносами кормится.
— А ты на смуту нас не подбивай.
— Уходи, брат, подобру, а то под руки уведут…
Ныне печатники прозрели, большевистских пропагандистов слушают охотно, с ними соглашаются.
Да, Шанцер прав, он, Точисский, знает печатников. Сейчас, направляясь к ним, уверен: они поддержат решение МК, окажут помощь в создании партийной нелегальной газеты…
Павел радовался и успехам в работе с техниками. Пусть пока это еще не профессиональный союз, о котором он мыслил, а корпорация, объединение, но начало положено, и многие техники поддерживают большевиков. В этом заслуга его, Павла. Точисский неоднократно разъяснял техникам, что в предстоящей революции их место в одном ряду с пролетариатом…
Но Точисский не обольщался, он понимал: среди техников работа только разворачивается, впереди немалые трудности. Несомненно, будут и противники, которым не с руки с большевиками.
Мысленно Павел прикидывал, какую работу среди техников провести в первую очередь. Пожалуй, избрать стачечный комитет, и непременно, чтобы в нем оказались сторонники большевиков… Хорошо было бы наладить выпуск своего журнала…
В рассуждениях с самим собой Точисский даже не заметил, как добрался до типографии Кушнерева…
Подполковник Терещенко стоял перед генералом, начальником московской охранки в светлом устланном ковром кабинете. За спиной хозяина кабинета во весь рост портрет его императорского величества в форме полковника. Генерал хмурился, поминутно массировал больную руку. Намедни, едучи на службу, он усмотрел в шедшем по тротуару студенте террориста. Прыгнув из коляски, не удержался, упал, вывихнув руку.
Начальство нрава крутого, с подчиненными груб, однако с вышестоящими подобострастен, и Терещенко часто вспоминает полковника Зубатова. Умел работать Сергей Васильевич, умел. И совет подаст, и обхождения с подчиненными вежливого. А уж на идеи разные горазд, не голова, клад.
— Так с чем явились? — баритон генерала возвратил подполковника к действительности. — Вы напали на след руководителей московского комитета эсдеков или изловили террористов?
— Ваше высокопревосходительство, меры…
— Меня, господин подполковник, не меры интересуют, дела. Эсдеки активизировались. По Москве имеет хождение книга Ленина «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Книга явно возмутительная. Выражаясь языком фигуральным, в ней вся соль революционной программы большевиков. И что же вы, подполковник? Топчетесь, как гусак. Да, годы мешают вам, отяжелели, стареете. — И генерал брезгливо выпятил нижнюю губу. — Идите, подполковник, и не являйтесь с пустыми докладами.
Терещенко медленно прошел к себе, плотно закрыл дверь. Ноги ватные. Кабинет показался холодным и неуютным. Упал в глубокое кожаное кресло и погрузился в неприятные размышления.
Кажется, этот разговор — предвестник конца карьеры. А будто вчера все начиналось. За тридцать пять лет службы в охранке были и удачи и просчеты. Но больше везения. Он, Терещенко, имел отменный нюх, не на одного социал-демократа завел дело…
Совсем недавно в картинной галерее купца Третьякова (а Терещенко слыл неплохим знатоком живописи) подполковник случайно повстречал Точисского. Седеющий, чуть погрузневший, а взгляд тот же, молодой. С ним была девочка лет шести. Терещенко усмехнулся:
— Дочь просвещаем, Павел Варфоломеич? Похвально! Подполковник видел: Точисскому встреча неприятна, однако разговор продолжал:
— Смотрю я на вас, Павел Варфоломеич, и с огорчением думаю: я старый человек и вы в летах, вон и морщины у глаз прорезались, и седина голову тронула. Улавливаете, к чему клоню? Устал я за вами гоняться. Неужели вам не надоело бегать от меня? У вас семья, дети. Не так ли?
— Позвольте, разве я от вас бегаю? — насмешливо спросил Точисский.
— Соблюдаете конспирацию. Не будем придираться к словам. Продолжаете заниматься политикой?
— Да это допрос, господин подполковник.
— Избави бог, — поднял руки Терещенко, — любопытство.
— Любопытство жандармского подполковника, — рассмеялся Точисский.
— Только и всего!
— Так вот, господин подполковник, не тревожьтесь, я ныне служу в городской управе…
И разошлись, даже не попрощавшись.
Терещенко потер виски, сказал сам себе:
— Неужели устал?
А так ли? Кабы в его силах, он таких, как Точисский, отправлял бы в ссылку навсегда, пожизненно. Неожиданно Терещенко поймал себя на том, что повторяет не свой слова. Об этом говорил Зубатов. А Сергей Васильевич знал цену социал-демократам, понимал — борьба с ними предстоит нелегкая.
В ушах Терещенко начальственный баритон, напоминание о его старости. Подполковник неприятно поежился: ему дали понять, что пора и честь знать.
После убийства Иваном Каляевым генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея неизвестно кого больше опасалась московская охранка, социал-демократов или террористов. А тут ко всему новый генерал-губернатор Дубасов требовал от начальника охранки в кратчайший срок ликвидировать Московскую организацию РСДРП. А тот, разумеется, давил на сотрудников своего всесильного, но в последнее время потерявшего сыскную удачу ведомства. Упустили городскую конференцию РСДРП, пропагандисты социал-демократы, почти не таясь, выступают на заводах. А в удаче ли дело? Разве только у московской охранки упущения? А в петербургской? Да и в департаменте полиции. Два месяца толком не знали, какие решения принял Третий съезд большевиков.
Подполковник закурил, немного успокоился. Нет, что и говорить, лет десять назад работать было гораздо приятнее…
Революционные грозы 1905 года. Поднялся на борьбу многомиллионный фабрично-заводской пролетариат России. Волновались крестьяне в губерниях, захватывали земли, жгли помещичьи усадьбы. В деревнях и селах свирепствовали каратели.
В единстве с русскими пролетариями выступали национальные окраины Российской империи.
Император всероссийский срочно перебрасывал войска на усмирение бунтовщиков. Царь искал защиты у армии. Но заколебалась и эта опора трона. 14 июня дворцовый телеграф принял сообщение из Севастополя — восстала команда на броненосце «Князь Потемкий Таврический».
Узнав о восстании, Николай Второй немедленно проследовал в аппаратную, лично продиктовал телеграмму командующему Одесским военным округом: «Примите самые жестокие, решительные меры к подавлению восстания как на «Потемкине», так и среди населения нррта…»
Но броненосец, расчехлив орудия, взял курс на Одессу. И царь послал вице-адмиралу Черноморского флота Чухшгау следующую телеграмму: «Какие меры предположены вами к прекращению шатания «Потемкина» по портам? Пора покончить с этим положением…»
Владимир Ильич Ленин:
«…Броненосец «Потемкин» остался непобежденной территорией революции и, какова бы ни была его судьба, перед нами налицо несомненный и знаменательнейший факт: попытка образования ядра революционной армии».
Официальная пресса продолжала информировать российского читателя:
Двадцатидневное сражение под Мукденом… Японцы потеряли более семидесяти тысяч солдат… (О потерях русской армии газеты умалчивали.) Генерал Куропаткин дал приказ об отходе…
В Цусимском проливе погибли эскадры вице-адмирала Рожественского…
А 23 августа 1905 года в далеком городке Портсмут, в штате Нью-Хэмпшир Северо-Американских Соединенных Штатов, был подписан унизительный для Российской империи мирный договор…
Получив известие о подписании Портсмутского договора, Николай Второй устроил в Петергофе прием министров и иностранных дипломатов. Министр двора Фредерике постарался: Петергоф светился разноцветной иллюминацией.
В бильярдной, уединившись с военным министром Редигером, царь наказывал ему не медлить с переброской войск в центральные губернии…
Профессор Академии Генерального штаба Александр Федорович Редигер, подтянутый, седой генерал, выйдя из бильярдной и лицом к лицу столкнувшись с министром финансов Коковцовым, сказал печально:
— Разве не ясно, зачем государь торопит с дислокацией? Дожили, врага внутреннего отыскали, войну объявляем. — Вздохнул. — Попомните, скажется революция на нашей армии. Да, видит бог, к тому времени я уже сниму с себя тяжкое бремя военного министра Российской империи…
И потянулись из Маньчжурии по Сибирской железнодорожной магистрали солдатские и казачьи дивизии. Два раза в неделю в Петергофе царю докладывали о передислокации войск с Дальнего Востока. Николай обводил кружочками станции, сердито сопел. По всему получалось, что первые эшелоны еще находились где-то на подступах к Байкалу.
— Непременно приходите завтра, будет заседание МК, — сказал Шанцер, повстречав Точисского, когда тот выходил из комитета. — Вопрос, касающийся создания боевых дружин и пропаганды. Вы не виделись с Васильевым-Южиным? Прекрасный агитатор, умница, с большим опытом человек, мы не ошиблись, введя его в состав Московского комитета…
Выступление Южина на заседании МК понравилось Павлу. Тот говорил о создании литературно-лекторской группы и ее задачах, летучих митингах на заводах и фабриках, в воинских частях.
Приехавший из Женевы по поручению Владимира Ильича Ленина к морякам «Потемкина» Васильев-Южин не застал броненосец в Одессе, к тому времени мятежный корабль ушел в море, и Южин приехал в Москву.
— В стачечное движение вступает пролетариат всей России, и Москва должна встать в авангарде борьбы. Представьте, товарищи, стачку всеобщей, всероссийской! — говорил Васильев-Южин. — Мы одобряем резолюции Третьего съезда о вооруженном восстании и обоснование их Владимиром Ильичей Лениным в книге «Две тактики…». Один из лозунгов вооруженного восстания — лозунг политических стачек. Всероссийская стачка должна носить политический характер.
Шанцер на минуту подсел к Точисскому:
— Передайте своим типографским друзьям спасибо за помощь «Рабочему».
Виргилий имел в виду начавшую выходить с начала августа в Москве нелегальную газету Московского комитета, типография которой размещалась глубоко под землей, в сыром и душном подполье, в доме на Лесной улице.
Печатники Москвы дали газете бумагу, шрифт, краски.
— Получено письмо из Женевы от Владимира Ильича, он получил первый номер «Рабочего» и высказался одобрительно.
Павел видел: Виргилию, как редактору, приятна ленинская похвала.
— Я непременно расскажу рабочим типографий; — улыбнулся Точисский. — Большинство печатников сегодня хорошо нас понимает.
И Виргилий вернулся на председательское место и обратился к членам МК:
— Мы получили первый транспорт с оружием, и у нас имеются боевые отряды. Нам надо иметь много боевых дружин, вооружить рабочих Москвы. Но не только вложить оружие в их руки, мы обязаны научить их тактике боя. Пролетариат должен сердцем понять, что в революции надо идти до конца. Мы идем в смертельный бой с самодержавием и выиграем его.
К сентябрю среди печатников Москвы обстановка накалилась до предела. По настоянию Точисского избрали стачечный комитет, составили текст прокламации рабочих типографий к своим предпринимателям. Печатники добивались восьмичасового рабочего дня, повышения заработной платы, улучшения экономического положения.
Стачку начали рабочие типографии Сытина. Через несколько дней бастовали рабочие всех московских типографий. Не выходили газеты и журналы.
Николай Второй долго не ложился спать. В последние дни царь и министры лихорадочно искали эффективные меры успокоения России. Советовали издать манифест и в нем даровать черни некоторые милости.
Пригласив Витте в Петергоф и уединившись с председателем комитета министров, вели с ним затяжной разговор.
— Ваше величество, — говорил Витте, — социал-демократы в своей программе сулят пролетариям власть, а мужику землю. В России на сто двадцать пять миллионов душ, около десяти миллионов рабочих и около сотни миллионов крестьян. И то, что ваше величество решилось на манифест хотя бы с видимыми малыми свободами, должно отвлечь российский люд от революции.
Император всероссийский морщился, недовольно потирал руки. Ах, уж этот Витте. Не случайно его так не любит Алекс. Все бы ему поучать, умничать; И тогда, накануне войны с Японией, тоже все лез со своими советами. Не председатель комитета министров, а оракул дельфийский.
Однако Витте не отступал, продолжал доказывать, что манифест — это необходимость, единственное средство увести страну с революционного пути, он поможет объединить усилия всех верноподданных против смутьянов, подбивающих народ на бунт.
Царь встал из-за резного письменного стола, заходил по кабинету. Ох, как он ненавидел и Петербург и Москву. Крамольные города. Он любил Петергоф, но сегодня чувствовал себя пленником и в этой загородной резиденции. Он стал пленником по вине бунтовщиков-революционеров. Большевики подбили народ на всероссийскую стачку. Царь думал, что только армия может привести чернь в повиновение. Стачка парализовала жизнь империи. Не курсировали поезда даже по железной дороге Петербург — Петергоф, Николай держал связь с петербургским дворцом и министрами морем. Слава богу, были надежные броненосцы. Хотя как сказать, разве он мог подумать, что восстанут моряки на «Потемкине»?
При мысли о том, что революция может коснуться Кронштадта, царя пробрал мороз. Он подошел к столу. Не присаживаясь, долго смотрел на лист бумаги, вверху которого четко написано: «Манифест», взял ручку, повертел в пальцах и снова, в который раз, отложил.
— Поймите, ваше величество, это необходимость, — басил Витте.
— Я имею плохих министров, — посетовал царь. — Там, где требуется решительность, меня толкают на уступки. Не кажется ли вам, Сергей Юльевич, что тем самым мы поощряем смутьянов?
— Нет, ваше величество, сие — требование жизни вашей империи. Получив манифест, все патриотические силы сплотятся в защиту трона.
— Если вы так полагаете, я, пожалуй, соглашусь. Николай вздохнул и, обмакнув перо, вывел размашисто: «Николай. 17 октября 1905 года».
От Охотных рядов к губернаторскому дворцу вверх по Тверской поднималась толпа. Она горланила:
Боже, царя храни-и-и…
Тоненько взвизгивали истеричные дамочки, ревели басы, переливались баритоны. Шли верноподданные лавочники и дворники, мясники и купцы, члены «Союза русского народа». Впереди торжественно выступали два сытых мордатых молодца. На вытянутых руках они несли большой портрет державного государя в тяжелой золоченой раме.
Точисский бегло глянул по сторонам. Редкие прохожие спешили укрыться в подворотнях, испуганно жались к стенам домов. Из толпы рявкали:
— Скидавай шапки!
— Бей жидов и скубентов!
Кто-то бросил булыжник. Со звоном посыпалось на мостовую витринное стекло. И ни полиции, ни казаков. Вот она, свобода, дарованная в манифесте его императорским величеством. А толпа гудела: …царя храни…
— Кипит Россия, бурлит. — Точисский снял фуражку, пригладил волосы. — Посеявший ветер пожнет бурю! Послушайте, Виргилий, я ждал революции двадцать лет. И когда я читал у Владимира Ильича в «Двух тактиках…» о революции как о празднике угнетенных, я думал о своих товарищах, первых социал-демократах, кто не дожил до этих дней. Теперь у рабочих своя партия, сила пролетариата заколебала вековые устои империи, и трон самодержца вот-вот рухнет.
— Царь хотел обмануть народ манифестом, но из этого ничего не получилось.
— Манифест 17 октября отвечает интересам буржуазии, черной сотни и купечества, — сказал Павел. — Однако не будем закрывать глаза на то, что некоторые рабочие все-таки в него поверили.
— Здесь, Павел Варфоломеевич, свои трудности. Надо разъяснять, разъяснять… Есть сведения — губернатор намерен выпустить из тюрем уголовников и всякую нечисть. Правительство надеется толкнуть народ на провокацию. Необходима особая бдительность.
Точисский и Шанцер шли в общем потоке. Рабочие колонны двигались по Пречистенскому бульвару, Никитскому, Тверскому и Страстному, по Трубной площади, заполнили Тверскую улицу. Город гудел растревоженным муравейником. Остановились трамваи, не слышались голоса вездесущих мальчишек, торговавших газетами, закрылись кондитерские и булочные. Шли к центру литейщики и мебельщики, железнодорожники и табачники, ткачи и печатники, гимназисты и студенты. С фабрики Шмита явились дружинники. Народ пел многоголосо;
Отречемся от старого мира!
Отряхнем его прах с наших ног!..
— Вот оно, Виргилий, революционное пробуждение масс. После Кровавого воскресенья Владимир Ильич писал, помнишь? «…революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни…» Два десятка лет назад стачка в России была редкостью, ныне вся страна всколыхнулась.
Пронзительно верещали свистки полицейских. Они суетились, пытаясь сдержать манифестантов. Придерживая сабли, бегали, бранились:
— Р-а-азайдись, канальи!
У дома губернатора охрана укрылась в подъезде, затаилась.
Запрудил народ улицу, остановился. Из филипповской булочной притащили ящики, начался митинг. На плечо Точисского легла рука Шанцера.
— Павел Варфоломеевич!
Точисский встал на импровизированную трибуну, поднял руку. Море людских голов и красные флаги. Парод подходил к филипповской булочной по Тверской из соседних улиц.
— Товарищи! — выкрикнул Павел, и головы повернулись к нему. — Манифест — первая уступка царя. Мы вырвали ее силой. Но это еще не победа…
Точисский говорил народу о том, что нельзя верить самодержавию. Царь расстрелял мирную демонстрацию рабочих 9 января, в тюрьмах и на каторге гноят тех, кто не желает мириться с самодержавием. У рабочего класса нет надежды на лучшую жизнь, пока в России существует царь.
— Пора, настала пора свергнуть вековые устои самодержавия! — закончил Павел.
И тут же зазвучал голос Марата:
— Российский пролетариат ведет политическую борьбу за свободу, за счастье, за лучшую жизнь! Трудящийся народ должен быть хозяином в стране. Но враги не уступят власть без жестокого сопротивления. У них армия и полиция… Большевики за вооруженное восстание!
Тверская потонула в криках:
— Долой самодержавие!
— Да здравствует революция!
— Да здравствует республика!
Но вот чей-то резкий выкрик:
— Казаки!
Горяча коней, они наметом вынеслись на Тверскую.
— Принять в нагайки! — раздался зычный голос сотника.
С крыши филипповской булочной посыпался град камней. Натянув поводья, казаки развернулись, ускакали.
Им на смену выступили солдаты. Они шли под барабанный бой легко, как на параде. Взмахнул офицер палашом — и солдаты перестроились в цепи, закрыли улицу. По команде винтовки упали на руку. Первый залп, второй…
Ответно защелкали наганы дружинников. Боевики отходили, прикрывая манифестантов. Тверская очистилась от народа. Забаррикадировавшихся в булочной пекарей взяли приступом солдаты и полицейские.
Народ растекался по переулкам, Точисский и Шанцер оказались на Арбате.
— А ведь отходят-то без паники, — заметил Шанцер, — без страха перед оружием.
— Сегодня и народ имеет оружие.
— Рабочие нам верят и знают: завтра — новая манифестация, а послезавтра — к оружию!..
Листовка московских большевиков призывала в те дни: «От стачки к стачке, от стачки к вооруженному восстанию, от восстания к победе — таков наш путь, путь рабочего класса!»
Московский комитет обратился к народу с призывом ответить на кровавые злодеяния оружием.
Во многих городах России возникали новые органы власти пролетариата — Советы рабочих депутатов. В конце ноября образовался Московский Совет…
В эти дни Точисский приходил домой поздно, засыпал за полночь, с тем чтобы встать с первыми проблесками рассвета.
По поручению МК Павел часто выступал на заводах, шел к печатникам. Стремительно развивающиеся события оттягивали проведение собрания технических служащих. Наконец выбрали время. Точисский написал обращение к техникам Москвы, отпечатал его в типографии Кушнерева. Профессиональный союз, писал Павел, защищает интересы трудящихся от беззакония и самоуправства…
Виргилий, прочитав обращение, отчеркнул строки, где речь шла о том, что работа союза должна строиться в тесном контакте с социал-демократической рабочей партией. Подняв глаза, спросил:
— Павел, очень важно, чтобы не истолковали это превратно, как желание диктовать союзу нашу волю.
Точисский возразил решительно:
— Профсоюз иным, кроме как социал-демократического направления, не мыслю.
Они разговаривали в здании Высших женских курсов, на углу Поварской и Мерзляковского переулка.
— Сегодняшним вечером я должен повстречаться с фабрикантом Николаем Шмитом, — сказал Шанцер.
— С поставщиком двора его императорского величества, чья фабрика на Пресне? — удивился Точисский.
— Именно. Однако по просьбе рабочих завода Гужона я выступаю у них на митинге и не успеваю к Шмиту. Как видите, обстоятельства заставляют меня обратиться к вам. Вы должны пойти на встречу. Вопрос весьма важный, Шмит оказывает нам финансовую поддержку.
— Шмит? Нам?
— Именно, — опять и уже весело сказал Виргилий. — Шмит вручит вам пакет с деньгами. Они предназначены для оплаты транспорта с оружием. О вас Шмит наслышан из моих рассказов, однако надо назвать пароль: «Марат здоров, кланяется вам».
Жил фабрикант Шмит в особняке адвоката Плевако. Постучав висевшим над дверью бронзовым молоточком, Точисский подождал, пока горничная, без лишних расспросов, провела его в гостиную. Навстречу ему уже шел сам фабрикант, молодой, светловолосый, с прямым носом и чуть выдающимся волевым подбородком. Он смотрел на Точисского вопросительно.
Павел Варфоломеевич назвал пароль, и Шмит оживился:
— Что с Виргилием Леоновичем? Мы ожидали его… Точисский объяснил, и Шмит, кивнув удовлетворенно, пригласил Павла в кабинет.
У стены, возле книжных шкафов, стоял высокий, чуть сутулый человек с зачесанными на затылок волосами. Он поздоровался с хрипотцой, окающе.
Точисский обратил внимание на выразительное лицо человека: слегка скуластое, нос широкий, а под выпуклыми надбровными дугами проницательные глаза.
Шмит указал Павлу на глубокое кожаное кресло, сказал:
— Алексей Максимович, это Павел Варфоломеевич Точисский, товарищ Марата. Виргилий сегодня не придет.
— Жаль, очень жаль.
Горький, догадался Павел, вспомнив, как Шанцер говорил, что в Москву приехал Алексей Максимович и поселился на углу Воздвиженки и Моховой. Виргилий близок к Горькому, бывал у него не раз. Там собиралась активная пропагандистская группа большевиков. С Луначарским и Покровским Точисский уже познакомился.
— А мы до вашего прихода речь о январском расстреле вели. В ту пору я в Питере был, и все на моих глазах случилось. Кровавая бойня; и нет ей оправдания. Товарищ Шмит рассказывает — в московской стачке сто тысяч пролетариев выступили за свои права. Месяц длилась стачка. Ненавистному режиму наступает конец.
Алексей Максимович подошел к Точисскому, пожал руку. У писателя крепкая рабочая рука. А Горький внимательно смотрел ему в глаза, спрашивал любопытствуя:
— Давно ли в социал-демократии?
— Впервые сослан под гласный надзор двадцать лет назад.
— О-о! — вскинул брови Алексей Максимович. — Позвольте спросить, за какие провинности перед царем-батюшкой?
— За создание социал-демократической группы «Товарищество санкт-петербургских мастеровых».
— Вы посмотрите, — Горький повернулся к Шмиту, — Павел Варфоломеевич стоял у колыбели российской социал-демократии!
— Нет, Алексей Максимович, — возразил Точисский, — у колыбели российской социал-демократии стоял Георгий Плеханов, а мы, социал-демократы тех лет, воспитывали пролетариат в духе марксизма, сеяли его зерна в русскую почву.
— Скромничаете. Плеханову честь и хвала, но помните и библейское, в послании апостола Павла к галатам сказано: «Малая закваска заквашивает все тесто». — Пригладил усы.
Точисский рассмеялся:
— У вас, Алексей Максимович, был хороший учитель закона божьего.
— Гимназий не кончал… А библию знаю, мудрость в ней многовековая…
— Садитесь, располагайтесь, — мягко говорил Шмит, вновь показывая на кресла. Горький махнул рукой:
— Садитесь, Павел Варфоломеевич. А мне позвольте постоять да на вас, смутьянов, полюбоваться,
— «Буря! Скоро грянет буря!» — процитировал Точисский горьковского «Буревестника».
— Грянула, коли даже фабрикант Николай Шмит дружину боевиков на своей фабрике вооружил, — озорно блеснул глазами Горький.
Шмит улыбнулся:
— Мои коллеги, мебельные фабриканты, снесли даже это. Зато какой гнев у них вызвало мое решение о введении на фабрике девятичасового рабочего дня.
— Вы выполнили программное требование социал-демократической рабочей партии, — сказал Точисский.
— И подстрекаете рабочих других фабрик бороться за подобные преобразования, — добавил Горький.
— Видите ли, Алексей Максимович, девятичасовой рабочий день — это вопрос политический… — заметил Павел.
— Забыл, забыл, что имею дело с испытанным бойцом социал-демократической гвардии, — добродушно рассмеялся Горький. — Сколько лет, как вы вступили в социал-демократическую организацию? Точнее, создавали ее? Два десятка? Изрядно. Патриарх… Как вы думаете, скоро дойдет дело до оружия? Когда в бой вступят вооруженные рабочие, не забудьте меня.
— А вот вас-то, Алексей Максимович, надо поберечь. Вы сражаетесь с самодержавием пером, и успешно. У пролетариата достаточно бойцов, чтобы и без вас свалить царский режим, — сказал Павел Варфоломеевич.
— Вы меня не убедили и не отговорите, я стрелять умею, лучше вашего и на баррикады пойду, а силушкой меня бог не обидел, в грузчиках хаживал. Так-то вот.
Теплело рано, и пока Точисский добирался от городской управы к штабу Московского комитета РСДРП, на улицах зажигались редкие фонари. Сыпал мелкий, колючий снег. Закутав шею стареньким вязаным шарфом, Павел шел сутулясь, выбирая сторону потише. Временами осматривался. Все было спокойно, филера за собой он не вел.
Точисский думал о том, что обстановка в Москве со второй половины ноября обострилась. По заводам и фабрикам рабочие настроены на вооруженное восстание. Выжидали момент. Пригородными поездами дружинники ездили в подмосковные леса, тренировались в стрельбе. Печатники типографий Сытина, Кушнерева и других организовали боевые дружины. Павел Варфоломеевич побывал с ними за Малаховкой, где в сосновом лесу они учились стрельбе из нагана…
Дойдя до угла Поварской и Мерзляковского переулка, Точисский еще раз осмотрелся и, только убедившись, что не ведет за собой хвоста, вошел в помещение.
В классе Высших женских курсов холодно, гул голосов. Павел Варфоломеевич увидел свободное место рядом с Васильевым-Южиным, направился к нему. Михаил Иванович нравился Точисскому своей решительностью, в нем уже с первого знакомства угадывался человек волевой, смелый. Несмотря на молодость, за плечами Южина большая революционная работа в Баку и причерноморских городах. Он был близок к Ленину, выполнял его задания.
Приехав в Москву, Южин принял участие в октябрьской стачке студентов университета.
В штабе Московского комитета Васильев-Южин взял на себя агитационную и пропагандистскую работу.
— Здравствуйте, Павел Варфоломеевич, — обрадовался; Точисскому Южин. — Какие новости?
— Удалось провести собрание корпорации техников, поддержали решения Третьего съезда.
Тут из-за стола президиума поднялся Шанцер, призвал к тишине,
Михаил Иванович поправил пенсне, шепнул Точисскому:
— Сейчас Марат даст мне слово. У нас важное событие: удалось наладить производство бомб. И где бы? Вы никогда не догадаетесь. Мастерская здесь, в подвале Высших женских курсов. После заседания надо разнести бомбы по квартирам. Часть переправлена к Алексею Максимовичу.
— Может, не стоило, а, Михаил Иванович? Неужели нельзя обойтись без Горького? Нас сотни тысяч, а пролетарский писатель один.
Васильев-Южин, осанистый, лоб высокий, открытый, посмотрел на Точисского:
— Да ведь с ним не сладить. Марат вам расскажет, как Горький настойчиво требовал, чтобы бомбы хранились у него. «Если не принесете, заявлюсь сам», — пригрозил Алексей Максимович.
— Товарищи! — снова постучав по столу, сказал Шанцер. — Московский комитет готов доложить вам о состоянии боевых дружин и их вооружении.
Южин вышел к столу неторопливо, уверенно принялся рассказывать о численности дружинников по заводам и фабрикам, сколько оружия имеется у рабочих. Из доклада получалось: в Москве около двух тысяч вооруженных дружинников…
Домой Точисский вернулся в полночь. Вместе с Сашей долго думали, где оборудовать тайник для бомб. Решили — под детской кроваткой. Хоть и опасно, а чтоб полицию обмануть, на случай обыска лучшего места не сыскать.
Филер, не проявивший наблюдательности или неоднократно упускавший подозреваемого при слежке, лишался наградных, он аттестовался как агент без служебного рвения и в сыскной иерархии не мог рассчитывать на повышение.
Вот почему подполковник Терещенко, прочитав очередной донос одного из осведомителей, был раздражен. Агент писал, что в Введенском народном доме имело место собрание корпорации техников Москвы, на котором присутствовало более ста человек.
На митинге выступал неизвестный социал-демократ интеллигентного вида, лет сорока, с бородой и в очках. Он призывал профсоюз техников поддерживать резолюции Третьего съезда РСДРП и всеобщую стачку городских пролетариев.
Установить фамилию или хотя бы кличку выступавшего филеру не удалось. Попытка выследить местожительство оратора окончилась также неудачно.
Насупив брови, подполковник на полях доноса вывел жирно: «С таковой внешностью каждый двадцатый в Москве может быть заподозрен в принадлежности к партии социал-демократов». Он и не подумал, что организатор собрания техников Москвы — старый знакомый подполковника Терещенко Павел Варфоломеевич Точисский…
— Убили Баумана, Грача убили!
Черное известие облетело Москву, потрясло пролетариат. Совсем недавно Баумана выпустили из Таганской тюрьмы, и теперь, когда революция в разгаре, Николай Эрнестович погиб от подлой руки черносотенца…
Чуть свет Точисский вместе с Сашей отправились к Техническому училищу. Непогодилось, ветер и снежная пороша секли в лицо. Но народ шел и шел. И чем ближе подходили Точисские к училищу, тем делалось многолюднее.
— Неужели все они на похороны? — спросила Саша. — Там, в училище, и места не хватит.
Павел не ответил жене, он думал о своем, С Бауманом близко так и не удалось познакомиться. Аким Сергеев рассказывал о Баумане: он был агент «Искры» и революционер-профессионал, смелый, умный. Его не пугали тюрьмы и самые суровые приговоры суда…
Уже у самого училища вдруг тревожно и печально взревели фабрично-заводские гудки. Гул сделался мощный, грозный и разом смолк.
Двор Технического, ближайшие улицы заполнил народ. Издали Точисский увидел Шанцера, он стоял на крыльце. Пробиться к Марату было невозможно, рабочие сбились плотной стеной, слушали Шанцера. До Павла долетели обрывочные фразы:
— …Возможны провокации… обеспечить порядок… охрана за боевиками…
Толпа раздалась, и по широкому проходу поплыл накрытый алым полотнищем гроб. А над гробом, над людским разливом возникло торжественно и скорбно:
Вы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу…
Плакала Саша, плакали многие, Точисский не мог петь, ком подступил к горлу. Рабочие перестраивались в колонны, шли за гробом. Павел оказался рядом с Шап-цером, Землячкой, Южиным и другими членами Московского комитета.
До Красных ворот двигались по узким улицам медленно и тесно. Но на Садовом кольце колонны раздались, ускорили шаг. Народ все прибывал и прибывал, пристраиваясь на ходу. Прижимаясь к тротуарам, по ту и другую сторону траурной процессии цепочкой растянулись дружинники.
С балконов и окон многих домов свисали траурные, красные с черным, флаги. Рабочие несли транспаранты:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «В борьбе ты обретешь право свое!»
«Да, только в борьбе, — думал Точисский. — В жестокой и непримиримой. Дорогой ценой…»
Тянулось печальное шествие на дальнее Ваганьковское кладбище, и ни одного полицейского, ни одного городового на пути. Лишь один раз дорогу преградила казачья сотня, однако не решилась, не устояла перед грозной силой, что двигалась на нее.
Плыл гроб, поднятый на руках рабочих Москвы. Склонилось шитое работницами фабрики Шмита бархатное знамя. Пролетариат Москвы хоронил Николая Баумана, члена Московского комитета РСДРП. Провожали в последний путь революционера, большевика рабочие Рогожской заставы и Лефортова, Замоскворечья и Пресни, Бутырок и железнодорожной Каланчевки. Шла вся трудовая Москва, и никто не посмел встать на ее дороге.
Уже у самого Ваганьковского кладбища гроб приняли Шанцер, Лядов, Южин…
Марат говорил прощальную речь:
— …Мы хороним замечательного товарища, борца, революционера… Пусть его смерть сплотит наши ряды…
Из департамента полиции в охранные отделения к Петербурга, Москвы и других губернских городов поступило сообщение: в Россию из Женевы возвратился лидер большевиков Владимир Ульянов-Ленин…
На Невском проспекте, в доме номер 68/40, что на углу набережной Фонтанки, находилась редакция газеты «Новая жизнь». Владимир Ильич приходил сюда незаметно и работал подолгу. Минуло всего четыре дня, как он сошел с поезда на перрон Финляндского вокзала, но и за этот срок в газете уже успели появиться написанные им обращение ЦК РСДРП «Ко всем партийным организациям и ко всем рабочим социал-демократам» о созыве Четвертого съезда РСДРП, статья «О реорганизации партии» и передовая «Пролетариат и крестьянство»…
Газета привлекла внимание всех петербургских слоев. Тираж газеты резко увеличился. Министр внутренних дел Дурново негодовал. Тон газеты «Новая жизнь» стал явно возмутительным. Распорядившись не спускать с газеты глаз, он написал на докладной департамента полиции: «Установить, где скрывается Ульянов-Ленин и донести в департамент для принятия мер…»
В конце ноября из Москвы в Петербург по поручению МК приехали Шанцер и Лядов, чтобы повидать Владимира Ильича и получить у него разъяснение лозунгов по аграрному вопросу в связи со статьей «Пролетариат и крестьянство».
Владимир Ильич встретил их радушно. В конце встречи проговорил с улыбкой:
— Вот вы какой, товарищ Шанцер. Мне сказали, что в вас течет немецкая и французская кровь. А вы русский революционер и носите партийное имя прекрасного якобинца Марата. — Повернулся к Лядову. — К вам у меня будет особое поручение… Присаживайтесь, товарищи, и рассказывайте, как в Москве.
Шанцер чуть подался вперед:
— У нас зреет вооруженное восстание, Владимир Ильич. К этому все идет довольно быстро. Рабочие Москвы настроены по-боевому.
— Но, товарищ Марат, вооруженное восстание — дело весьма серьезное и ответственное.
— Мы сознаем это, — заметил Лядов, — готовы к нему. Ленин нахмурился:
— Не забывайте, товарищи, что, когда революция движется вперед, контрреволюция сплачивает свои силы. Не упускайте из своих рук Совет рабочих депутатов. Это замечательный орган народной власти. Не отдавайте его меньшевикам, как допустили питерцы. Петербургский Совет, хотя и добился свободы печати, ограничил права цензуры, явочным порядком организовал восьмичасовой рабочий день на заводах и фабриках, но пока еще не создал боевых дружин, не ведет работу среди солдат. И все потому, что Петербургский Совет в руках меньшевиков. Они противопоставили Совет Петербургскому комитету РСДРП. Считают Совет органом пролетарского самоуправления, этаким рабочим парламентом. Меньшевики обольщаются. Им, видите ли, импонирует, что некоторые министры подписались на «Известия Совета рабочих депутатов». Обманчивые идеи меньшевиков могут обойтись дорого. В ответ на восьмичасовой рабочий день фабриканты Петербурга объявили локаут. Массовым увольнением рабочих они намерены вызвать беспорядки и силой оружия расправиться с революционным народом. Это провокация.
Ленин поднялся. Встали Шанцер и Лядов.
— Да, мне передавали, в Москве сейчас Точисский Павел Варфоломеевич?
Шанцер ответил утвердительно.
— Очень сожалею, что мне еще не представилась возможность познакомиться с ним лично. Передайте ему привет и скажите — мы высоко ценим его работу по созданию первых социал-демократических организаций и пропаганде марксизма в России. — Владимир Ильич слегка поднял руку. — Пора, товарищи, нас ждут в редакции. А партийные кадры берегите. Гибель Николая Эрнестовича Баумана — для нас великая потеря.
Москва в снеговых заносах. В рабочих кварталах, у фонарных столбов и стен домов припорошенные угольной пылью сугробы. На рысях, не задерживаясь у фабричных и заводских ворот, с гиканьем проносились казачьи разъезды.
В городе напряжение.
Второй день восставшие гренадеры Ростовского полка не пускают в казармы офицеров. Волнуются солдаты других воинских частей Московского гарнизона.
В Московском комитете мнения разделились. Васильев-Южин настаивал:
— Назрел самый удобный момент начать общегородское восстание. За ростовцами поднимутся солдаты Екатеринославского полка, у них обстановка накалена. Потом и другие…
Против выступала Землячка!
— Здесь товарищи доказывали, что надо вывести солдат из казарм, захватить арсенал, вооружить рабочих, поднять народ на баррикады. Нет, это преждевременно, мы к подобному акту не готовы.
Шанцер предложил немедленно известить ЦК о положении в Москве и дожидаться указаний…
Точисский был болен. Виргилий зашел к нему, рассказал о встрече с Лениным, передал слова Владимира Ильича о «Товариществе санкт-петербургских мастеровых». Павел выспрашивал подробности, довольно улыбался,
Шанцер рассказал о последнем заседании МК.
— А может, Южин прав? — в раздумье проговорил Павел.
— Нет, подождем, что скажет ЦК, а покуда пошлем в казармы наших представителей. Будем поддерживать у солдат революционное настроение.
Точисский пожал плечами;
— Могу спросить, в чем истина? Как мне думается, надо верно Оценивать реальную обстановку, Виргилий Леонович,
Александра пригласила к столу. Разговор продолжался.
— В чем истина, Павел? Истина в том, что рано или поздно мы начнем вооруженное восстание. Но, как говорится, всякое начало тяжело. А здесь речь не о чем-нибудь, о вооруженном восстании пролетариата. Однако ЦК не заставит долго ждать.
Из сообщения градоначальника Москвы министру внутренних дел Дурново:
«…Ростовский полк в полном восстании, в Несвижском и саперном батальоне сильное брожение, остальные войсковые части наготове на случай военного бунта, так что столичный порядок поддерживаю двумя тысячами измученных полицейских чипов и жандармским дивизионом».
Едва Точисский появился в штабе Московского комитета, как навстречу ему поднялся Васильев-Южин. Поблескивая стеклами пенсне, заговорил, будто продолжая ранее прерванный разговор:
— Упускаем момент, упускаем. — Южин имел в виду отказ Шанцера и Землячки поддержать его предложение вывести Ростовский полк на улицы Москвы, захватить Кремль и подать тем самым сигнал к началу выступления пролетариата. — Напрасно убеждал, доказывал, комитет решил обратиться по этому поводу в ЦК. — Васильев-Южин развел руками. — Павел Варфоломеевич, выступите в Несвижском полку, там солдаты митингуют. Вот представитель. — Васильев-Южин указал Точисскому на рослого усатого солдата. — Надо убедить солдат не складывать оружия еще дня четыре, а за это время мы, может, добьемся от МК начать выступление пролетариата Москвы. Надо торопиться, иначе пыл у солдат поостынет, и тогда рабочие потеряют надежного союзника.
Мощенный булыжниками двор Несвижского полка заполнен солдатами. Когда Точисский и его проводник пришли в казармы, митинг был в самом разгаре. Выступал какой-то солдатик, Он потрясал кулаком, выкрикивал в солдатскую толпу:
— Из деревни жена пишет, живут голодно, просвету никакого! Земли, шаг в сторону ступил — и уж топчешь чужой клин!
Тут провожатый Точисского, проталкиваясь вперед, прервал оратора и пропустил Точисского;
— Скажи слово, товарищ.
Павел взобрался на армейскую бричку. Солдаты смотрели на Точисского с нескрываемым любопытством. — Не томи душу, начинай! — раздались нетерпеливые голоса.
— Товарищи солдаты! — заговорил Павел. — Выступавший передо мной солдат говорил о том, как тяжело живется крестьянину. Да, верно. И не будет крестьянину никакого улучшения, пока Россией правит царь.
Павел смотрел в серую солдатскую толпу и видел: его слова задели за живое. И Точисский продолжал говорить. Он рассказывал о борьбе рабочих с самодержавием, о партии РСДРП и чего она добивается для пролетариата и крестьянства, об аграрной программе большевиков.
Выступление Павел закончил призывом не выпускать из рук оружия, поддержать рабочих Москвы, когда они начнут стачку.
— Солдатам по пути с пролетариатом, — говорил Точисский, — у них одни интересы.
Тем же днем, возвратившись из казарм Несвижского полка, Точисский выступил у печатников типографий Кушнерева на Пименовской и Сытина в Замоскворечье, а вечером направился на Чистые пруды в реальное училище Фидлера, где Московский комитет созывал общегородскую конференцию большевиков.
Над Москвой сгустились сумерки. Мороз к ночи забирал. Холод лез под повидавшее виды вытертое пальто, прохватывал до костей.
Весь ноябрь и начавшийся декабрь члены Московского комитета и большевистские пропагандисты проводили на заводах и фабриках. Москва готовилась к вооруженному восстанию.
На углу Мыльниковского и Лобковского переулков дежурили дружинники с фабрики Шмита. То и дело открывались и закрывались двери училища. В зале многолюдно. Прибыли представители Тулы и Подольска, Волоколамска и Звенигорода. Явились делегаты от солдат.
За столом президиума Шанцер и Васильев-Южин совещались о чем-то с приехавшим из Петербурга представителем Центрального Комитета Саммером. Уже было известно: Любич (подпольная кличка Саммера) не уполномочен давать МК конкретных указаний, брать или не брать Москве инициативу вооруженного восстания. В Центральном Комитете было неясно, как поведет себя Петербургский Совет, где хозяйничали меньшевики. Сам-мер лишь сообщил о принятом в ЦК решении начать всеобщую политическую стачку.
Точисский, разговаривавший накануне с Маратом, знал: Шанцер все еще колеблется, остерегается и Землячка, хотя Васильев-Южин, Лядов и некоторые другие твердо за вооруженное восстание. Виргилий от конференции ждал решающего слова. Именно потому на предыдущем заседании Московского комитета Марат посоветовал товарищам выступать на конференции последними, предоставив сначала высказаться делегатам с мест.
Шанцер встал, и зал затих.
— Товарищи! Нет слов, чтобы определить важность нашей сегодняшней конференции. Каждый из нас понимает ответственность, взятую на себя… Трезво и еще раз трезво и спокойно обсудим все, прежде чем примем решение…
На возвышение поднимались большевики, делегаты от заводов и фабрик, железной дороги и типографий. Выступали коротко, докладывали, с чем посланы на конференцию. И по всему выходило — быть вооруженному восстанию. Даже те делегаты, кто сетовал на нехватку оружия, не имели иного мнения.
Слово взял Васильев-Южин:
— Восстание солдат Ростовского полка! Волнения в Троице-Сергиевском полку! Брожения в Астраханском, Несвижском, Перновском, Екатеринославском полках! Если бы на неделю раньше, то уверен — три четверти войск Московского гарнизона пошло бы за нами, но сегодня, когда время упущено, не знаю. Однако и теперь я за вооруженное восстание! Настала пора, когда должно заговорить оружие пролетариата!
«Истина за Южиным, Марат, — подумал Точисский, как бы продолжая тот разговор, который они с Шанце-ром вели у Павла дома. — Надо было ковать железо, пока горячо. Время непростительно упущено. Виргилий проявил нерешительность».
После Васильева-Южина слово взял Шанцер:
— Мы обязаны принять революционное решение. Мы за вооруженное восстание! Московский пролетариат начинает его, и мы надеемся, что рабочие и крестьяне России подхватят этот достойный пример.
В едином порыве зал выдохнул:
— Восстание!
Южин поднял руку, призывая к тишине:
— Предлагаю седьмого декабря в двенадцать часов дня объявить всеобщую политическую стачку и перевести ее в вооруженное восстание…
На следующий день на Мясницкой улице, в доме под номером 20, где размещалось Варваринское акционерное общество, собралось заседание Московского Совета.
О его решении сообщила газета «Известия Московского Совета рабочих депутатов»: IV пленум Московского Совета рабочих депутатов постановил объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 часов дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание.
А с утра по всему городу у расклеенных воззваний комитета РСДРП толпился народ: «Товарищи! День решительного сражения с правительством наступил…»
Хмурая настороженная Москва жила ожиданием. На улицах усиленные наряды полицейских и жандармов, дробно цокают по булыжной мостовой копыта казачьих и драгунских коней. На рабочих окраинах у заводских и фабричных ворот выставлены солдаты в полной готовности, жгут костры, греются…
В полдень по всему городу заревели фабрично-заводские гудки и остановилась работа. Распахнулись настежь заводские ворота, двинулся пролетариат Пресни и Хамовников, Дорогомилова и Замоскворечья, Лефортова, Рогожской заставы и Марьиной рощи, Благуши и Черкизова.
Митинговали у Никитских ворот и на Пушкинской площади, у Трубной и в Охотном ряду. Выступали оратор за оратором. Кто-то запел:
Мрет в наши дни с голодухи рабочий, —
Станем ли дольше мы, братья, молчать?
И люди подхватили:
Наших сподвижников юные очи
Может ли вид эшафота пугать!
Точисский находился среди печатников. Никогда еще Павел не видел такого размаха: с каждым часом стачка разрасталась, вселяя уверенность, что перерастет в вооруженное восстание.
Павел посматривал, нет ли где поблизости Шанцера или кого-либо из членов Московского комитета, но разве в такой массе народа увидишь?
Редкие полицейские на улицах жмутся к стенам домов, группы конных казаков и драгун уступают демонстрантам дорогу, не осмеливаются стать на их пути.
А к полуночи, когда опустели улицы и в наступившей тишине лишь раздавались одиночные выстрелы, окрики солдат и цокот копыт по мостовой, на рабочих окраинах готовились к новому дню.
Однако ни Точисский, ни другие большевики еще не знали, какой удар нанесла охранка Московскому комитету РСДРП.
8 декабря начальник московского охранного отделения в особом донесении уведомлял генерал-губернатора, что минувшей ночью в Косом переулке, что за Страстным бульваром, удалось арестовать активную группу социал-демократов. Среди них сын ныне покойного винзаводчика Леона Шанцера Виргилий, адвокат, занимающийся юридической практикой, и человек без определенных занятий, назвавшийся Михаилом Васильевым-Южиным.
Преступники препровождены в Таганскую тюрьму. В тот же день силой войск и полиции разогнан митинг в саду «Аквариум»…
По этому поводу генерал-губернатор Дубасов имел с начальником охранного отделения особый разговор.
— Среди задержанных — организаторы мятежа?
Генерал-губернатор ткнул пальцем в донесение.
Начальник московского охранного отделения неопределенно помялся. В его ведомстве не знали руководителей комитета большевиков.
— Пока не установлено, ваше высокопревосходительство. Постараемся уточнить.
— Пока вы уточняете, генерал, большевики действуют. Что-то наша российская охранка допускает один просчет за другим. В Петербурге проживает и активно действует Ульянов-Ленин. А здесь, у нас в Москве, состоялась конференция, заседают какие-то депутаты Советов. Нет-с, господин генерал, вы со своей охранкой проворонили, что и говорить. Упустили возможность единым разом ликвидировать руководство московских большевиков и весь актив. Результат-с? — Дубасов потряс листками. — Прокламации!
— Ваше высокопревосходительство, — побледнел начальник охранки, — доподлинно установлено: завтра в училище Фидлера намечен сбор дружинников.
Дубасов тяжело посмотрел на генерала из-под нависших бровей:
— Ну-с?
— Сил жандармского дивизиона и полицейских чинов, ваше высокопревосходительство, недостаточно. Нужны войска.
— Так-с. Войска, — протянул генерал-губернатор. — А какие из них надежные?
— Считаю, драгуны, ваше высокопревосходительство.
— Что ж, пошлем драгун. И усилить их артиллерией. — Генерал-губернатор строго пошевелил бровями. — Сию акцию предпринять неожиданно, когда бунтовщики будут в сборе…
Прокуренный зал реального училища Фидлера плотно забили дружинники. Ни одного свободного места. Стояли у стен, в проходах. Они собрались, чтобы определить Свои задачи в дни стачки и на момент вооруженного восстания. Совещание близилось к концу, когда но окнам и дверям хлестнули пули, застрекотал пулемет. Зазвенели разбитые стекла, посыпалась со стен штукатурка. И снова наступила тишина. Зал на мгновение замер, потом зашумел, народ хлынул к дверям. Рявкнуло, сотрясая здание, орудие, и снова застрочил пулемет.
— Гады, подлецы, что делают! Кто-то выкрикнул:
— Надо отбить выход, оттеснить солдат, будем пробиваться!
Упали первые убитые и раненые. Дружинники отстреливались. Раздавались голоса:
— За оружие!
— На баррикады!
Прорывались с трудом через плотный заслон драгун. Дружинники с фабрики Шмита прикрывали отход.
К вечеру город начал покрываться баррикадами. Снимали с петель ворота, опрокинули несколько телег и карет, разбирали булыжник на мостовых. Московский пролетариат поднялся на вооруженное восстание.
10 декабря 1905 года.
Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника.
Ленин участвует в совещании членов ЦК РСДРП, деятелей Боевой и объединенной военной организации на квартире Л.Б. Красина (набережная реки Фонтанки, угол площади Чернышева (ныне площадь Ломоносова), дом 55/6), где обсуждается вопрос о мероприятиях по поддержке московского вооруженного восстания. На совещании присутствовали: Л.Б. Красин, В.П. Ногин, В.К. Слуцкая, В.А. Антонов-Овсеенко, В.С. Цыцарин и другие.
Предупредив Александру, что домой ночевать не придет, а будет в типографии Сытина, где собиралась боевая дружина печатников, Точисский вышел на улицу. Стояла полная темень. Рука в кармане пальто сжимала рифленую рукоятку нагана. Проскакал конный отряд драгун. Где-то завязалась перестрелка.
Когда Павел добрался до типографии, почти вся боевая группа была в сборе. Вскорости явился связной из штаба Московского комитета с приказом выступить на Пресню и держаться вместе с дружинниками фабрики Шмита…
На баррикадах печатников встретил командир пресненских дружинников Литвин-Седой, коренастый, плотный. Он распоряжался уверенно, неторопливо. Заметив Точисского, сказал:
— Значит, вместе, Павел Варфоломеевич?
Вынув из кармана коробочку с табаком, Литвин-Седой свернул папиросу, закурил:
— Обстановка сложная. Не так все развернулось, как предполагали. Разобщили. Обороняемся, не наступаем. Войска упустили. Больно ударила по нас охранка в первый же день. Обезглавили.
— Арест Марата и Васильева сказывается, — согласился Точисский.
Он видел: потеряв общее руководство, восстание превратилось в отдельные узлы сопротивления. Дружинники героически обороняются, но долго не продержаться…
Помолчали. Литвин-Седой долго кашлял простуженно, потом сказал:
— Светает. С утра, по всему, солдаты двинутся. Рассвет начинался морозный, тихий. Слышно было,
как скрипел снег под ногами. Дружинники развели костер, грелись у пламени, переговаривались неторопливо, спокойно.
Взбудораженная баррикадная Москва жила боями,
Стреляли по всей Москве,
Перед двухэтажным дворцом генерал-губернатора, что на Тверской, патрулировали усиленные наряды казаков и драгун. С утра Дубасов приказал выставить на площади у памятника генералу Скобелеву батарею горных орудий и пулеметов. Один расчет дежурил у парадных дверей губернаторского дворца. Дубасов растерялся. Последние известия были крайне неутешительными, даже грозными. Вооруженное восстание усилилось. Сегодня утром губернаторский чиновник флажками нанес на карте Москвы районы, где сосредоточились боевые отряды восставших и баррикады, перекрывшие улицы.
Скрестив руки на груди, Дубасов смотрел на разложенную на столе карту, перечислял вслух:
— Пресня… Зоологический парк… Рогожская застава… Шаболовка… Мытная…
Глаза генерал-губернатора метались по карте, одутловатое лицо стало багровым.
Поздно ночью Дубасов звонил военному министру, просил прислать подкрепление, однако ничего утешительного… Редигер ответил, что в столице обстановка напряженная и пока о переброске войск из Петербурга в Москву речи быть не может.
В кабинет генерал-губернатора вошел командующий войсками Московского гарнизона генерал Малахов, желчный седой старик. Едва успели поздороваться, как явился градоначальник барон фон Медем.
Дубасов сердито бросил:
— Любуюсь, господа, заразой социализма…
— Мда-а! — протянул Малахов, бегло взглянув на карту. — Этим социал-демократам в уме не откажешь. Военной стратегии они не обучены, но боевые дружины расположены удачно. Выбивать их будет нелегко. Своих сил мало, Федор Васильевич. На полки Московского гарнизона, исключая казаков и драгун, расчет держать сомнительно.
— На ваши полки, господин командующий, на ваши! — вставил генерал-губернатор.
Но Малахов не заметил его слов.
— Надобно, Федор Васильевич, просить подмоги у государя императора.
— Я уже имел честь вести разговор с военным министром, — нахмурился Дубасов. — Конкретной помощи нам не обещано. В столице тоже как на пороховой бочке.
— Но, ваше высокопревосходительство, — заметил барон, — если не пришлют верных его величеству солдат, первопрестольная может оказаться в руках мятежников. Социал-демократы получают поддержку даже от некоторых фабрикантов. Николай Шмит дает бунтовщикам деньги и вооружает своих мастеровых.
— Слишком поздно, господин градоначальник, узнали об этом, — оборвал барона Дубасов. — Если бы ваше охранное отделение, столь обожаемое вами, работало как следует, мы бы этих фабрикантов повесили на фонарных столбах заранее, до восстания.
Малахов злорадно посмотрел на Медема, сказал с явной издевкой:
— Ваши жандармы и агенты охранки, господин барон, мух ловят, а их начальство черт знает чем занимается.
Градоначальник вспылил:
— Я, господин генерал, не говорю подобно о ваших солдатах.
— Не обижайтесь, господин градоначальник, я думаю, вам не безызвестно, какие советы восставшим рабочим подает подлая газетенка «Известия Московского Совета рабочих депутатов». Читали? «…Действуйте небольшими отрядами человека в три-четыре… Пусть нашими крепостями будут проходные дворы и все места, из которых легко стрелять и легко уйти». Знаете ли, кто автор сих преступных слов? Боевая организация при Московском комитете РСДРП!
За окном раздались выстрелы. Стреляли залпами и одиночно.
— Слышите? — вскинул брови Дубасов. — Торопитесь, барон, схватить этих комитетчиков, покуда нас с вами не вздернули пролетарии, а такое вполне возможно, если мы не предпримем надлежащих мер.
Генерал-губернатор снова посмотрел на карту:
— Так-с, господа. Прошу любой ценой не позволять солдатам соединяться с мятежниками. Закройте их в казармах, выставьте, коли потребуется, у ворот драгун. Оставшимися верными престолу необходимо блокировать мятежные районы и удержать Москву до прибытия карательных войск. Буду убедительно просить государя императора о присылке таковых.
Николай Второй проводил важное совещание…
За белым овальным столом, отделанным золотом, на таких же белых в позолоте стульях с высокими спинками расположились председатель Совета министров Витте, министр внутренних дел Дурново и военный министр Редигер.
Накануне из Москвы от генерал-губернатора Дубасова получена телефонограмма: «Положение становится очень серьезным; кольцо баррикад охватывает город все теснее; войск для противодействия становится явно недостаточно. Совершенно необходимо прислать из Петербурга хоть временно бригаду пехоты».
— Господа, я могу обратиться к кайзеру Вильгельму за помощью, — говорит Николай и из-под припухших покрасневших век смотрит на министров. Останавливает взгляд на Витте, тот хмурится:
— Обойдемся без немцев, ваше величество.
— Да, но я слышу, Сергей Юльевич, ваши обещания не один месяц. Прежде меня успокаивал Булыгин, теперь вы, а воз и ныне там. Вы, как председатель Совета министров, отвечаете за спокойствие в России.
Витте поднялся, ответил резко:
— Государь, ваш упрек не имеет основания. Одна из причин смуты в империи — неудачная война с японцами.
— Да, да, я ведь не забыл, вы тогда сказали что-то в этом роде! Война-де с Японией — безумство, — со злой иронией заметил Николай.
Однако Витте, игнорируя царское замечание, продолжал:
— Рост налогов на войну вызвал у русского мужика недовольство, а этим пользуются сегодня социал-демократы, и я не могу нести ответственность за политику Безобразова и Плеве.
В разговор вмешался Дурново:
— Революция в России — дело рук социал-демократов. Я имею в виду большевиков. Со всех губерний идут сигналы о беспорядках.
— Вы правы, Петр Николаевич, но сегодня, господа, нас, как никогда, волнует Москва! — Поморгав рыжими ресницами, Николай глянул на военного министра. — Что в Петербурге?
Редигер склонил голову, промолчал.
— Ваше императорское величество, на наше счастье, в Петербургском Совете не такие решительные, как в Московском, — ответил за военного министра Витте.
В разговор снова вмешался Дурново:
— В Москве идут аресты… Витте заметил:
— Я не случайно веду разговор о Петербургском Совете. Верховодят в нем социал-демократы меньшевистского толка, но начавшуюся стачку они не довели до конца. Пока функционирует Николаевская железная дорога, требуется срочно перебросить войска из столицы в Москву.
— Я согласен с Сергеем Юльевичем, — поддержал его Дурново.
— Господа, мы принимаем данное предложение. Надо послать в Москву семеновцев и ладожцев, — сказал Николай. — Сделать это надлежит незамедлительно. Всем генерал-губернаторам на местах применять самые крайние меры к смутьянам. — Поднялся. — Благодарю вас, господа.
Пролетариат Москвы сражался. Бои длились уже седьмые сутки. Баррикады перекрыли все Садовое кольцо. Баррикады в Замоскворечье и Рогожско-Симоновском районе, в Хамовниках, в Бутырках и в Миусах… Яростно дрались на Пресне…
Сражались рабочие дружины заводов «Вестингауз», братьев Бромлей, Гужона, фабрики Шмита и Цинделя, печатники, железнодорожники и трамвайщики. Из Шуи приехал в Москву с боевой дружиной Михаил Фрунзе…
Павел Точисский не покидал Пресню. На исходе патроны и бомбы, а атаки врагов усиливаются. Сдерживать их натиск все труднее и труднее. Конные упряжки подвезли на Пресню орудия. Их огонь разбивал баррикады.
— Не-ет, врешь, нас не убьешь, — со злостью выкрикивали дружинники. — Мы из живучих!
А по Николаевской железной дороге в Москву уже прибыли Семеновский и Ладожский полки, а также воинские части из Твери. Войска повсюду. Артиллерийские батареи стояли на Театральной площади, в Манеже, у Кремля и в районе вокзалов, улицы и баррикады брались с боем, осадой.
Генерал-губернатор Дубасов издал приказ, опубликованный в газете «Ведомости московского градоначальства и столичной полиции»:
«Со вчерашнего дня, с прибытием в Москву отряда войск Петербургского гарнизона, явилась возможность значительно расширить операции по подавлению мятежа, а потому сего 16-го числа заняты, по моему приказанию, войсками все городские станции железных дорог и при-ступлено к восстановлению на них движения.
Сего же числа в Москву прибыл отряд из Варшавского военного округа, что дает теперь возможность распространить операции войск и на те окраины города, в которых продолжают еще гнездиться очаги мятежнического движения…»
Каратели свирепствовали, расстреливали всякого, кто попадал к ним с оружием, они убивали в рабочих районах детей и женщин. Расстрелы и казни чинили семеновцы и ладожцы, драгуны и казаки.
На Пресню обрушились основные силы карателей. Под орудийным обстрелом рушилась фабрика Шмита. Прямо на баррикаду, за которой укрылись Точисский с дружинниками, смотрело орудие.
К исходу дня, когда наступило временное затишье, дружинники по очереди спускались в подвал дома, где тлел костерок.
— Павел Варфоломеевич, сколько у тебя бомб осталось? — спросил командир дружины печатников.
Точисский не успел ответить, как снова загрохотало орудие. Снаряд за снарядом. Поднимались фонтаны земли и булыжника, досок и железа.
Едва артобстрел прекратился, как в атаку двинулись солдаты. Они шли мерно, неся винтовки наперевес. Защелкали наганы и винтовки дружинников, полетели из-за баррикады бомбы. Солдаты не выдержали, повернули назад.
— Не понравилось? — процедил сквозь зубы дружинник, залегший рядом с Точисским. — Нам бы патронов поболе и бомб, мы б им показали!
И никто из дружинников на Пресне ни словом не обмолвился о приближающемся конце…
Ночь над Москвой жестокая, с заревами пожарищ и стрельбой. Минуя солдатские заставы, глухими переулками пробрался на Пресню представитель МК. Он принес решение Московского комитета прекратить вооруженную борьбу и забастовку. Тогда Пресненский штаб боевых дружин обратился к рабочим с воззванием: «Мы начали. Мы кончаем… Кровь, насилие и смерть будут следовать по пятам нашим. Но это — ничего. Будущее — за рабочим классом. Поколение за поколением во всех странах на опыте Пресни будут учиться упорству».
Московский комитет РСДРП и исполнительный комитет Московского Совета призывали сохранить силы на будущее…
В Техническом училище в крайнем по коридору классе собралось человек шесть техников. Усевшись тесно, слушали Точисского.
— Восстание в Москве подавлено, но уже никто не предотвратит крах Российской империи. Царская Россия неизлечимо больна. Настанет час, империя умрет, чтобы родиться новой Россией. Попытка врачевать самодержавный строй силой оружия лишь загоняет революцию вглубь. Никакое кровопускание, никакие жестокости не спасут самодержавие. Вот что пишет Владимир Ильич о современном положении России и тактике партии.
Достав серый газетный лист, Павел Варфоломеевич прочитал:
«Российская социал-демократическая партия переживает очень трудный момент. Военное положение, расстрелы и экзекуции, переполненные тюрьмы, измученный голодом пролетариат, организационный хаос, усиленный разрушением многих нелегальных опорных пунктов и отсутствием легальных, наконец, споры о тактике, совпавшие с трудным делом восстановления единства партии, — все это неминуемо вызывает известный разброд партийных сил».
— Сказано яснее ясного, — заметил высокий худой техник с запорожскими усами. — Что ты предлагаешь, Павел Варфоломеевич?
— Надо наладить выпуск легального журнала, в нем проводить партийную линию, изложенную Владимиром Ильичей. Я советовался в Московском комитете, эту мысль поддерживают. Назовем журнал «Техник». Думаю, оно в какой-то мере и на какой-то срок притупит бдительность полиции.
— А как с изданием?
— Печатники помогут…
Удар по рабочему классу и в первую очередь по РСДРП. Аресты и тюрьмы, казни и ссылки. Тревожные дни и ночи, но, как и прежде, нужно работать и работать.
Июль — ноябрь 1906 года, Павел Варфоломеевич редактирует журнал «Техник». Выпущено несколько номеров. В статьях, подписанных «Павел Твердый», он проводит установку на партийное руководство профсоюзами: «…только в единой организации вся наша сила: без организации каждый из нас — ничто, объединившись в единый союз, мы являемся реальной силой, с которой предпринимателям придется волей-неволей считаться…»
Нелегко подчас разобраться в политической обстановке. Допущены неточности в вопросе, как и в какой форме вести борьбу профессиональным союзам. И тут же ясность позиции революционной социал-демократии: «…чем больше развиваются в обществе капиталистические отношения, тем сильнее обостряется борьба классов… пролетариат только путем беспощадной классовой борьбы добьется царства социализма».
— Жив курилка, жив! — листая журнал «Техник», приговаривал сам себе жандармский подполковник Терещенко. — Вот и снова встретились, Павел Варфоломеевич, на политической стезе…
Иногда Терещенко делал на полях пометки, некоторые абзацы перечитывал дважды. Редактор журнала Точисский не изменил своим взглядам. За иносказательностью написанного неким Павлом Твердым явная пропаганда идей социализма…
Интересно, кто скрывается за этим Твердым, не сам ли Точисский? Если его арестовать, кроме журнальных статей, предъявить Точисскому нечего. Были бы факты, подтверждающие его участие в восстании, но подобными материалами охранное отделение не располагает, хотя подполковник убежден: в декабрьские дни Павел Точисский был с теми, кто поднял оружие на государственный строй…
Терещенко оторвался от чтения, подошел к окну. Долгим, отсутствующим взглядом смотрел, как снег засыпает мостовую, ложится на крыши домов. Ноябрь входил в силу…
Утверждают, что на формирование человека в немалой мере влияет окружающая среда. Подполковник с этим полностью согласен. Взять хотя бы Точисского, в нем ничего не осталось от дворянского сословия. Истинный пролетарий.
Подполковник снова уселся в кресло… Из Москвы Точисского выслать непременно. Основания для подобного акта имеются… И журнал закрыть незамедлительно. Российская цензура хотя и держит круто, однако подчас такое недоглядит, диву даешься. Видать, название ввело цензора в заблуждение: некое издание технических статей…
Отложив журнал на край стола, подполковник подвинул к себе чистый лист и принялся сочинять докладную в департамент полиции…
Политически неблагонадежный Точисский высылается из Москвы с запрещением проживать в Петербурге и иных крупных промышленных центрах…
Десять долгих лет скитаний. Что ни год, то новое место жительства. Зорко следило за своим поднадзорным охранное отделение его императорского величества: Кавказ и Крым, юг Украины и Западную Сибирь исколесил Павел Варфоломеевич Точисский.