Только весной 1905 года после вынужденных скитаний по ссылкам возвратились Точисские в Москву. Из Златоуста добирались со множеством пересадок, зачастую сутками живя в станционных вокзалах.

Москва встретила Точисских первым весенним дождем, пасмурным, стылым небом. Оставив Сашу с детьми на Казанском вокзале, Павел отправился искать квартиру. Нашел на Лесной улице, в полуподвале двухэтажного бревенчатого дома.

Погрузив немудреный скарб на телегу, Точисские долго ехали по тряской, вымощенной булыжником мостовой. Голые, мокрые деревья, мокрые дома и слякотные улицы. Прогромыхал обоз ломовых извозчиков. Уныло и грустно.

Потом для Павла наступило время поиска работы. Ходил с завода на завод, иногда отказывали сразу, на других обещали: «Наведывайтесь». За квартиру отдали последние деньги. Семья у Точисских выросла: в Новороссийской ссылке родилась вторая дочь — Марина. Худенькие и тихие девочки с печальными синими глазами и пышными русыми волосами.

Долгие мытарства наконец увенчались успехом. Павлу удалось устроиться техником-чертежником в городскую управу. Работа хотя и не совсем устраивала Точисского, хотелось на завод, к рабочим, однако платили достаточно, на жизнь хватало.

А в Москву пришла весна. Она брала свое. Ночами еще держались заморозки, и по утрам в лужах похрустывал ледок, днем солнце выгревало, и снег, сырой, ноздреватый, прятался по оврагам, поросшим густым кустарником.

Как-то незаметно небо сделалось высоким и ясным. Все предвещало близкое тепло.

В марте наконец-то было достигнуто соглашение между Бюро комитетов большинства и Центральным Комитетом по созыву Третьего съезда. Соглашение от имени Бюро комитетов большинства подписал Гусев, а от имени ЦК — Красин.

С Сергеем Ивановичем Гусевым Точисский встречался в Новороссийске после Второго съезда РСДРП.

Тогда Павел Варфоломеевич отбывал ссылку в Черноморской губернии. Новороссийск, куда отправили Точисского, складывался как город пролетарский. Дымились, выбрасывая на всю округу белую мергелевую пыль, цементные заводы, черные клубы дыма стояли над нефтеперегонным, день и ночь работали элеватор и хлебные ссыпки, а в порту сгружали с железной дороги и везли под погрузку тюки и ящики, бочки и лес. На рейде, ожидая своей очереди, коптили небо корабли под флагами многих стран.

Портовые грузчики и цементники, элеваторщики и рабочие разных профессий. Среди всех новороссийских пролетариев выделялись железнодорожники.

В депо, где работал Точисский, сложилась немногочисленная, но крепкая социал-демократическая организация. Здесь Павел особенно сблизился с машинистом Верейским и чертежником депо Захарием Гогвадзе.

Раздираемая открытыми социальными противоречиями, в обстановке революционной напряженности, Россия вступила в двадцатый век.

Накануне Второго съезда РСДРП борьба с «экономистами» обострилась повсеместно. Каким быть социал-демократическому движению в России — революционным или ревизионистским? Признавать ли будущей рабочей партии политическую, теоретическую и экономическую борьбу или оставить только «экономическую»?

Ответы на наболевшие вопросы революционные социал-демократы находили в газете «Искра» и в книге Владимира Ульянова-Ленина «Что делать?».

В Новороссийске «экономистов» возглавлял доктор Исполатов.

Как-то в воскресный день, когда Павел оказался у моря и смотрел на парусник, скользивший по волнам, за его спиной кто-то произнес:

— Лермонтовский парус…

Павел обернулся. Опираясь на суковатую трость, стоял доктор Исполатов, кряжистый, лицо мясистое, на носу прочно сидело пенсне.

С Исполатовым Точисского как-то знакомил Гогвадзе, но ни тогда, ни до этой встречи Павел даже не догадывался, что доктор — лидер местных «экономистов».

— Отчего вы избегаете меня, Павел Варфоломеевич? Мы с вами одну ношу несем. Приходите ко мне завтра, после службы. Я познакомлю вас со своими товарищами.

Доктор снимал квартиру в центре, в кирпичном особняке с парадным входом. Павел появился у Исполатова, когда в просторной гостиной уже сидели трое совершенно незнакомых ему молодых людей и девушка.

Доктор представил его:

— Друзья, горячо рекомендую вам Павла Варфоломеевича. Интеллигент по происхождению, рабочий по призванию, социал-демократ по убеждению.

— Браво! — воскликнула симпатичная девушка, напомнившая Точисскому Любу Аркадакскую.

Смуглый брюнет вскочил с дивана:

— Рабочему человеку нижайший поклон.

Павлу не понравился тон брюнета, но он не успел ответить, как доктор сказал;

— Вчерашний день я имел честь видеться с вице-губернатором Березниковым. Он проговорился, что вскоре в Новороссийск из Екатеринодара прибывают две сотни казаков.

— С чем вас и поздравляю! — воскликнул смуглый брюнет.

— Не ерничайте, Трехбратов, казаки хлещут не только по пролетарским спинам, но и по вашим, интеллигентским, — оборвал его доктор. — Предупредите деповцев, Павел Варфоломеевич.

Сидевший у большого круглого стола высокий кудрявый гимназист в тужурке с ярко начищенными пуговицами заметил:

— Вести политическую борьбу у нас, в России, — все равно что класть голову на гильотину.

— Вот именно, — согласился брюнет, — и потому марксизм в применении к России требует пересмотра.

Павел не выдержал:

— Поясните!

— Хотя бы учение о диктатуре пролетариата, — брюнет повернулся к Точисскому. — У нас оно неприемлемо, рабочий класс имеет более насущные задачи. Если хотите, ближайшая — борьба за улучшение материального положения, вы закрываете глаза на повседневную жизнь рабочего. А власть пролетариата в марксистском понимании — для России чистая утопия.

— Разве имеется иное учение о диктатуре пролетариата, кроме учения Маркса? — усмехнулся Точисский. Как я понимаю, имею честь беседовать с господином «экономистом»,

— Вы, искровцы, считаете себя борцами за партию, но того не ведаете, что задержали ее создание, — продолжал разглагольствовать Трехбратов. — Не общероссийская газета, как ваша «Искра», а местная печать — вот в чем нуждается социал-демократия. Печать, все знающая о жизни пролетариата и организаций на местах. Процесс создания партии надо было начинать не с печатного органа, а с созыва съезда.

— Значит, не выработав проекта программы партии и не ознакомив с ней широкие массы социал-демократов и передовых пролетариев, созывать съезд? — спросил Точисский. — Ошибаетесь. Проект программы, предложенный «Искрой», предусматривает создание именно революционной партии, конечная цель которой — победа социалистической революции и установление диктатуры пролетариата. Вы, «экономисты», боитесь «Искры», она разоблачила вас в глазах революционных социал-демократов. И если вы читаете «Искру», то не можете не признать: жизнь на местах она знает… Нынче у вас, «экономистов», нет поддержки российского пролетариата. — Павел повернулся к Исполатову. — Я очень сожалею, доктор, что попал в вашу компанию, и не понимаю, зачем приглашен…

Исполатов пожал плечами:

— Напрасно, напрасно, мы за свободу критики. Каждый социал-демократ вправе высказывать свое мнение. Не надо превращать беседу в спор, а социализм в догму, ибо любое учение существует в развитии.

— Будем считать, мы выяснили наши позиции, — прервал его Точисский. — Мне говорили, доктор, что вы избегаете встреч с рабочими. Теперь, я уверен, рабочие скажут вам за это спасибо. Нет необходимости навязывать им гнилой товар, да еще под социал-демократическим соусом…

В ту пору, когда Точисский отбывал ссылку в Черноморской губернии, Сергей Иванович Гусев руководил в Ростове Донским комитетом РСДРП и на Втором съезде партии представлял социал-демократов Дона. После окончания рабаты съезда большевики по поручению Владимира Ильича предприняли объезд социал-демократических организаций на местах для информирования о решениях Второго съезда РСДРП. В такой поездке Гусев побывал в Новороссийске, рассказал о работе съезда. С новороссийскими социал-демократами Сергей Иванович встретился на квартире Михаила Верейского. Его привел Захарий Гогвадзе.

В ту пору Гусеву было не больше тридцати. Ухоженные усы и коротко стриженная бородка, ладно сшитый костюм делали его похожим на учителя гимназии.

Гогвадзе подвинул Гусеву стул, представил:

— Сергей Иванович принимал участие в работе Второго съезда.

Говорил Гусев в красивой манере, четко. Объяснив расстановку сил на съезде, он обратил внимание, что главными противниками по программе выступили три «экономиста» называвшие себя рабочедельцами, по имени газеты «Рабочее дело». Один из них отрицал необходимость вносить в пролетариат социалистическое сознание. Рабочий класс дескать, и сам стихийно выработает социалистическую идеологию… Неправомерность такого утверждения убедительно доказал Владимир Ильич Ленин еще в книге «Что делать?».

Немало пошумели и бундовцы, а к моменту выборов в центральные органы партии покинули съезд…

Точности слушал, хмурился. Особенно, когда рассказ Гусева коснулся обострившихся отношений между Лениным и Мартовым самими «искровцами».

Нет не раскола между социал-демократами на съезде ожидал Павел, а укрепления единства. И различные формулировки первого параграфа устава сначала показались Точисскому недостаточным основанием для расхождения между «искровцами». А Гусев продолжал говорить:

— КазалоСЬ бы, о чем спор: Ленин требовал обязательной работы членов партии в организации. Мартов — против. Рьяно доказывал, ленинская формулировка изгоняет-де из партии интеллигентов. Но если вдуматься в суть мартовской формулировки, товарищи, то такой устав растворяет партию. А ленинская формулировка первого параграфа сохраняет ее как авангард рабочего класса, сплачивает партию, укрепляет ее боевые качества. Владимир Ильич за железную дисциплину в партии, обязательную для всех…

Гусев рассказал, как прошли выборы в центральные органы партии, о победе сторонников Ленина, что уже после этого ленинцев на съезде начали называть большинством, большевиками, а мартовцев — меньшинством, меньшевиками…

Гогвадзе шепнул Точисскому:

— Проводишь товарища Гусева. У железнодорожной будки ждите товарняка на Екатеринодар. Он должен пройти часов в девять вечера. Дождись, пока Сергей Иванович уедет…

Солнце клонилось к закату, когда они были у будки обходчика. У железнодорожного полотна присели на прижухлую траву. Нагретая за день земля отдавала тепло. С возвышенности открывались город и море. Белые мазанки разбегались к Цемдолине и к предгорью, спускались к бухте. От цементного завода тянулся белый шлейф дыма.

Гусев, помолчав недолго, сказал:

— А ведь мы о вашем «Товариществе санкт-петербургских мастеровых» слышали. Несколько членов «Товарищества» впоследствии стали активными членами «Союза борьбы». А Владимиру Ильичу о «Товариществе санкт-петербургских мастеровых» рассказывал Василий Шелгунов.

— Ваше сегодняшнее выступление, Сергей Иванович, меня огорчило, — изменил разговор Точисский. — Со съездом российский пролетариат связывал надежду на создание социал-демократической рабочей партии. А в результате — раскол. Большевики, меньшевики… Не кажется ли вам, что подобное недопустимо, требовалось сохранить единство. Ведь те и другие марксисты…

— Единство, говорите? Нет, Павел Варфоломеевич. К сожалению, вы еще не поняли всей опасности, которую таит фракция меньшевиков. Они уже на съезде заявили о себе.

— Как именно?

— Смотрят на либерального буржуа как на революционную силу. Знаете, что по этому поводу сказал Владимир Ильич? Не на либеральную буржуазию обязан опираться рабочий класс, а на крестьянство. Крестьянин — вот подлинный союзник пролетариата в революции. А либеральный буржуа заинтересован в революции, покуда она ему выгодна. Он остановит революцию на полпути… Трагедия меньшевиков в том, что они не верят в революционность российского крестьянства… Когда мы покидали Лондон, меньшевики направились в Женеву. Ленин предвидит: они затевают нечестную игру…

Тогда ни Гусев, ни Точисский не знали, что, когда большевистские делегаты работали в России, разъясняли решения съезда на местах, на фракционном совещании 17 меньшевиков в Женеве был создан тайный антипартийный центр оппозиции — бюро меньшинства — в составе Мартова, Дана, Потресова, Аксельрода и Троцкого. Совещание разработало программу фракционной деятельности и наметило меры по захвату центральных партийных учреждений, указав, что для этого необходимо «применять все средства».

Точисский пожал плечами:

— Думаю, вы преувеличиваете.

— Дай-то бог, если мы, большевики, ошиблись в поведении меньшевиков. Вы говорите — в результате съезда раскол. А я говорю — прекрасный результат. Ленинская «Искра» выполнила свою миссию достойно. Большевики именно та сила, которой суждено стать во главе революционного движения в России. Партия есть. Она имеет программу, а настанет время — социал-демократы убедятся в неприемлемости мартовской формулировки устава и изменят ее на ленинскую… Ушли со съезда бундовцы? Что же, стало легче дышать. Ведь их требование признать за Бундом право быть единственным представителем еврейских рабочих и строить партию как федерацию самостоятельных национальных партий, разве с этим можно согласиться? Ленин, бесспорно, прав, отстаивая принцип пролетарского интернационализма как в решении национального вопроса, так и в построении социал-демократической партии.

Издалека донесся короткий гудок паровоза и едва слышно застучали колеса. Шум поезда нарастал. Гусев поднялся, протянул Точисскому руку.

— Нет, Павел Варфоломеевич, ленинская линия на съезде единственно верная. И фракционность меньшевиков мы устраним. — Уже вскочив на тамбурную подножку, прокричал под грохот колес; — Да-айте сро-ок!

Для Павла Точисского все разъяснилось, встало на свои места гораздо раньше, чем можно было предположить. Фракционность Мартова и меньшинства после съезда оказалась слишком опасной и явной. На что уж старейший марксист Георгий Плеханов и тот не устоял под нажимом меньшевиков. Плеханов, который на Втором съезде поддерживал Ленина, Плеханов, гневно назвавший социал-реформизмом утверждение «экономистов», что при современном капитализме улучшается материальное положение рабочих, заколебался, пошел на уступки Мартову и его сторонникам. Ему, Плеханову, принадлежали слова: «Революционный пролетариат может ограничить политические права высших классов, подобно тому, как высшие классы ограничивали его политические права».

И вот теперь, дав запугать себя угрозой раскола, Георгий Плеханов скатился к меньшевизму, о чем достаточно убедительно свидетельствовал пятьдесят второй номер «Искры», поместивший его статью «Чего не делать?».

Изменилась «Искра», круто повернув к меньшевизму, и Ленин вышел из ее редакции. Покидал с болью. Его детище, газета, которой отдал столько времени и энергии, теперь в руках меньшевиков.

Обстановка в партии хуже некуда, фракционная борьба отнимала много сил. Ленин добивался созыва Третьего съезда.

Авторитет Плеханова давил на некоторых социал-демократов. Державший связь с Кубанским комитетом РСДРП Верейский рассказывал Точисскому — в екатеринодарском комитете засилье меньшевиков.

Даже у них в новороссийской социал-демократической группе появились сторонники мартовского меньшинства.

Точисский не поддался искусу, трезвый разум победил, и он встал на ленинские позиции. Мартовское меньшинство подняло на щит либеральную буржуазию. Но если все назвать своими именами, то выходило, что рабочий должен таскать каштаны из огня для буржуазии. Нет уж, увольте. Пролетариат не может сражаться за интересы буржуазии, слишком они у них разные.

И по крестьянскому вопросу, о месте крестьянства в революции, Точисский не мог согласиться с меньшевиками. Крестьянин пойдет за рабочим классом, как определил Ленин в Программе РСДРП.

Фракционность партии непременно скажется на единстве пролетариата, да и выстоит ли сама РСДРП или утратит свои боевьге качества — вот что волновало Точисского…

Ему, Павлу Варфоломеевичу, было обидно и больно за Плеханова. За того Георгия Валентиновича, который два десятилетия считался столпом марксизма. Метаморфозу в поведении и измену — Павел Варфоломеевич иначе не рассматривал теперь линию Плеханова, бывшего первого из первейших марксистов, — Точисский переносил тяжело.

В новороссийской ссылке Точисский принял участие в осенней стачке. Она была организованной, и начали ее деповцы по решению новороссийской социал-демократической группы.

Тогда, на собрании группы, выступил Павел, заявив, что новороссийцы со стачкой затянули непростительно, ведь пролетариат Ростова и Тихорецкой бастует уже несколько дней. Точисский и Верейский написали обращение к новороссийским рабочим, которое заканчивалось словами: «Пусть невинная кровь наших братьев, пролитая царскими холопами в Ростове и Тихорецкой, как цемент, свяжет нас воедино!..»

На рассвете сипло заревел деповский гудок. Ему вторили на цементном и нефтеперегонном. Гудки взбудоражили город. Народ спешил, переговариваясь на ходу:

— Кровососы!

— Поддержим ростовских и тихорецких братьев!.. Собрались у станции, и когда над огромной толпой взметнулось алое полотнище и затрепетало на ветру, двинулись к элеватору. Из ближних улиц и переулков в общий поток вливались люди. От порта спешили грузчики. Народ шел плотной стеной. А в первом ряду слесарь из железнодорожных мастерских нес флаг.

У элеватора остановились. Точисский взобрался на камень-валун. Люди смотрели на него. Павел поднял над головой лист бумаги, потряс им:

— Новороссийский пролетариат объявляет стачку… Донской социал-демократический комитет призывает быть заодно с ростовскими товарищами!..

Точисского сменил Михаил Верейский. Он говорил хрипло, простуженно:

— …Нас будут провоцировать, но мы не поддадимся. Сохраним строжайший порядок!

Пять дней не дымили трубы и были закрыты железнодорожные мастерские и депо. Не приступали к работе портовики и грузчики. А у причалов в ожидании загрузки простаивали иностранные пароходы. Капитаны осаждали вице-губернатора. Однако для Березина стачка в Новороссийске не была неожиданностью. Он предвидел ее с того часа, как поднялись Ростов и Тихорецкая.

Из жандармского отделения поступали сведения об активизации социал-демократов, в городе появились их листовки.

Навалившись массивным животом на край письменного стола, вице-губернатор брезгливо сдвинул пачку прокламаций и подумал, что ротмистр, конечно, не преминул уведомить о беспорядках не только Кубанское жандармское управление, но и департамент полиции.

На глаза попалось требование, которое стачечники вручили ему, вице-губернатору. В нем целый перечень. Зеленым карандашом Березин пометил экономические условия: повышение заработной платы, увольнение ненавистных мастеров, выдача квартирных денег.

Прикрыв глаза ладонью, вице-губернатор вздохнул. Еще вчера, когда в городе находилась сотня казаков и рота Майкопского батальона, подавить стачку силой он не решался. Но сегодня, когда в Новороссийск прибыла рота Анапского батальона, пожалуй, наступила пора использовать солдат.

Встряхнул медным колокольчиком, и в кабинет проворно впорхнул молоденький адъютант, щелкнул каблуками.

— Пригласите жандармского ротмистра. Тот вскоре появился.

— Садитесь, голубчик. — Березин глянул в его красные от бессонницы глаза, спросил: — Отчего в городе вольготно чувствуют себя социал-демократы, как вы думаете, господин ротмистр? — И насупился.

— Если помните, ваше высокопревосходительство, я докладывал: жандармское отделение Черноморской губернии не имеет средств на оплату агентов, филеров и осведомителей. Несмотря на неоднократные просьбы об увеличении ассигнований на содержание данного штата, начальник Кубанского жандармского управления полковник Воронин нам отказал.

— Безобразие!

— Так точно, ваше высокопревосходительство. А вот господа социал-демократы не скупятся. Как стало известно, неделю назад из Новороссийска в Женеву отправлен денежный перевод…

Вице-губернатор недоуменно вскинул брови:

— Задержали?

— Никак нет, опоздали.

Березин снова нахмурился, засопел. Ротмистр сказал:

— Нашим агентам удалось установить личность некоторых социал-демократов.

— В тревожное время живем, господин ротмистр. Ну да бог нам поможет. — Вице-губернатор расстегнул ворот мундира, налил из хрустального графина воды в стакан, выпил большими глотками и, вытерев губы тонким батистовым платком, продолжал: — Завтра выведем солдат и казаков, расчленим стачечников, и, коли что, не остановимся перед силой. А вас, господин ротмистр, прошу заняться социал-демократами. У них есть гектограф. Сии крамольные листы, — Березин ткнул в прокламации, — печатали, как мне думается, у нас в Новороссийске…

Всю ночь по городу рыскали казачьи дозоры. Глухо выстукивали конские копыта по каменистой земле, раздавались окрики патрульных солдат.

— В Новороссийске появились солдаты и казаки — нам ясно, что готовится расправа, — говорил Точисский на собрании социал-демократов города,

На продолжении стачки настаивал Гогвадзе, однако его не поддержали. Верейский заявил:

— Слишком дорого оплачивает новороссийский пролетариат лишний день стачки. Надо беречь силы для нового выступления…

Той же ночью в рабочих кварталах полиция произвела повальный обыск.

Точисские едва уложили Марусю, как в дверь забарабанили:

— Полиция, открывай!

Едва Павел откинул с двери крючок, как комната наполнилась полицейскими. От серых, задубевших на морозе шинелей потянуло холодом. Полицейские вели себя шумно, топали сапогами, громко переговаривались. Пристав выкрутил фитиль лампы, уселся на стул и, поставив шашку между ног, спросил, простуженно кашляя:

— Имеете ли вы, господин Точисскии, крамольную корреспонденцию, книги какие либо еще чего?

Павел глянул на пристава насмешливо:

— Вы забыли, что я под гласным надзором, — Хм, - пристав недовольно поморщился и махнул полицейским, — начинайте!

В служебном рвении они рылись в книгах и бельевых ящиках, на кухне и в чулане. Задирали постельные матрацы, ощупывали подушки.

Проснулась Марусенька, смотрела испуганно.

— Возьмите ребенка! — приказал полицейский. Павел оставался спокойным, ничего нелегального у него не хранилось.

Следующим местом ссылки для Точисского был Златоуст.

В Москве Точисский рассчитывал на Акима Сергеева и потому, едва определившись на службу, отправился по старому адресу. Шел, а тревожное чувство не покидало: ну, как Сергеев там уже не проживает, и тогда, при строгой конспирации, какую соблюдали социал-демократы, он, Павел, может оказаться на неопределенный срок без связи с партией.

А революционная ситуация явно обострялась. На заводах и фабриках Москвы одна за другой вспыхивали забастовки. Нередко стачечники выходили под красным флагом на улицу, и тогда их разгоняли силой. В городе на каждом шагу черные и серые шинели жандармов и полицейских.

В день Кровавого воскресенья Точисский был еще в Златоусте. По поручению социал-демократической организации он написал тогда листовку о чудовищных преступлениях царизма и призывал рабочих бороться с самодержавием…

…Дверь Точисскому открыла молодая незнакомая женщина. На вопрос о Сергееве ответила: сама его не знает, но слышать слышала о прежнем жильце от хозяйки. Работает он в госпитале, где-то у Белорусского вокзала.

Этот госпиталь, где лежали раненые с Маньчжурского фронта, Точисский знал: ходил мимо. У Белорусского вокзала часто покупал у голосистых разносчиков газету «Московские ведомости». Иногда в газетах просачивались скупые сообщения о «беспорядках» в губерниях. Печатались сообщения с фронта. Война длилась больше года, и сводки одна другой унылее: ряд поражений в Маньчжурии, взят Порт-Артур, погиб флот…

Падение Порт-Артура застало Павла в Златоусте. Печальное известие всколыхнуло город. Стихийно возникали митинги. Среди деповцев попытался выступить оратор из либералов. Пронзительным голосом он кричал в толпу: «Государь скорбит вместе с нами. Его величество пишет… — И, уткнувшись носом в газету, забубнил: — «Без твердой надежды на помощь, безропотно перенося все лишения осады, испытывая нравственные муки по мере развития успехов противника, не щадя жизни л крови, сдерживала горсть русских людей яростные атаки врага… Вдали от Родины легли вы костьми за Государево дело, исполненные благоговейного чувства любви к царю и Родине…» Его прерывали, кричали:

— Вот именно «безропотно»! Хватит!

— Кровь народную пролили, а теперь верноподданнического послушания требуют!

— Царь верно заметил: погибли за государево дело, защищали концессии Романовых!

— Не верьте большевикам, они пораженцы! — вопил в ответ оратор, но на него зашикали, засвистели…

А когда добирался из Златоуста в Москву, за дорогу чего только ни повидал Павел. Большие и малые станции, полустанки, разъезды, и повсюду народа разного великое множество. Особняком, семьями, держатся переселенцы. Теснятся в холодных со сквозняком вокзалах, едят и спят на каменном полу. Повсюду бродят нищие и калеки.

Громыхая на стрелках, проносились теплушки с солдатами и казаками, конями и снарядами, платформы, груженные орудиями, полевыми кухнями и разным армейским скарбом. Россия слала на фронт пополнение. А навстречу тащились санитарные поезда с ранеными и больными.

Война с неумолимой жестокостью перемалывала сотни тысяч человеческих жизней.

Да, война проиграна. Давно схлынул либерально-буржуазный угар: война до полной победы. Либеральная буржуазия, как и мартовское меньшинство, выступала за мир. Но фракция большевиков не к миру взывала, а к революции. Точисский всецело принимает ленинское положение: поражение царизма в войне революционизировало народные массы, приблизило революцию…

В дальней дороге времени на размышления предостаточно. Сколько уже раз задумывался Точисский о положении партии. Среди социал-демократов России распространилась книга Ленина «Шаг вперед, два шага назад». Да, Павел не мог не согласиться с ленинской идеей. Именно: единство воли, действий, организованный отряд, авангард рабочего класса — такой должна быть партия.

Узнав, где служит Сергеев, Точисский направился в госпиталь. Вечерело, раненые гуляли в госпитальном парке, стояли и сидели под деревьями, о чем-то оживленно разговаривали.

Красивая, как мадонна, сестра милосердия вызвала Сергеева из палаты. Аким появился в белом халате и докторской шапочке. В приемном покое было не так уж светло, но Сергеев сразу узнал Точисского.

Они обнялись.

— Какими судьбами?

— Дозволено министром внутренних дел проживать в первопрестольной.

— Отлично! Нашего полку прибыло. С семьей? Жилье нашел?

— И даже на службу в городскую управу определился.

— О-о! — развел руками Аким. — Какое доверие. Подожди меня, я скоро освобожусь, и мы сходим кое к кому.

Поджидая Акима, Павел посидел немного на скамейке в парке. Вид раненых, искалеченных людей вызывал у Точисского безотчетное чувство вины перед ними. Как будто он, Павел Точисский, в ответе за их здоровье и счастье.

— Я познакомлю тебя с товарищем Маратом, — сказал Аким, подойдя к нему.

В глазах Точисского блеснули смешинки:

— А с Робеспьером?

— Марат — партийная кличка нашего председателя Московского комитета большевиков Виргилия Леоновича Шанцера. Партиец и страстный оратор. В работе ты его узнаешь ближе. С его приездом мы приобрели прекрасного руководителя МК.

Они подошли к дому.

Дверь открыла молодая, скромно одетая женщина лет тридцати.

— Здравствуйте, Наталья Федоровна, — Сергеев слегка поклонился. — Познакомьтесь, Точисский Павел Варфоломеевич.

— Забываете вы нас, Аким, — укорила Сергеева Наталья Федоровна.

— Ох, Наталья Федоровна, что ни день, то новая партия раненых во славу его императорского величества. И конца не видать…

— Убежден, ждать осталось недолго, — уверенно произнес вышедший из другой комнаты Шанцер. — Прочитайте статью Ленина «Падение Порт-Артура». Царизм потерпел поражение. Да, не русский солдат, а именно царизм.

Пожал руки Сергееву и Точисскому.

— Итак, Павел Варфоломеевич? — близоруко щурясь, спросил Виргилий.

— К вам в Москву на постоянное жительство с милостивого разрешения департамента полиции и министра внутренних дел.

— Молодец министр внутренних дел. Кстати, очень кстати, работы у нас непочатый край. Так вы, значит, читали ленинскую статью «Падение Порт-Артура». И ваше мнение?

— Полностью разделяю, Виргилий Леонович, ленинскую точку зрения. «Дело русской свободы и борьбы русского (и всемирного)' пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия». Ленин нанес еще один удар по меньшевистской теории «гражданского мира» с ее требованием прекратить революционную работу во время войны.

— Да что же это мы у порога дискуссию открыли? Пройдемте, друзья.

Усаживая гостей, Шанцер теребил кудрявую бороду.

— Видите, теперь, когда в России сложилась революционная обстановка, Николай и его окружение предпримут все меры, чтобы прекратить войну и бросить армию против революционного народа. — И обратился к жене: — Наташенька, чем ты нас потчевать намерена?

— Я поджарю яичницу. У меня неплохой бекон от Елисеева.

— Отлично, — потер руки Виргилий.

И часа еще нет, как Сергеев познакомил Точисского с Шанцером, а у Павла такое ощущение, будто они знакомы давным-давно. Редкая особенность у Виргилия сближаться с людьми.

Высокий, чуть сутулый, в короткополом пиджаке, из-за чего руки у него казались длинноватыми, Виргилий производил впечатление человека нескладного. Но для тех, кто его знал, Шанцер был стремительным, решительным в действиях.

Ужинали за накрытым льняной скатертью столом. Нарезая бекон тонкими ломтиками, Шанцер заметил:

— Любимая еда моего отца. А знаете, Павел, у нас с вами много общего. Вы из дворянского сословия, а мой отец — капиталист. Хотя и мелкий, однако эксплуататор. — И неожиданно рассмеялся. Наталья Федоровна подняла на него глаза. — Я, Наташенька, тебе рассказывал, а товарищи не знают, как Виргилий Шанцер в молодости организовал на отцовском заводе демонстрацию рабочих за повышение заработной платы. Батюшка мой Леон Максимилианович, ох как гневался на меня… да это. Однако отошел. Сердцем он добрый был.

— И добились? — лукаво спросил Павел.

— Повышения заработной платы? Не совсем. Разорился отец.

В разговор вмешался Сергеев:

— Как считаете, когда получим решения Третьего съезда?

— Этот вопрос всех нас волнует, — сказал Шанцер. — Меньшевики, хоть и получили достойный отпор в книге Владимира Ильича «Шаг вперед, два шага назад» и наше ленинское большинство имеет марксистские организационные принципы построения партии, мы все-таки должны признать, что в РСДРП две фракции и меньшевизм — явление сильное, с ним предстоит долгая борьба.

— Влияние меньшевиков со счетов не сбросишь, — сказал Точисский. — Беда, что и на пролетариат они оказывают влияние.

— Раскольнические действия явны, — кивнул Аким. Виргилий отложил вилку.

— В Москве сложная обстановка. Но теперь недолго ждать съездовских резолюций, а пока все силы на работу с массами, на подготовку пролетариата к действию. Выступления на заводах и фабриках наших пропагандистов имеют одну цель — готовить рабочих к выступлению против самодержавия. — Шанцер взял бороду в кулак. — Вы, Павел, устроились в городскую управу, и на вас возложим работу с техниками Москвы. Они непосредственно связаны с рабочими…

— Я думал об этом, — сказал Точисский. — Нам следует создать профсоюз техников Москвы. И он должен находиться под постоянным руководством РСДРП.

— Вы хотите сказать — большевиков, — вставил Аким.

— Непременно.

— Прекрасная мысль, Павел Варфоломеевич, — одобрительно сказал Шанцер. — Потребуется какой-то срок. Давайте обсудим этот вопрос на комитете.

Точисский поднялся.

— Время позднее. Спасибо за гостеприимство, Наталья Федоровна, рад был познакомиться и рад буду работать с вами, Виргилий Леонович.

— А мне остается поблагодарить Акима, что привел вас. За вашими плечами огромный опыт, и нам есть чему у вас поучиться.

Сергеев добродушно рассмеялся:

— Стороны обменялись любезностями.