Июнь семнадцатого года. «Здравствуй, Мария!» Выкрутив фитиль лампы, Точисский задумался. Сколько писем послал он сестре, но ответа все не было. Может, Мария служит в армейском госпитале или покинула Петроград?
Павел долго не мог сосредоточиться, наконец снова склонился над листом бумаги. «С нашей последней встречи в Киеве, — писал он, — куда ты приезжала, минуло почти двадцать лет.
Ты знаешь, в эти годы где только не жил я. Постарел изрядно. Поседел. Но я держусь и, кажется, не знаю устали. Участвовал в революционных событиях пятого года в Москве, дрался на баррикадах. Близко сошелся с прекрасными людьми, преданными революции, Виргилием Шанцером, Михаилом Васильевым-Южиным и другими товарищами. А в двенадцатом году, когда снова попал в Москву, поддерживал связь с Петром Гермогеновичем Смидовичем…
Тебе эти фамилии, вероятно, ни о чем не говорят, но для меня общение с этими людьми послужило хорошей марксистской закалкой.
На фронт я не попал по своим годам, все-таки пятьдесят — возраст солидный, а вот под гласный надзор полиции в Омск, в самый раз. В Омске встретил я свержение самодержавия. Наконец-то дождался! Но потом понял, революция победила не до конца. Правительство Милюкова, Гучкова и эсера Керенского не выражает волю трудового народа».
Оторвавшись от письма, Точисский закрыл глаза, вспоминая приезд в Омск. Вековые леса подступали к одноэтажным домишкам сибирского города. Чадили заводские трубы. По мощенным булыжником центральным улицам носились кареты и лихачи.
Первое известие о мировой войне опьянило многих. Ругали немцев. Призывали к войне до победного конца. Но вот из Берна, из Швейцарии, социал-демократы получили манифест ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия». Владимир Ильич определил характер, значение и смысл начавшейся войны. Тактические лозунги, изложенные в этом документе, явились для большевиков боевой программой действий.
Царь заявил министру внутренних дел, что место политически неблагонадежных — фронт. Однако его расчеты не оправдались, казармы и окопы не сломили большевиков. Их голос слышали рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шипели. Активизировались большевики и в промышленных центрах, в среде рабочих.
Точисский припомнил, с каким радостным возбуждением читал жене газету с сообщением о приезде 3 апреля в Петроград Владимира Ильича. А совсем недавно он, Павел, побывал в Уфе и привез ленинские тезисы и резолюции Седьмой (Апрельской) Всероссийской конференции большевиков… Отныне никаких колебаний, никаких иллюзий… Нет — двоевластию, нот — двум диктатурам — буржуазии и пролетариата, отныне им, большевикам, разъяснять народу, что власть в России должны осуществлять Советы, орган диктатуры пролетариата, и никакой поддержки Временному правительству, органу диктатуры буржуазии… И четкая экономическая программа будущего социалистического строительства…
Для белорецких большевиков резолюции стали большим подспорьем в борьбе за массы. Павел и его товарищи выступали на митингах в цехах, заходили к рабочим домой, читали им резолюции, разъясняли, чего добиваются большевики.
И снова Павел Варфоломеевич принимается за письмо сестре. Он рассказывает ей, что три месяца назад перебрался из Омска в Белорецк. Случилось это совсем неожиданно. Однажды зашел Павел в Омский комитет РСДРП, и председатель познакомил его со средних лет рабочим в короткополом пальто и заячьем треухе. Тот назвался Березиным, в Омске проездом, работал металлургом на Белорецком заводе. Об этом заводе Точисский наслышался еще в молодости, когда работал на заводе под Нижним Тагилом.
Жаловался Березин, что у них на весь поселок большевиков раз-два и обчелся, зато эсеров засилье полное — и в дирекции завода, и в Совете. Председатель Омского комитета только сокрушенно головой покачал:
— Чем тебе помочь, товарищ, ума не приложу, сами трудно живем.
В тот день Точисский ничего не сказал Березину. Посоветовался дома с Сашей, потом поговорил в комитете РСДРП. С Павлом согласились: нельзя отдавать рабочих целого округа эсерам. Так и оказались Точисские в Белорецке.
Писал Павел Варфоломеевич сестре Марии, что округ их огромный, в нем несколько железоделательных и чугунолитейных заводов, а работы здесь для большевиков непочатый край…
«А знаешь, Мария, кто управляющий заводами? Представь, Поленов, тот самый, румяный коротышка, бывший мой однокашник по Екатеринбургской гимназии. Теперь это лысый, обрюзгший человек, с этаким самодовольным лицом. Он узнал меня, хотя более тридцати лет минуло, как расстались. Вспомнили гимназические годы, наш кружок, где приобщались к политике, но, как выяснилось, что я большевик, несколько скис мой друг детства. Оказывается, Поленов — законченный эсер. Ты бы видела, с каким нежеланием он предложил мне заведовать коммерческо-финансовым отделом заводоуправления…»
Точисский отложил ручку, подошел к окну, отсюда хорошо видно отроги старых Уральских гор, поросших лесом, и верхнюю часть поселка. Если посмотреть чуть в сторону, то можно разглядеть дом Воротинцевых, где квартировали Точисские, реку Белую, разделившую поселок на две части, и трактир, где в дни получек шумели подвыпившие мастеровые…
С эсерами приходилось сталкиваться часто. Однажды на митинге во дворе заводоуправления, где присутствовало тысячи полторы рабочих, когда Точисский говорил о том, что война, которую ведет Временное правительство, и после февраля не потеряла своего империалистического характера, потому как власть в стране продолжает оставаться в руках буржуазии и помещиков, на крыльцо вскочил взбешенный Поленов. Резко, чуть ли не истерично он обвинял Точисского и большевиков в измене, заявляя, будто они не имеют Родины и продались вместе с Лениным немцам. На что Павел Варфоломеевич спокойно, твердо, ответил:
— Старые басни, Поленов. У большевиков есть Родина, потому что для них Родина — это прежде всего народ, во имя которого мы выступаем за немедленное прекращение империалистической войны. Эта война нужна господам капиталистам, интересы которых вы, эсеры, начали так усердно защищать.
Проснулся Точисский рано. В своей жизни Павел Варфоломеевич даже не помнил такого утра, когда бы он поднялся позже заводских гудков. Даже служба конторским чиновником не поколебала устоявшейся привычки.
Точисскому нездоровилось. Накануне, после выступления на митинге, простудился, хлебнув холодной ключевой воды. Александра Леонтьевна предложила отлежаться, но Павел наотрез отказался: сегодня заседание комитета, а он, председатель, будет валяться в постели.
Когда вышел на улицу, солнце едва взошло. Яркие лучи заскользили сначала по отрогам гор, перекинулись на поселок. Теплый ветерок, набегавший с юга, играл в кроне деревьев.
Миновал Павел трактир. С утра в нем посетители редкие, народ собирался к вечеру. На прошлой неделе заглянул Точисский в трактир. За столиком, у стены, местные либералы разговаривали громко, на вошедшего не обратили никакого внимания.
— Поразительно, господа, — басил приезжий из столицы чиновник с пышными бакенбардами, — в Питере страстная борьба партий и никакого порядка.
— Если бы только в Питере! — поднял палец адвокат. — Возьмите наш Белорецк: эсеры, меньшевики, большевики!
— Господа, — снова раздался бас приезжего, — вы слышали о марксистском устремлении отдать государственную власть в мозолистые руки мастеровых?
— Стоять у кормила государства? Ха-ха! — Адвокат весело рассмеялся. — Уморили!
— Не скажите, не скажите, — вмешался в разговор учитель с жидкой бороденкой и высокой плешью. — Знавал я и из рабочего люда рассудительных.
— Послушайте, — чиновник укоризненно покачал головой, — не большевик ли вы случаем?
— Я ни к большевикам, ни к меньшевикам, ни к социалистам-революционерам отношения не имею, — обиделся учитель. — Я за конституционную монархию.
— А меня, господа, в нашем Белорецке вполне устраивают социалисты-революционеры, не мешают нам жить, — сказал адвокат.
Сколько уж таких разговоров наслышался Точисский, но не с этими же болтунами в спор вступать. Точисский выпил чаю и покинул трактир.
У заводских ворот Павел повстречался с Березиным,
— Поторопимся, в литейке Михайлов ораторствует, — сказал тот.
Когда Точисский вошел в цех, инспектор по надзору, взгромоздившись на верстак, перед которым собралось человек сто литейщиков, выкрикивал:
— В трудный для отечества час мы выражаем доверие Временному правительству.
Грузный, с глазами навыкате инспектор подкреплял слова взмахами руки. «Вот тут и потолкуем», — подумал Павел и громко спросил:
— А как по вопросу земли и мира? Что скажете о войне?
— Доверие по всем вопросам, гражданин Точисский.
Павел легко вскочил на верстак, встал рядом с Михайловым:
— Товарищи, инспектор ратует за доверие Временному правительству. Давайте-ка с вами порассуждаем.
— Давай! — согласились литейщики.
— Рабочие и крестьяне совершили революцию во имя свободы. А получили они ее? Освободились пролетарии от гнета фабриканта и заводчика? Отдали крестьянину землю? Нет, ничего рабочие и крестьяне не получили. До тех пор, пока власть в руках буржуазно-помещичьего Временного правительства, рассчитывать на изменение положения в стране нечего. Кто поддерживает Временное правительство? Меньшевистские и эсеровские лидеры. Значит, и они гнут буржуйскую сторону!
— Павел Варфоломеевич, он нам о войне плел, — раздался чей-то голос, — мира, говорит, не ждете, покуда немца не победим.
Точисский сказал уверенно:
— Большевики настаивают на справедливом мире. И ни о каком наступлении на фронте помышлять нельзя. Это авантюризм.
— Изменник! Точисский заслуживает самого сурового наказания. Когда революционная Россия особенно остро нуждается в вооруженной защите, он деморализует народ.
— За чем остановка? — зашумел народ. — Бери винтовку — и на фронт!
— Эсеру Михайлову да окопных вшей кормить?!
— Вши его есть не будут! Побрезгуют!
В тот же день на заседании большевистского комитета РСДРП Павел Варфоломеевич сказал:
— В округе засилье эсеров, они захватили все важные должности, в их руках Совет. У эсеров крепкая опора — зажиточный мужик в ближних и дальних селах, а в поселках — торговцы. Нам, большевикам, надо добиться поддержки большинства рабочих округа и пронести перевыборы в Совет. Изгнать эсеров и меньшевиков. В Совете должны занять места сторонники партии большевиков.
В сенях, гремя корытом, стирала Саша. Павел, написав листовку, сидел задумчиво. Поступавшие с перебоями газеты первое время сообщали о наступлении русских войск на фронте, успехах юго-западного направления. Но вскорости победный тон увял, сник. Временное правительство обвиняло большевиков в разложении армии.
Из сеней в комнату вошла Александра Леонтьевна, вытирая фартуком красные от горячей воды руки.
— Саша, отдохни немного, посиди со мной, послушай, — попросил Точисский жену и, поднеся листовку к свету, прочитал: «Товарищи рабочие! Не верьте эсерам — защитникам интересов мелкой буржуазии — лавочников и обывателей. Они идут одной дорогой со всей контрреволюционной буржуазией, хотят раздробить и обессилить революционный пролетариат. Переходите на сторону большевиков — истинных защитников интересов трудящихся».
— Коротко и, по-моему, доходчиво, — одобрила Александра Леонтьевна.
— Чего не написано в листовке, устно доскажем на митинге. Рабочие жалуются: газет мало и те приходят с перебоями.
Александру Леонтьевну и дочерей Точисского часто видели с газетами у проходной завода.
— Будем просить Уфимский губком помочь нам, — сказал Точисский.
За окном раздался встревоженный голос Березина:
— Павел Варфоломеевич, не спишь?
Точисский откинул крючок с двери, впустил товарища.
— Из Петрограда сообщение, Временное правительство расстреляло мирную демонстрацию рабочих. Питерский пролетариат вышел на улицы с лозунгом «Вся власть Советам!», а ему устроили бойню. В Питер стянуты юнкера и казаки. Идут аресты большевиков. Ленина объявили немецким шпионом.
— Вот она, хваленая демократия Временного правительства, — взволнованно произнес Точисский.
— Но как допустил Петроградский Совет?
— А его состав? Разве забыл, что меньшевистско-эсеровский Совет высказался за доверие Временному правительству? Владимир Ильич вскрыл реформистскую политику меньшевиков и эсеров. Надо рассказать рабочим округа, что Временное правительство повторило кровавые злодеяния царя Николая, расправившись с питерскими пролетариями с помощью меньшевиков и эсеров в Совете.
Стало известно — белорецкие лавочники припрятывают товары. Ухудшилось продовольственное положение» В базарные дни не было привоза из деревень.
— Эсеровские дела, — сказал Точисский жене. — Обработали крепкого мужика.
Большевистский комитет горнозаводского округа сделал запрос в Совет: какие меры собираются принять к саботажникам? Но Совет не ответил. Однако питерские события обсуждали бурно, во всем винили партию большевиков.
Как ни требовал Павел Варфоломеевич предоставить ему слово на заседании Совета, не дали. Выступавшие эсеры требовали ареста и высылки Точисского из поселка.
На другой день Павел Варфоломеевич и другие члены большевистского комитета отправились на завод. Они говорили о лживом поведении эсеровского Совета, о его пагубной для рабочего и крестьянина деятельности, призывали оказывать ему сопротивление…
В заводоуправлении Точисскому сообщили, что его дожидается Поленов. Едва Павел переступил порог кабинета управляющего, как тот, не предложив сесть, сказал резко:
— Весьма сожалею, но мы не смогли найти общего языка, гражданин Точисский.
Холодные, жесткие глаза смотрели на Павла. Поленов думал, что, не знай он семьи Точисского, ни в коем случае не признал бы в нем дворянина. Плебей… Постаревший, изможденный, под глазами синяки…
— Кажется, мы не очень находили его и в прежнюю, гимназическую пору, — усмехнулся Павел Варфоломеевич.
Лицо Поленова покрылось багряными пятнами, однако оп сдержался, чувствуя себя хозяином положения.
— Вы слышали требования членов Совета?
— Да, ваши товарищи по партии вели себя как верные защитники господ капиталистов. Даже кровавая июльская акция взята вами под защиту.
— В расстреле в Питере повинна фракция большевиков. Известно и другое: лидера большевиков Ленина как немецкого шпиона привлекают к суду. Из официальных правительственных источников.
— Ваши официальные источники, тем более правительственные, снабжают вас лживой информацией. Клевеща на Ленина, требуя его к суду, вы тем самым готовите над ним физическую расправу. На заседании Белорецкого Совета вы показали, что боитесь нас, большевиков. Вас правда страшит. А июльские злодеяния не только на совести господ капиталистов, но и вашей эсеровской партии и меньшевиков, Поленов. Отрицаете?
— Довольно. Вам не место в Белорецке.
— Как я вас понял, господии Поленов, вы меня увольняете?
— Пока нет, предупреждаю, — многозначительно ответил тот.
Павел решительно заявил:
— Даже если вы меня уволите, Белорецк я не покину. Не дадим эсерам беспрепятственно мутить народ.
— Боюсь, как бы вам не пришлось раскаиваться.
— Не грозите, Поленов, не из пугливых, Точисский вышел.
Взрыв гулко отозвался в поселке. И тут же тревожно заревел гудок. Из домов и казарм выбегал народ. Точисского догнал Алексеев:
— Случилось что?
— Верно, в литейке, — взволнованно ответил Павел. На мощеном заводском дворе уже собралась толпа.
Плакали, голосили бабы, хмурились рабочие. Говорили отрывисто:
— Доменная… Замертво…
Убитых выносили из цеха, укладывали тут же, в ряд.
Раздались гневные выкрики:
— Где администрация?
— Никакой охраны труда!
— Почему не идет управляющий?
— Поленов в отъезде.
— Ра-азойдись! — накинулся на толпу красномордый, косая сажень в плечах, мастер литейного цеха Жлудь, известный на весь округ любитель кулачного боя. Хриплым, пропитым голосом рявкнул: — Сами виноваты, не уследили, ворон ловили!
Толпа возмущенно зашумела.
Вперед протиснулся прибежавший инспектор Михайлов, проворные глазки зашарили по толпе.
— Спокойствие, граждане! — поднял руку.
— Вот оно, спокойствие… Аль ослеп, не видишь наших товарищей?! — прервали его из толпы.
— Разберемся, найдем виновных, а покуда расходитесь, пускай останутся одни родственники. Точисский пробрался сквозь толпу.
— Товарищи! — раздался его голос — Случилось страшное: погибли наши братья, семьи лишились кормильцев. — В ответ еще сильнее заголосили женщины. Павел продолжал: — Инспектор по надзору обещает установить виновных. А кому неясно, кто виноват? Администрация выжимала из рабочих последние соки, а из завода все возможное и невозможное. Никакой охраны труда, никакой техники безопасности. Вы, господин Михайлов, ответите за это! А разве не знал управляющий Поленов о положении на заводе? Эсеров не беспокоит, в каких условиях работают заводские, как народ живет.
— Не слушайте его! — выкрикнул Михайлов, — Гнать его с завода!
Жлудь двинулся на Точисского, зарычал:
— Изничтожу комитетчика!
Толпа качнулась вперед, заслонила Павла.
— Не грози, не размахивай кулачищами, прошло твое времечко!
— Не в Жлуде корень зла, товарищи, — снова заговорил Точисский, — а в том, кому завод принадлежит, чьи заказы выполняет. Эсеры Поленов и Михайлов верно служат господам капиталистам, и им не дорога жизнь рабочего человека.
Михайлов попятился, потом повернулся, широко зашагал в заводоуправление.
— Администрация завода — эсеры, — говорил Точисский, — эсеры в Совете, эсеры в волостном земстве. Во всем, что творится в округе, повинны эсеры. Они подбивают лавочника и деревенского зажиточного мужика, голодом хотят сломить пролетариат, Эсеры пытаются поставить нас, большевиков, на колени. Посмотрите, как Михайлов и Поленов люто ненавидят меня и членов комитета, но мы их не боимся. А за их смерть, — Точисский протянул руку к лежавшим телам, — ответит эсеровская администрация завода. Но этого мало, мы, большевики, требуем, чтобы заводы округа стали собственностью народа, мы за рабочий контроль над производством и распределением продукции, мы за социалистическую революцию.
И толпа одобрительно загудела,
Осень подкралась к Южному Уралу незаметно. Враз пожелтел лист, посыпался. Перелетные птицы сбились в стаи, косяками носились над поселком. Ночами вдруг затягивал унылые песни ветер, напоминая о надвигающейся зиме.
В один из последних сентябрьских вечеров, когда Поленов готовился ко сну, явились Михайлов и Тремко, лавочник, маленький, юркий и хитрый мужичонка. Среди местных богатеев эсер Тремко верховодил, и потому, когда тот заговорил с Поленовым о намерении перебраться на жительство в Оренбург, управляющего это не столько поразило, сколько испугало. С отъездом Тремко из поселка терялась хорошо налаженная связь с мужиками из окрестных деревень. Поленов и Михайлов долго уламывали лавочника, покуда тот не отступил.
— Оренбург не спасение, — говорил, увещевая лавочника, Поленов, — нам здесь друг за дружку держаться надо. В округе, слава богу, мы, социалисты-революционеры, на коне. Ты лучше попридержи до поры хлеб, какой нынешней осенью скупил.
А из Уфы и Оренбурга неприятные для эсеров и меньшевиков известия: в Петрограде и Москве большевики захватили Советы, поговаривают, они намерены взять власть. Но Поленов не хочет в это верить. Временное правительство не может допустить такого. Однако на душе муторно. Проверив еще раз запоры и спустив пса с цепи, Поленов, проводив своих визитеров, поднялся по скрипучим ступенькам в дом.
В горнице накурено. Точисский вышел в сени, распахнул дверь во двор, снова вернулся к столу. Свежий воздух ворвался в комнату, развеял сизое облако, обволокшее висячую лампу. Она тускло освещала стол, вокруг которого сидели Алексеев, Березин и Кучкин.
Шло заседание комитета. Председатель Павел Варфоломеевич, отгоняя ладошкой дым от лица, слушал товарищей. Алексеев говорил спокойно, неторопливо, и его окающий говорок напоминал Павлу то время, когда отбывал ссылку в Вологде, Березин, наоборот, горячился, частил, а Кучкин был немногословен.
— Белорецкие эсеры голову подняли, — заметил Точисский. — Есть сведения, боевики у них объявились?
Алексеев пригладил пышные усы:
— Жлудь с конторскими крысами и местные лавочники, вот и вся их организация.
— Так-таки ни одного рабочего? — спросил Павел Варфоломеевич.
— Так и нет. Не идет к ним заводской люд, цену знают, — ответил Березин.
Точисский заметил:
— Эсеров питает та же мелкобуржуазная стихия, что и черную сотню времен царя Николая.
— Ты прав, — согласился Алексеев. — Нам бы со своей стороны боевую дружину из рабочих сколотить, порядок наводить. Только найдем ли оружие?
— Оружие есть, — подал голос Кучкин, — у бывших фронтовиков.
И снова заговорил Павел Варфоломеевич:
— Когда речь идет о социалистической революции, мы обязаны помнить: контрреволюция может первой нанести удар. Она цепляется за власть. — Тут Точисский, развернув газету «Пролетарское Дело» и разгладив ее ладонью, спросил: — Читали статью «Политическое положение»? Она об июльских событиях и задачах партии, вытекающих из новой обстановки в стране. — Протер платком очки. — Вдумайтесь: «1. Контрреволюция организовалась, укрепилась и фактически взяла власть в государстве в свои руки.
Полная организация и укрепление контрреволюции состоит в превосходно обдуманном, проведенном уже в жизнь соединении трех главных сил контрреволюции: (1) партия кадетов, т. е. настоящий вождь организованной буржуазии, уйдя из министерства, поставила ему ультиматум, расчистив поле для свержения этого министерства контрреволюцией; (2) генеральный штаб и командные верхи армии с сознательной или полусознательной помощью Керенского, коего даже виднейшие эсеры называли теперь Кавеньяком, захватил в руки фактическую государственную власть, перейдя к расстрелу революционных частей войска на фронте, к разоружению революционных войск и рабочих в Питере и в Москве, к подавлению и усмирению в Нижнем, к арестам большевиков и закрытию их газет не только без суда, но и без постановления правительства. Фактически основная государственная власть в России теперь есть военная диктатура; этот факт затемнен еще рядом революционных на словах, но бессильных на деле учреждений. Но это несомненный факт и настолько коренной, что без понимания его ничего понять в политическом положении нельзя. (3) Черносотенно-монархическая и буржуазная пресса, перейдя уже от бешеной травли большевиков к травле Советов…»
Точисский поднял глаза, посмотрел на товарищей:
— Вот следствие соглашательства меньшевиков и эсеров. Теперь послушаем, какая им дается характеристика: «Вожди Советов и партий социалистов-революционеров и меньшевиков, с Церетели и Черновым во главе, окончательно предали дело революции, отдав его в руки контрреволюционерам и превратив себя и свои партии и Советы в фиговый листок контрреволюции».
— Нашим белорецким эсерам не в бровь, а в глаз, — вставил Березин.
— От Поленова, Михайлова и их дружков никогда революционностью и не пахло, — сказал Алексеев. — Примазались к революции.
— Обстановка у нас сложная, товарищи, — поддержал их Павел Варфоломеевич. — Что касается перспектив социалистической революции, то и этот вопрос поднят в статье: «Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно. Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих, возможная лишь при совпадении его с глубоким массовым подъемом против правительства и против буржуазии на почве экономической разрухи и затягивания войны».
Точисский свернул газету:
— В Петрограде, Москве и многих других городах Советы очистились от соглашательских партий. Предлагаю распространить воззвание приблизительно такого содержания: «Вожди Советов сделались министрами Временного правительства, вот куда привело соглашательство меньшевиков и эсеров. Но в центре рабочие, убедившись в их предательстве, переизбрали Советы, а у нас в Белорецке и в округе всеми судьбами вершат эсеры. Они захватили Совет. Но посмотрите, что они сделали для народа? Не пора ли и нам прогнать эсеров, избавиться от меньшевиков. Интересы этих партий не совпадают с интересами трудящегося народа. Очистим Советы горнозаводского округа от соглашателей, ставших врагами трудового народа, требуйте перевыборов, выдвигайте своих представителей в Совет…»
И Павел обвел взглядом членов комитета:
— Может, кто чего добавит? Кого пошлем в Верхнеуральск установить связь с печатниками?
— Поручите мне, — сказал Березин. — У меня там наборщик знакомый, думаю, поможет.
На исходе октябрь.
На мерзлую землю прочно лег первый снег. Сухой и пушистый, он завалил Белорецк и узкоколейку. На расчистку железнодорожных путей и подъездов к пакгаузам выходили всем заводом. И без того редкое движение поездов почти полностью прекратилось. Положение на заводе сделалось угрожающим. Такая же обстановка складывалась по другим заводам округа.
В конце октября по Белорецку поползли разноречивые слухи: поговаривали, в Питере Временное правительство арестовало Ленина; другие утверждали, большевики взяли власть…
Слухи обрастали всякой нелепицей, Михайлов на заводе разглагольствовал: Ленин-де привел в Питер немцев. Наступает гибель России…
Наконец дождались из Оренбурга сообщения: в Петрограде социалистическая революция. Власть перешла в руки Второго Всероссийского съезда Советов, Временное правительство арестовано, а Керенский бежал из Питера, сформировано Советское правительство, председатель Совета Народных Комиссаров — Ульянов-Ленин…
Норовистым конем вздыбился Белорецк. Торжественно ревел заводской гудок, в цехах большевистские агитаторы звали на митинг. Из распахнутых настежь широких заводских ворот, подминая снег, валом валили рабочие. Они направлялись на площадь, где собирался народ со всего Белорецка. Над толпами реяли красные флаги. Стучали топоры, плотники спешно сколачивали трибуну. Народ шумел, как река в половодье.
На трибуну поднялся Точисский, в морозном воздухе разнесся его голос:
— Товарищи! — Замолчал. Волнение перехватило горло. Снял шапку. Ветер затеребил волосы. И снова повторил: — Товарищи! В Петрограде пролетариат совершил революцию! Отныне власть в его руках. Что она дает народу? Пролетариат заявляет «нет» войне, которую ведут империалисты руками рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели. Власть пролетариата даст рабочему заводы и фабрики, освобождение от гнета капиталиста, а крестьянину — землю.
Радостно загудела площадь, сотни голосов закричали:
— Да здравствует социалистическая революция!
А Точисский уже рассказывал о большевиках, которым не безразлична судьба фабрично-заводских мастеровых и крестьян-бедняков, о меньшевиках и эсерах, кто служит буржуазии и деревенским богатеям, а в пример Павел Варфоломеевич привел белорецких социалистов-революционеров, по чьей вине простаивают заводы округа, увольняют рабочих, а их семьи голодают.
Точисского слушали внимательно, лишь эсеры грозились, выкрикивали ругательства, порывались стащить Павла с трибуны. Хмурился Поленов, отворачивался, встречаясь с Точисским затравленным и злобным взглядом.
Неподалеку от трибуны среди рабочих Павел увидел Сашу и дочерей. Двадцать пять лет Александра Леонтьевна жила в постоянной тревоге за мужа. Теперь не будет арестов и ссылок, гласного и негласного надзора, полиции и обысков. Рядом с Сашей его товарищи по партии, готовые в любую минуту поддержать своего председателя комитета. В руках у Алексеева знамя. Большим красным полотнищем играл ветер. Плечом к плечу стояли Березип и Горшенин, бывшие солдаты-окопники Косарев и Волков, оба в шинелях и барашковых папахах…
Едва Точисский закончил речь призывом: «Да здравствует Советская власть! Да здравствует правительство рабочих и крестьян!», как площадь подхватила, и над всем Белорецком понеслось тысячеголосое:
— Да здрав-ству-ет!..
Морозная ночь, светлая от снега. Сизые тучи, готовые низвергнуть очередной снегопад, нависли над Белорецком. Первый сон сморил поселок.
Поленов закрыл за Михайловым калитку и, спустив с цепи лютого иса, остановился у крыльца. Ногам тепло в высоких валяных катанках, а дубленый овчинный тулуп не прошибал никакой мороз.
Тишина. Обманчивая. Нет на свете тишины и покоя, думал Поленов. Должность управляющего заводами Южного Урала он принял охотно. Шла империалистическая война, в России назревала революция. Партия эсеров, к которой принадлежал Поленов, как и партия меньшевиков, придерживалась тактики гражданского мира с правительством на период войны.
На Южном Урале, вдали от центра, Поленов искал для себя не тишины и покоя, а власти. И нашел. В горнозаводском округе командовали они, эсеры. В их руках было все. Но появился Точисский — ив привычной жизни наступил сбой. Сначала едва приметный. Поленов сразу его и не уловил, а то бы сразу бывшего гимназического товарища вытолкал взашей с завода. Устоявшийся уклад менялся все заметнее и ощутимее. Сначала большевики объединились в группу, потом создали свой комитет, а теперь их уже больше сотни, а за ними потянулись многие.
Совершившуюся в Петрограде социалистическую революцию Поленов и белорецкие эсеры считали переворотом, следствием большевистского заговора… Непрочная власть. Десять — двадцать дней, и все станет на свои места. Верные Временному правительству войска вступят в Петроград — и диктат большевиков рухнет.
В разговоре с Михайловым Поленов сказал:
— Наша задача настроить народ против Советской власти. Понимаю, трудно, больно лакомые декреты обещаны.
Михайлов рукой махнул:
— Как пузырь мыльный лопнут.
— В наших руках все руководство в округе. Затруднения с сырьем уже привели к сокращению производства, увольнениям и недовольству. Во всем обвинять большевиков, Советскую власть. Ты председатель Совета, используй свое положение. Пока Совет в наших руках, но, избави бог, большевики вытеснят нас.
— Нам удалось настроить зажиточных мужиков и лавочников укрыть хлеб. Голодный люд — первейший враг Советской власти, — сказал Михайлов. — А может, отправим Точисского в мир иной, «где несть ни печали, ни воздыхания»?..
Поленов помолчал, ответил уклончиво:
— Покуда повременим. Уволим. Пусть посидит его семейка на пище святого Антония, поглядим, как прокормят марксистские идеи. Не выдержат, поклонятся либо покинут Белорецк, в иные Палестины удалятся.
— Жалко гимназического товарища? — осклабился Михайлов.
— Дурень, разве не видел, как заводские и вся поселковая беднота на митинге слушали его. Сейчас не время, его смерть против нас обернется.
На том и расстались. И еще долго стоял Поленов, опершись о перила крыльца, ворошил мысли, вспомнил и гимназическую пору. Кто бы мог подумать, что так резко схлестнутся пути, до крайности обострятся отношения между бывшими товарищами. Сломить, заставить Точисского унизиться, и один из методов для этого — голод. Голодная жизнь для его семьи.
Но на следующий день Поленов не уволил Точисского. Он сделал это через неделю. Помешало известие из Петрограда, повергшее на некоторое время эсеров в смятение. Партия социалистов-революционеров раскололась, и, по слухам, ее левое крыло было готово признать власть большевиков.
— Саша, Поленов в растерянности, — вернувшись с работы, сказал Точисский жене.
Сняв рубаху, склонился над тазиком, умылся и, тщательно причесав волосы деревянным гребнем, сел ужинать.
— Ты не спрашиваешь почему?
— Расскажешь. — Александра Леонтьевна поставила тарелку с супом, хлеб. И как это у нее всегда уютно, аппетитно получается.
— Поговаривают — у социалистов-революционеров в ЦК трещина изрядная. Одни против большевиков, другие готовы пойти на переговоры с Советской властью. Белорецкие эсеры в связи с этим не знают, к какому берегу податься, ровно дерьмо в проруби. Встретился с Поленовым — глаза в сторону. Гадость замышляет. — Точисский хмыкнул. — За ним такое водилось еще в гимназии. А раскол эсеровского ЦК скажется на местах. Побегут из своей партии.
— Нынче в лавку ходила, хоть шаром покати. А уж спичек и мыла вовсе не спрашивай. Народ возмущается, а Тремко в ответ: «У Советской власти требуйте, она все товары к рукам прибрала, с германцем расплачивается».
Павел сурово сдвинул брови. Лицо строгое:
— Пока в Совете хозяйничают эсеры, такой клеветы не избежать. И нам за нее расплачиваться придется дорогой ценой.
Вошел Алексеев, пригладил пышные усы:
— Гляжу, окошко светится. Дай забреду на огонек. Отчего не в духе?
— И у тебя настроение испортится. Послушай, о чем Александра рассказывает.
И Точисский передал ему слова лавочника.
— Такая картина вырисовывается. Я ведь о том же собирался поговорить с тобой. Жаловался Горшенин, со Жлудем в литейке сцепился. Тот доказывал рабочим: нехватка-де сырья — вина Советской власти. Представляешь, какие у них планы, народ против большевиков настроить.
— Вот тебе и социалисты-революционеры, в контрреволюцию подались. Этак и до монархии докатятся. Надо противопоставить эсерам нашу пропаганду, в заводских цехах и по людным местам Белорецка разъяснять народу, где правда, а где кривда, и непременно добиться перевыборов в Совет, иначе слова, даже самые умные и правильные, словами и останутся.
Раннее морозное утро. Тускло горит лампа на столе. В доме еще не топлено, но Точисский не замечает холода, он пишет письмо в Петроград в Центральный Комитет: «…Мы окружены со всех сторон врагами, помощь со стороны ЦК в таких местах должна быть сугубая, менаду тем мы не получили ни одного предвыборного листка из Питера. Наше Оренбургское губернское бюро арестовано казаками при содействии эсеров и оборонцев, типографии здесь нет, в ближайшем дутовском городе Верхнеуральске ни одна типография не берется печатать большевистские воззвания».
От имени белорецких большевиков Точисский просит Центральный Комитет РСДРП (б) держать их в курсе событий, присылать «Правду», «Деревенскую бедноту» и другие газеты.
И совсем скупо о себе:
«Я, как лидер и организатор местных большевиков, уволен с завода. Живу под угрозами расстрела и ареста…»
Ни слова о голодных днях, что существует лишь на скудной поддержке, которую в состоянии оказывать семье товарищи по партии…
Хотя почти три месяца, как в Петрограде победила социалистическая революция, в Белорецке и в округе эсеры цеплялись за власть. Большевикам угрожали, их увольняли с заводов.
Павел Варфоломеевич понимал: социалисты-революционеры чувствуют поддержку враждебных революции сил, активизирующихся за пределами горнозаводского округа. В Оренбурге атаман Дутов, в Уфе башкирские националисты во главе с Валидовым.
Новый, 1918 год не принес ничего утешительного. До Белорецка докатывались тревожные известия, участились заговоры и контрреволюционные восстания. Печать сообщала: буржуазный мир злобствует на власть большевиков, раздаются призывы к интервенции.
Белорецкий комитет РСДРП (б) распространил написанную Точисским прокламацию. Павел Варфоломеевич, разоблачая предательскую политику эсеров и меньшевиков, снова призывал очистить Советы горнозаводского округа от соглашателей. «Теперь, — писал Точисский, — эсеры и меньшевики действуют рука об руку с открытыми врагами Советской власти. Нет им доверия. В Советы должны быть избраны сторонники большевиков, ибо только эта партия выражает интересы трудящегося народа…»
Точисские ужинали, когда порог переступил коренастый, смуглолицый человек лет за пятьдесят в коротком полушубке и шапке-ушанке, не спеша оббил валенки у порога, представился:
— Золотов я, Василий.
И протянул Точисскому большую натруженную руку. Павел Варфоломеевич предложил гостю стул.
— Узнал, что большевистский комитет находится на квартире председателя, потому и посмел потревожить в столь неурочный час.
— У нас добрым людям всегда рады, — ответила Александра Леонтьевна. — Угощайтесь, чем богаты.
— Отчего же, разделю трапезу с безработным, — усмехнулся в прокуренные усы Золотое и, достав из чугунка дымящуюся картофелину, перебросил из руки в руку.
— Уже известно? — хмыкнул Точисский, — Из приезжих?
— Не совсем точно. Здешний я, старожил и к партии большевиков принадлежу. А в Питере проживал, с полицией в прятки играл и на Путиловском потрудился. На Шестом съезде за резолюцию о вооруженном восстании голосовал, и в августе корниловщину громить довелось.
Золотов ловко очистил картофелину и, круто посолив, надкусил. Ел он с аппетитом, и его по-детски голубые глаза светились радостно. Павел Варфоломеевич как-то сразу проникся к нему доверием:
— Ко времени приехали. Сложная у нас обстановка.
— Рассказали товарищи. Значит, говоришь, свел с тобой счеты управляющий?
— Сломить решил, — сказал Точисский. — Ан председатель большевистского комитета не из пугливых оказался и с голоду не помер. Спасибо товарищам. Тебе о положении в округе и на заводах известно?
— Об эсеровском засилье по дороге из Питера уже слыхал.
— Значит, рассказывать не стану, а подробности сам увидишь. Одно скажу: по вине эсеров округ не обеспечен сырьем, заводы останавливаются, железная дорога почти бездействует. Рабочие, которые еще не уволены, месяцами без зарплаты. Выгоняют с работы неугодных, особенно тех, кто большевикам верит.
— Методы из царского арсенала, — сказал Золотов. — Когда я уезжал из Питера, в ЦК эсеров наметился явный раскол. Левые готовы войти в Советское правительство.
— Интересно. Однако не верю я в искренность эсеров, — проговорил Точисский. — И мы не изменим своей тактики. — Точисский по привычке взъерошил уже начавшие редеть волосы. — Сегодня могу сказать уверенно: за нами уже немало заводских, а настанет день, когда пойдет большинство. — И, немного помолчав, спросил: — Слыхал, мы послали делегацию в Питер, она заверит Владимира Ильича, что горнозаводской округ будет большевистским… На днях проведем собрание группы, выступи, поделись новостями из Питера.
А товарищ Пухов, возглавлявший делегацию белорецких большевиков в Питер (всего-то три делегата!), имея пропуск лично к председателю Совнаркома, шагал по Невскому и диву давался: красота-то какая, дворцы и Церкви. Поди, дома расскажешь — не поверят. Жили же буржуи!
Вчерашний день товарищ Пухов с другими делегатами в Петропавловской крепости побывал, в казематах долго стояли, обнажив головы. Своими глазами увидели, где настоящих революционеров казнили и страшным мукам подвергали.
Из Петропавловки к царскому дворцу подошли, и Пухов даже головой покачал:
— И зачем одному такой домина огромный? Тут, поди, весь Белорецк разместится.
Когда же узнал, что у царя еще и другие дворцы имелись, ахнул.
Шли делегаты по Невскому — расстояние до Смольного немалое, — то и дело задерживаясь. Сопровождавший их военный, неразговорчивый, серьезный, на часы посматривал. Наконец не выдержал:
— Поторапливаемся, опаздывать нельзя, время у Владимира Ильича по минутам расписано. Да пустяками его не одолевайте, сами должны понимать.
На что Пухов даже обиделся. Разве ехали они за тыщи верст, чтоб такого человека, как Ленин, пустяковыми разговорами занимать? Они ведь разбираются: государственными делами вершить мудрено…
Нет, не таким себе представлял Пухов вождя революции и ростом, и осанкой, даже голосом. А тут стоит перед ним невысокий, коренастый человек с залысинами над большим шишковатым лбом. Щурится, улыбается и, пожав каждому руку, чуть картавя, произносит:
— Прошу, товарищи, усаживайтесь.
Сели делегаты, засмущались. Растерялся и Пухов. А Ленин их будто к разговору приглашает, подбадривает:
— Как добирались? Дорога-то дальняя, транспорт простаивает…
И вопрос за вопросом втягивает в беседу: и как живут горнозаводские рабочие, как Советскую власть приняли, не остановились ли заводы, стране металл очень нужен.
Пухов даже не заметил, как разговорились делегаты, свободно себя почувствовали. На вопросы отвечают, сами рассказывают.
Тут Ленин спросил, сколько коммунистов в округе, и, услышав, что более ста, довольно потер ладони:
— Вы представляете значительную силу, товарищи.
И встал. Пухов наконец вспомнил о тех двадцати минутах, что говорил военный. Уже прощались и Ленин их до двери провожал, как Пухов сказал:
— Владимир Ильич, ежели потребуется, горнозаводские рабочие за Советскую власть жизнь отдадут.
Ленин приостановился, чуть склонил голову к плечу:
— Обстановка у вас мне известна из письма вашего партийного руководителя Точисского Павла Варфоломеевича в ЦК. Сложная, трудная обстановка. И нелегко приходится сегодня рабочему и крестьянину России. Молодая Советская республика еще не окрепла, а классовый враг в силе. Скажите рабочим, что мы покончим с врагами. Пусть ваши рабочие берегут свою жизнь, она потребуется для того недалекого дня, когда мы приступим к строительству социализма. В остальном же у вас есть толковый большевик товарищ Точисский, он знает, что нужно делать. Мы ему верим…
Вышли Пухов и делегаты, день ясный, солнечный. Забыли, что хотели город осмотреть, засобирались, заторопились домой, в Белорецк.
— Нет, товарищи, нам задерживаться здесь негоже, — сказал Пухов, — люди ждут нас, и мы должны передать им, о чем говорил с нами Ленин…
Из Центрального Комитета на имя Точисского получили письмо с предложением о переводе его из Белорецка: «…сообщите… Ваше мнение о перемещении с Урала и в крупный центр…»
И хоть велик соблазн, но Павел Варфоломеевич отклонил предложение. Согласилась с ним и Александра Леонтьевна: в конце концов, с переездом можно и повременить.
«Как в столице?» — не раз задавал себе вопрос Точисский.
Положение в Петрограде волновало Павла Варфоломеевича. Контрреволюция окончательно не сломлена, и мир с Германией еще не подписан, опасность нависла над республикой. Доходили слухи о коварстве Троцкого в Врест-Литовске, непростительно затянувшего подписание договора. Подтвердились слухи о «левых» эсерах, согласившихся войти в состав большевистского правительства.
Это известие повергло местных социалистов-революционеров на какое-то время в растерянность. Тем более что из их партии сразу вышло немало заводских рабочих.
Поленов, Михайлов и другие вожаки местных эсеров заняли выжидательную тактику. Они заявляли о своей принадлежности к «левым», а поступали как правые, саботируя декреты и распоряжения Советского правительства, на что большевистский комитет указывал им не раз.
На неоднократные требования комитета провести перевыборы в Совет эсеры наконец дали согласие, Поленов сказал Точисскому при встрече:
— То, что власть в России делят две партии, вполне закономерно. Никто не смеет умалить роль социалистов-революционеров в борьбе с самодержавием. Сегодня, при сложившейся ситуации в Петрограде, ваше желание иметь места в Совете правомочно.
На состоявшихся перевыборах белорецкие большевики хотя и получили значительное число мест, однако по-прежнему в Совете преобладали эсеры.
Павел Варфоломеевич был убежден: такие, как Поленов, никогда не смирятся с победой пролетарской революции, они на время затаились и в любую минуту можно ожидать от них удара.
— Будьте готовы ко всяким неожиданностям, — предупреждал Точисский товарищей. — Нельзя верить эсерам, они выступят против Советской власти открыто, как только заручатся поддержкой атамана Дутова и оренбургского казачества.
Наконец-то Брестский мирный договор подписан, снята угроза захвата Петрограда немцами, вырвана мирная передышка. Но какой ценой! Аннексия и контрибуция! И не все сразу поняли ту жестокую необходимость, на какую пошел Ленин. В большевистской партии выделились «левые коммунисты», рьяно выступившие против ленинской линии. Кричали о том, что соглашение с одной из империалистических группировок — недопустимо.
Тяжелое положение в партии Точисский ощущал и здесь, в горнозаводском округе. На собрании партийной группы Павел Варфоломеевич с трудом отстаивал ленинскую платформу. Его поддержали Алексеев и Березип.
Но на душе тревожно. Одолевала мысль, как выскажется предстоящий партийный съезд, одобрит ли Ленипа или потянется за «левыми» коммунистами, тогда неминуем острый партийный кризис, что равносильно гибели.
И только когда Точисский прочитает резолюцию Седьмого съезда РКП (б) и убедится, что партия высказалась за Брестский договор, успокоится.
Перед самым утром Точисского разбудили выстрелы. Стреляли где-то вдалеке. Пока он одевался, пальба стихла.
Павел Варфоломеевич с беспокойством подумал об участившихся грабежах, появившихся вооруженных шайках и бандитских налетах, а Совет по вине эсеров не принимал решительных мер по наведению порядка.
Из станиц поступают тревожные известия: зашевелилось казачество, грозятся разогнать Советы. Есть сигналы: эсеры начали налаживать связь с дутовцами. На запрос комитета большевиков по этому поводу Михайлов внятного ответа не дал.
Когда рассвело, Павел Варфоломеевич взял ножницы, принялся подстригать бороду. В треснутое по краю зеркало на Точисского смотрел похудевший от постоянного недоедания, с глубоко запавшими глазами пожилой человек.
Со смешком Павел подморгнул тому, в зеркале, спросил:
— Аль укатали Сивку крутые горки?
Но тут же сам себя одернул, есть еще порох в пороховницах, повоюем…
И снова мысленно вернулся к положению в Белорецке.
…Поленов и Михайлов Советскую власть на словах признают, но слухи об альянсе эсеров с дутовцамн не беспочвенны. Угроза извне, угроза изнутри. А выстоять надо…
На комитете Точисский предложил потребовать от Совета начать создание в округе боевых дружин, взять под контроль лавочников и кулаков. Павла Варфоломеевича поддержали, и на следующем заседании Совета ему предстояло выступить и внести на рассмотрение резолюцию комитета. Точисский представил, как зашумят эсеры…
На прошлой неделе неизвестные подбросили Точисскому записку. Оскорбляя председателя комитета большевиков, они угрожали ему физической расправой.
Записку Павел скрыл от жены, показал только Алексееву. Тот насупился: «Почерк эсеровский».
С улицы вошла Александра, внесла с собой морозную свежесть.
— На метель повернуло.
И принялась затапливать печь.
В последние годы сильно сдала Александра Леонтьевна, славная его подруга. Поседела голова, и исчез прежний блеск глаз. Однако та же доброта и терпение, та же преданность.
Павла поражало, как Саша держит всю семью, когда в доме нет никаких запасов, а он лишен заработка. Но она ни словом не обмолвилась о трудностях.
Забежал взволнованный Березин, сообщил: на пакгауз напала банда, грабеж не удался, двое рабочих из охраны убиты.
Точисский потемнел от гнева:
— Пока нет боевых дружин, бандиты останутся безнаказанными. Пора эсерам в этом убедиться… Хоронить всем заводом будем, весь Белорецк поднимем. Пусть видят бандиты, на какую силу замахнулись.
В степи свистел и лютовал ветер, гнал снежную порошу, сыпал в глаза людям и коням. Всадники кутались в бурки, низко надвигали мохнатые папахи.
— Чертова погода, — хрипло ругнулся один из головных всадников и сплюнул сквозь зубы.
Ему ответил другой:
— Не будь такой коловерти, господин атаман, крас-нюки пошли бы за нами вдогон. Наше счастье.
— Ладно, не каркай, есаул.
Атаман оренбургского казачьего войска полковник Дутов стегнул коня нагайкой. Тот всхрапнул, перешел на рысь.
За передними всадниками скакали сотен пять казаков, а позади растянулась батарея орудий, санитарные двуколки, подводы с фуражом.
Однако скакали недолго. Вскоре усталые кони снова перешли на шаг.
— И-ех, господин полковник, ноне зацепить бы краем белорецких мастеровых, они Советы дюже любят, — сказал едущий за атаманом молодой сотник. — Ко мне знакомец в Оренбург наведывался, сказывал, большевики съезд Советов провели. Требовали исполнить свой Декрет о земле. Луга, пахотье и леса взять в свои руки. У большевиков в Белорецке какой-то Точисский главенствует. Поразмяться бы, погреться, а?
— Мало тебя большевики разминали, — насупился есаул. — От самого Оренбурга согреваешься.
Сотник не успел вступить в перепалку, как вмешался Дутов:
— Прекратите, господа. Сегодня не до Белорецка. Отсидимся в Верхнеуральске, силы поднакопим, а там держитесь, большевички. Достанем и белорецких «товарищей».
Приподнявшись в стременах, как зверь, потянул ноздрями воздух:
— Чуете, дымком запахло, город близко.
В ту зиму, когда Верхнеуральск сделался прибежищем оренбургского контрреволюционного казачества, комитет большевиков поручил Золотову пробраться в Уфу и выяснить обстановку в столице Башкирии.
Золотов привез пачку газет, все, что товарищи из губкома собрали за два последних месяца. Точисский перечитал их. Встречались ленинские статьи, и Павел откладывал эти газеты особо. С ними большевики должны ознакомиться в первую очередь.
Точисский читал вслух, делился мыслями с женой:
— Какая логичность. Обрати внимание, как Владимир Ильич обосновал необходимость переговоров в Брест-Литовске. Что могут противопоставить «левые» и колеблющиеся?
Вскорости снова прервал чтение, обратившись к жене:
— Послушай, Саша, международный капитал и разруху Ленин назвал двумя сильными врагами Республики Советов. Объединенные силы международного империализма, с одной стороны, с другой — подорванная войной экономика, остановившиеся заводы и фабрики, нет движения на транспорте, зарастают сорняками крестьянские поля. А Ленин уверен: преодолеем, справимся. И не когда-то в далеком будущем, а в ближайшие годы, иначе погибнем. Когда думаю о Ленине, Саша, то поражаюсь его завидной уверенности и умению обосновывать каждую мысль. Владимиру Ильичу веришь.
— Вероятно, таким качеством и Должен обладать вождь партии: большевиков, Павел, поскольку она взяла на себя ответственность за новую Россию.
— Иногда я задумываюсь. На наших глазах выросла социал-демократия. Три десятка лет назад нас, социал-демократов, по пальцам можно было пересчитать, а ныне партия рабочего класса, взявшая власть в свои руки.
Александра Леонтьевна пристально посмотрела на Павла. Он уловил в ее глазах тревогу. Она спросила:
— Тебе никогда не приходило на ум, что борьба только начинается?
— Нет, моя дорогая, борьба продолжается.
— Значит, впереди еще немало опасностей?
— Но разве мы к ним не привыкли?
— Ты прав, — вздохнула Александра Леонтьевна. — А помнишь, Павел, как жили в Екатеринославе? — Ее лицо осветилось. — И в Киеве.
— Ну, если перечислять все места, где отбывали ссылку, — улыбнулся Точисский, — нам и ночи не хватит. — Он смотрел на жену добрыми, любящими глазами. — Ложись-ка, скоро третьи петухи пропоют, а я почитаю еще.
Точисский покосился на сидевшего неподалеку Поленова и невольно припомнил Поленова-гимназиста. Тогда, в кружке, он доказывал: террор — единственное средство переустройства России. Убеждения Поленова привели его в партию социалистов-революционеров. И что же, эсер Поленов не только не захотел увидеть рождения новой, народной России, но и сделался ее злейшим врагом.
Шло заседание Совета. Оно было бурным.
В перерыве Поленов неожиданно взял Павла Варфоломеевича за локоть, отвел в сторону.
— Мы с вами, Точисский, не только гимназические товарищи, но и революционеры, так что же нам мешает установить мир и единство? В драке между нами выигрывает третья сила. Как бы она не обратилась в роковую?
— Пугаете?
— Никак нет, предвижу, — и, с досадой передернув плечами, не стал продолжать разговор…
Точисский шел по поселку. Март, а слег хотя и осел, однако держался плотным настом. Ночами нередко прихватывали крепкие морозы, казалось, что до весны ой как далеко. Иногда отпустит холод, подразнит, и снова лютует непогода. А уж как хотелось конца зимы, тепла…
Павел Варфоломеевич не торопился, поджидал, когда догонят товарищи. Мысли вернулись к Поленову, его словам. Интересно, помнит ли Поленов о тех эсерах, которые стреляли в царских сатрапов, бросали бомбы, шли на каторгу и на эшафот, сидели в одних тюрьмах с большевиками? Скорее всего, Поленов постарался забыть их имена. Те, бывшие, верили в царство справедливости и разума. Но нынешние эсеры злобно возненавидели социалистическую революцию и, следовательно, большевиков. Они вступили на преступный путь. Метаморфоза! Хотя вполне закономерная. И прежде они считали появление партии большевиков неправомерным, величали их ортодоксами. Для них Советскую власть подавай без большевиков…
Не бывает дня, чтобы не столкнуться с эсерами: они против боевых дружин и революционных трибуналов, по продовольственной политике у них своя точка зрения, на арест кулаков и лавочников дали согласие лишь после бурных дебатов в Совете. Делали вид, что не верят, что те укрывают хлеб, отказываются продавать населению по твердым ценам, устроили побег заключенным кулакам. Все следы этого преступления ведут к эсерам, хотя они и отрицают. Караульный видел, как подъехали на санях казаки-дутовцы, сбили замок. А накануне Михайлов побывал в Верхнеуральске. Есть предположение, что это он направил дутовцев в Белорецк, чтобы спасти Тремко и остальных дружков. Сам Михайлов на вопрос Точисского, зачем ездил в Верхнеуральск, ответил: ни в каком Верхнеуральске не был, а проведывал знакомого в поселке Узян…
Алексеев, Волков и Косарев догнали Точисского у самого дома. Потоптались на крыльце, сбивая снег с валенок. Алексеев в старом полушубке, на голове заячий треух, а Волков и Коеарев в солдатских шинелях, серых барашковых папахах. Оба еще в окопах в партию большевиков вступили, всю германскую прошли, пороху изведали…
Пока Александра ставила самовар, Павел беседовал с товарищами.
Чуть позже шумно ввалились Горшенин и Моисеев, присели к столу.
— Ваш-то муж, Александра Леонтьевна, в корень глядит. Выступил — эсерам и крыть нечем. А Михайлов — гу-усь, голыми руками его не бери.
— Представь, Саша, сегодня снова схватились с эсерами. Цифирью нас осилить решили. Особенно Поленов усердствовал. А мы им в ответ: не справляетесь — уходите.
В разговор вмешались Косарев и Волков:
— О боевых дружинах вопрос поставлен верно.
— Еще бы, от Верхнеуральска до Белорецка рукой подать, а дутовцы силу набирают. По весне, не иначе, на Оренбург двинутся, могут и сюда завернуть.
— От речей к делу надо приступать, — сказал Точисский и повернулся к Алексееву. — Нам надо, товарищи, готовиться к перевыборам в Совет.
Хлопнула входная дверь. Явился запыхавшийся Северев, бухнул с порога:
— Михайлов сбежал в Верхнеуральск.
Всех оторопь взяла. Первым опомнился Моисеев:
— А мы Поленову поверили: болен-де Михайлов, болен!
Точисский ладонью по столу пристукнул:
— Немедленно созываем съезд Советов. Побег Михайлова к Дутову окончательно разоблачил в нем врага…
Когда собрался съезд, стало известно: с Михайловым сбежали еще несколько эсеров.
Не успел Точисский открыть заседание, как зал гневно загудел. Павел Варфоломеевич долго взывал к тишине, депутаты не унимались:
— Предатели! К суду их! Пусть ответит Поленов!
Поленов подхватился. Вне себя от злости что-то порывался говорить, но ему мешали. А Точисский все стоял с поднятой рукой. Но вот шум улегся, депутаты ожидали, что скажет председатель большевистского комитета. Точисский перевел взгляд на толпившихся вокруг Поленова эсеров. Недружелюбные, настороженные лица. Своей ненависти к большевику не скрывают.
Павел Варфоломеевич начал с обстановки в округе, кулацких происков, попыток голодом уморить рабочих, об усиливающейся опасности со стороны белоказаков:
— По сведениям, которыми располагаем, к атаману Дутову стекаются контрреволюционные элементы. Его армия значительно возросла, и не исключено, что по теплу он начнет поход. Куда направит Дутов свою силу? Мы должны позаботиться о боеспособности боевой дружины… Побег бывшего председателя Совета Михайлова и кучки эсеров бросает тень на других членов этой партии. Сегодня перед нами стоит задача — избрать нового председателя окружного Совета, он должен быть не только уважаемый нами, но и крепкий в политическом смысле. Все вы хорошо знаете товарища Алексеева. Он член РКП (б).
И тут же из группы эсеров полетели выкрики:
— Большевик!
— Не тащите в председатели своего дружка!
— Дай вам власть — вы всех по миру пустите,
— Как пить дать. Бодливой корове бог рог не дает!
Павел нахмурился, подался вперед, ответил резко:
— Не отрицаю, Алексеев — большевик и мой товарищ по партии. Он-то не изменит, не предаст революцию, как эсер Михайлов. А уж пустить нас по миру, так вы, эсеры, постарались. Много трудов надо будет положить, чтобы после вас выправить хозяйство.
Точисского поддержали:
— Председателем Алексеева!
— Пусть большевик!
— Доверяем!
Съезд постановил провести перевыборы Советов.
В ходе предвыборной кампании большевики получили большинство мест. Председателем Совета был избран Алексеев.
Для Республики Советов наступило время суровых испытаний. Убедившись в неспособности внутренней контрреволюции свергнуть власть большевиков, империалисты начали боевые действия, избрав для районов вторжения Север и Дальний Восток. Они поставили целью восстановить буржуазное правительство, вернуть Россию к войне с Германией, захватить богатые российские земли. На мурманском рейде бросили якоря английский крейсер «Глори», американский «Олимпия» и французский «Адмирал Об». Меньшевистско-эсеровский мурманский Совет вступил в соглашение с бывшими союзниками царской России и позволил оккупировать область. Во Владивостоке высадились японцы, а вслед за ними сошла на берег английская морская пехота.
Нарушая условия Брестского договора, германские империалисты оккупировали Прибалтику, Белоруссию и Украину, вторглись в район Дона, захватили Ростов-на-Дону и по соглашению с грузинскими меньшевиками заняли Грузию.
В обстановке грозной опасности Центральный Комитет партии большевиков объявил страну на военном положении.
На съезде Белорецкого Совета Павел Варфоломеевич заявил:
— Международный капитал вступил в сговор с российской контрреволюцией. Царские генералы прибегли к' помощи внешних врагов революционной России… В условиях, когда враг зажал нас в тиски и намерился подавить революцию вооруженной силой, мы будем готовиться к отпору. Наша задача — сохранить для Республики горнозаводской округ…
И большевистский Совет привял решение отдать все силы на защиту горнозаводского округа.
Павла Варфоломеевича разбудили под утро тревожные голоса. Быстро оделся, открыл дверь. На ступеньках курили Алексеев и Волков.
— Беда, Павел! Из Уфы известие: мятеж белочешского корпуса!
— Заходите, товарищи.
Зажгли лампу. Точисский развернул на столе карту, все склонились голова к голове.
— Их эшелоны растянулись по всей Сибирской железнодорожной магистрали — от Урала до Читы, — сказал Алексеев. — Есть опасность, что к белочехам примкнут кулаки и весь контрреволюционный сброд.
— Зачем их выпустили? — пожал плечами Волков, Ответил Точисский:
— Хорошо организованный и вооруженный корпус представляет большую опасность. Поэтому Советское правительство приняло решение как можно быстрее возвратить чехов и словаков на родину. Поскольку немцы не пропускали, приняли решение — через Владивосток, а оттуда кораблями… Вы правы, товарищи, мятеж белочехов послужит сигналом для всех врагов Республики. Окрылит и Дутова. В любую минуту мы должны быть готовы к отпору…
Восемнадцатый год.
Белочехи захватили Новониколаевск, Челябинск, Пензу, Самару…
Центральный Комитет партии призывает рабочих и крестьян к ускоренному формированию Красной Армии.
В обстановке нараставшей опасности Павел Варфоломеевич Точисский занимает пост военного комиссара и председателя военно-революционного комитета Белорецкого округа.
Точисский осунулся, почернел. Носился военный комиссар Павел Точисский по округу, дома бывал редко. Однако на судьбу не жаловался, главное — результат, а он есть: уже сражаются на фронте первые отряды, сформированные в Белорецке…
В штаб военно-революционного комитета одно за другим приходили тревожные сообщения: фронты под Оренбургом, Юрюзанью и Златоустом.
Не успели на картах нанести пометки, как новые сводки: белочехи и белые захватили Уфу и Оренбург, Троицк и Златоуст, Юрюзань и Верхнеуральск, в руках контрреволюции Южный Урал.
Белорецк во вражеском кольце. Оно сжимается. Связь с центром нарушена…
Трудно? Не то слово. Революция в опасности. Но ни у Точисского, ни у кого из белорецких большевиков ни тени сомнения: она выстоит.
По решению военно-революционного комитета часть эсеров арестована, другая затаилась, будто и нет их. Да так ли? Кулаки головы подняли, дутовцы выжидают; По поселку ползут вражеские слухи. Догадывается Павел, чьих рук дело. Вот и Каширина, командира казачьего отряда, прибывшего из Верхнеуральска, эсеры настроила против него, Точисского: военный комиссар, мол, диктаторствует.
Каширин — казачий офицер, вставший под революционные знамена, однако в политике не искушен. Поднять его против Советской власти эсерам не удалось, а тень на него, Точисского, бросили. Последнее время Каширин ведет себя вызывающе. А его начальник штаба и сотники у купцов квартируют, чаи с ними гоняют, в военно-революционном комитете скандалы устраивают — то продовольствие им сверх нормы подай, то оружие…
Продовольствие, продовольствие… Белорецк что военный лагерь, отряды с фронтов отходят сюда, здесь их кормить и одеть надо. И поселковых снабдить продовольствием… Завод работает, оружие готовят… Нет, нельзя, чтоб завод остановился, замрут цехи, не будет у рабочих уверенности в прочности Советской власти…
Расстегнув верхнюю пуговицу рубахи, Павел провел ладонью по груди. Лето. Жарко. Сейчас бы на Белую или в лес… Да какой там! Об этом только мечтать, и то некогда.
С боями, отбиваясь от наседавших белоказаков, пробился в Белорецк Троицкий отряд Томина. Волевой командир, начитанный. В партизанском полку Пирожников, тоже большевик настоящий… Хорошее решение принял военно-революционный комитет: послать в отряды для политработы лучших большевиков Белорецка. Настает пора все разобщенные силы слить в одну партизанскую армию… Белорецк оставлять нельзя, здесь база борьбы с белой контрреволюцией, что наседает на горнозаводской округ. Уйди в леса, дутовцам того и надо… По всем данным, в Белорецк скоро должны прийти с Оренбургского фронта полки Василия Блюхера, тогда картина изменится…
Солнце уползало за горы, бросая розовый свет на крыши домов, верхушки деревьев. По щели пробежал ветерок, шумнул листьями и стих.
Павел достал часы: пора в комитет, явятся верхнеуральцы. Какие еще требования предъявят? Упрямо тряхнул головой и по старой привычке запустил пятерню в волосы. Сам себе вслух сказал:
— Никому никаких уступок, никакого особого положения ни для какого отряда, дисциплина и революционный порядок для всех один.
Сон был короткий и беспокойный. Не сон, забытье. Причину Павел знал: сегодняшнее заседание военно-революционного комитета окончательно выявило размежевание между комитетом и верхнеуральским штабом. Верхнеуральцы настаивали передать им оружие и предо» водьственные запасы. Военно-революционный комитет отказал верхнеуральцам. Точисский потребовал приступить к формированию партизанской армии, а отряд Каширина усилить за счет белорецких коммунистов и рабочих. Павел Варфоломеевич сказал:
— Нам необходимо продержаться до прихода Блюхера.
Начальник каширинского штаба бывший офицер Енборисов и сотники покинули заседание с угрозами…
Возвращался Павел домой вместе с Березиным. Над отрогами Уральских гор, покрытых вековыми лесами, висели крупные звезды. Слышно, как ворчала река. Березин долго и надрывно кашлял. Наконец успокоился, отер лоб платком:
— Следовало бы к Каширину комиссаром Алексеева направить, как мыслишь?
Точисский кивнул:
— Разумно. Проведем такое решение.
— Заартачится Каширин, а особливо его сотники.
— Обяжем. Должен подчиниться дисциплине.
Стонал и охал завод, хоть с перебоями, а не замирал, работал. От литейки взмывали искры. Они роем клубились над трубой. Сипло рыкнул и смолк гудок.
— Разобьем контрреволюцию — строить социализм будем, — сказал Павел, глядя на искры. — Дутовцев на завод не допустим. Эсеры и кулачье ждут не дождутся прихода атамана.
— Остерегайся, Павел Варфоломеевич, ты у них враг главный. На тебя контра давно нацелилась, подкарауливает.
Точисский хитро усмехнулся:
— В свое время нас стращали полиция и жандармы. Мы тут, а где они? Не так ли?
— Что было, то было. — Березин расстегнул ворот темной рубахи, платком вытер шею. — Ты вот скажи, Павел Варфоломеевич, не жалеешь, что отказался от предложения ЦК перебраться в крупный центр?
— Нет, — решительно ответил Точисский. — Сначала обрадовался, сам понимаешь… А потом взвесил все, прикинул, и вышло — здесь я нужнее… Сейчас не до переездов…
Потом они с Березиным пили чай, говорили вполголоса, чтобы не разбудить Александру и дочерей…
Ушел Березин, когда стрелки на часах-ходиках перевалили за полночь. Стянув сапоги и повесив пиджак, Павел прилег на широкую лавку, прикрыл глаза. Тихо, за дощатой перегородкой слышно мерное дыхание жены а дочерей. Вздохнув, Точисский подумал, что Саша — верный друг, ей с ним приходится нелегко, все годы — революционная работа и ссылки. Ни одного спокойного дня…
Чуть забылся в дреме. Но чуткое ухо ловило все. Прошел по дороге караул, и стихли голоса. Лениво взлаивали в поселке собаки. Засвистел паровозик на узкоколейке, и снова тишина.
Павел дремать начал. Но что это? Скрипнула калитка, и чьи-то крадущиеся шаги, все ближе и ближе.
Встрепенулся Точисский, приподнял голову от подушки. Так и есть. Кто-то, скрипнув ступеньками, взошел на крыльцо, потрогал дверь.
Одним прыжком Павел очутился у окна,
Из-за двери голос глухой, угрожающий:
— Выходи, комиссар!
Точисский взвел курок нагана, изготовился. Однако не успел предупредить Александру, как она чиркнула спичкой, и огонек осветил комнату.
— Саша!!
Но те, чужие, успели увидеть его. Хлестнул выстрел, звякнуло стекло…
Июльская ночь восемнадцатого года была для него последней. Он ушел из жизни, но не ушел из благодарной памяти народа.
«…Группа Точисского оставила яркий след в истории социал-демократии России. В ней выросли первые рабочие социал-демократы Петербурга…» — напишут историки.
Над древними, как сама жизнь, Уральскими горами, над рекой Белой загорался рассвет. Он катился по обновленной земле, озаренной величием социализма…