Саша родила дочь, когда его уже забрали в тюрьму. Дочь назвали Марусей. Господи, какая она? Саша утверждает — похожа на него…

Павел остановился посреди камеры, задумался.

Верный друг Саша, едва он заикнулся, что отныне она не поедет за ним в ссылку и останется в Москве, возмутилась. Она с дочкой последуют за ним даже на край света.

Вот уже больше года Павла содержали в московской губернской тюрьме. Одиночка и допросы, частые в первые месяцы, теперь редки. Последнюю неделю и совсем не вызывали. Объявили: дело передано в судебную палату.

Набросив на плечи пальто, он снова заходил по камере.

Мысленно вернулся в Саратов.

…Они с Александрой теплым воскресным утром переправляются через Волгу. Старик лодочник гребет сильно, размашисто. Остров наплывал на них поселком и деревянным причалом, березовой рощей и тальником. Поселок пробудился, гомонил.

У причала Точисских дожидался Иванов, темнобородый, в очках. На нем светлый костюм и белая сорочка с галстуком. Иванов элегантен. Никто бы не подумал, что это питерский рабочий, сосланный сюда под гласным надзор. Он взял у Александры корзину, и они направились к березовой роще. Редкие, белокожие деревья, мелкий, темно-зеленый лист, тяжелый и сочный, а воздух чистый, настоянный до густоты.

Остановились на поляне, разожгли костер. Пламя заполыхало вовсю, Охватило подвешенный над огнем котелок. Вскорости забулькала уха и ароматный пар поднялся над костром.

Появились Андреев с Мироновой, красивой, средних лет женщиной.

— По запаху ухи отыскали, — пошутил большеголовый Андреев. Был он начитанным марксистом, держался уверенно и среди товарищей пользовался уважением.

— Позвольте, Сашенька. — Миронова, взяв ложку, зачерпнула из котелка. — Не умею готовить и к еде равнодушна, — Прихлебнула, пожала плечами. — Кажется, съедобно.

— Господи, какая жестокая женщина, — простонал Андреев. — Ежели вы когда-нибудь выйдете замуж, мадам, вашему избраннику предстоит короткая жизнь.

— Не извольте беспокоиться, вам сие не грозит. — И неожиданно изменила разговор. — У меня новость. В Петербурге «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса» полиция нанесла удар. По столице — много арестов. Кое-кто оказался в Саратове. По имеющимся сведениям, один устроился в железнодорожные мастерские, его фамилия — Соколов.

— Это облегчает нашу возможность проникнуть в рабочую среду, — сказал Точисский. — Надо как можно быстрее установить контакт с петербургскими ссыльными.

— Вы идеалист, Павел, — покачала головой Миронова. — Прежде чем идти в пролетарскую среду, нам бы, интеллигентам, познать себя. Считаю хождение к рабочим не чем иным, как народничеством, с тою лишь разницей, что те ходили к сельскому мужику, а вы, Павел, зовете на фабрику, к городскому мужику.

— Не мудрствуйте, Миронова, — вмешался Иванов.

— Какой вздор, милейшая, — хмыкнул Андреев. Миронова вскинула брови:

— Подобные аргументы в споре — признак бессилия. Иванов укоризненно посмотрел на Миронову, а Точисский заметил:

— Подчас мне кажется, что вы умышленно вызываете нас на спор. Действительно, социал-демократы должны работать среди пролетариев, рабочим как воздух необходима своя организация. Прочитайте вторую главу «Манифеста» Маркса и Энгельса и вам станет понятно, почему создание партии пролетариата должно лечь на наши плечи…

— Браво! — воскликнул Андреев.

— Любезнейшая Сашенька, вашему мужу в эрудиции не откажешь, — улыбнулась Миронова. — Идти к рабочим? Вот и подайте пример, у вас есть опыт.

— Ох и задира вы, Миронова, — рассмеялся Иванов. — В душе ведь вы согласны с Точисским, и чего задираетесь.

— Уха стынет, прекращайте спор, — позвала Саша. — На голодный желудок вы стали злыми.

Весь день они провели на острове. Саша пела родные украинские песни. Ее мягкий голос вызвал у всех восхищение…

Потом он, Точисский, разыскал Антона Соколова. Тот поселился на окраине города. С виду медлительный, походка вразвалку, Антон в деле расторопный, товарищи по Семянниковскому заводу могли бы подтвердить. У Соколова, проработавшего на этом заводе горновым больше десятка лет, кожа задубилась, стала коричневой, и оттого белесые волосы, брови и коротко стриженные усы казались еще белее.

Когда Антона ссылали под надзор саратовской полиции, по делу Владимира Ульянова еще велось следствие…

Соколов не раз встречался с Ульяновым. Впервые он увидел его в воскресной вечерней школе на Шлиссельбургском тракте, которую Антон посещал. Занятия вела Надежда Константиновна Крупская. Однажды она привела невысокого молодого человека в старом драповом пальто. Представился Николаем Петровичем. Разговор вел доходчиво, умно, обнаружив большое знание фабрично-заводской жизни…

Когда же Бабушкин организовал из рабочих Семянниковского завода кружок, Антон был одним из его активных участников. Такие кружки имелись и на других заводах города. А прошлой осенью разобщенные рабочие кружки Петербурга объединились в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

От Василия Шелгунова Антон узнал: «Союзом» руководит тот самый лектор Николай Петрович. А позже Соколову стало известно и его подлинное имя — Владимир Ильич Ульянов…

Домик, где поселился Антон Соколов, Точисский отыскал с трудом. Хибарка в глубине двора, у порога чернела смолистым дном ветхая лодка, ждала своего часа на дрова. Толкнув низкую дверь, Павел вошел в тесную комнатушку:

— Мне нужно повидать Антона Соколова.

С топчана поднялся хозяин, одернул рубаху навыпуск:

— Чем обязан? По-моему, я где-то видел вас?

— Весьма возможно, я служу на железной дороге конторщиком. Десять лет назад жил в Санкт-Петербурге, работал на писчебумажной фабрике братьев Варгуниных, на заводе Берда, в типографии Авсеенко.

— Значит, питерский? Рад знакомству. Сейчас чаем угощу.

Антон взгромоздил на стол медный самовар с помятыми боками, аккуратно положил баранки, поставил блюдечко с колотым сахаром.

— Так говорите — Точисский? Вот ведь как случается: гора с горой не сходится, а человек с человеком… О вас я много наслышан от Климанова Егора и Василия Шелгунова. Помните их? Они «Товарищество санкт-петербургских мастеровых» добром вспоминали, говаривали, первую-де школу марксизма у вас получили…

— А я ведь к вам за помощью, Антон.

— Коли в моих силах… — Соколов положил руки на стол.

— Никак не наладить связь с саратовскими рабочими, нет у них ко мне веры, кто я им, конторский служащий.

Антон пристально посмотрел на Точисского:

— Задача не из легких, Павел Варфоломеич, пролетарий тут не то, что в Санкт-Петербурге, одно название «рабочий», каждый сам в себе варится.

— Вот и помогите мне, надо организовать кружки самообразования, создать кассу взаимопомощи…

— Попробуем сообща, Павел Варфоломеич…

Всю осень и до самых декабрьских морозов Павел и Андреев вели занятия среди рабочих железнодорожных мастерских.

Воскресными вечерами сходились на квартире Антона Соколова, слушали лекции Павла, читали «Манифест» и книгу Владимира Ульянова «Что такое «друзья народа»…»,

На заводе Беринга и табачной фабрике фирмы Нобель в кружках выступали подготовленные социал-демократы…

В секретном циркуляре департамент полиции уведомлял, что «революционная пропаганда социал-демократического характера, найдя для своего распространения благодатную почву в среде фабричных рабочих, начала приобретать внутри империи серьезное значение… В Москве, Владимире, Нижнем Новгороде, Киеве, Казани, Самаре, Саратове, Харькове и Ростове-на-Дону имеются уже вполне организованные революционные рабочие кружки, преследующие чисто социал-демократические цели…»

Перебравшись из Саратова в Москву, Павел был уверен: полиция не оставит его в покое и негласный надзор сохранится. Так и случилось.

Когда уезжал из Саратова, товарищи по организации дали московскую явку. На Сухаревке в доходном доме на стук Точисского дверь ему открыл худощавый, но широкий в кости парень лет двадцати пяти в потертой студенческой тужурке. Он изучающе посмотрел на Павла.

По описаниям саратовцев Точисский узнал Акима Сергеева, старшекурсника медицинского факультета.

— Вам привет из Саратова, — сказал Павел. Сергеев посторонился:

— Проходите.

Комната длинная, темная. У стены — железная кровать, застланная шерстяным одеялом, у окна стол, заваленный медицинской литературой. Стопка книг и на старом брюхатом комоде в глубине комнаты.

Павел снял пальто, сел на рассохшийся стул.

— В Москве проездом?

— Нет. Переехал на жительство. С большим трудом добился этого разрешения.

— Устроились на службу?

— Намерен в типографию.

— В Москве печатных заведений предостаточно. Обратитесь в «Русское слово» либо «Русские ведомости», можно спросить в «Московском листке». Здесь у вас есть знакомые?

— Нет. Хотя когда-то была у меня встреча на Пресне.

— Вы социал-демократ?

— Марксист.

— Прекрасно! Нашего полку прибыло. Скажу сразу — живем мы нелегко. Еще не все кружки под нашим влиянием, нередко чувствуется изолированность и обособленность. Я, например, вхожу в «Кружок интеллигентных пропагандистов», и мы распространяем марксизм в рабочих кружках. Но, к огорчению, не все социал-демократы придерживаются твердых взглядов. Кое-кто потянулся за Эдуардом Бернштейном. Вы читали его статьи в германском журнале «Новое время»? Называются они «Проблемы социализма».

— Широко взято. В Саратове я отстал от времени, — заметил Павел. — В революционном движении появились новые имена.

— Не сожалейте. — Сергеев с досадой передернул плечами. — Если бы такие, как Бернштейн, не всплывали на гребень волны, движение от этого лишь выиграло бы. Бернштейн призывает к пересмотру марксизма, отрицает классовую борьбу и диктатуру пролетариата. Подлейший прием. Убежден, еще при жизни Фридриха Бернштейн вынашивал эту мысль, да опасался Энгельса, который вместе с Марксом постоянно его критиковал. К великому сожалению, в России сыскались почитатели Эдуарда Бернштейна. Слышали о Прокоповиче и Кусковой? — горячо продолжал Аким. — Опаснейшая публика для российской социал-демократии. Вколачивают в головы рабочим, что их удел — экономическая борьба, а борьбу политическую за пролетариатом отрицают. Нам, бесспорно, не хватает Ульянова. Знакомы ли вы с его книгой «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?»

Точисский кивнул утвердительно. Они в Саратове читали эту книгу коллективно, и ни у кого из присутствующих не вызвало сомнения: отныне с народничеством покончено и начатую Плехановым борьбу с народниками завершил Ульянов.

А когда он, Павел Точисский, прочитал, что «русский рабочий, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет русский пролетариат (рядом с пролетариатом всех стран) прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции», все они, саратовские социал-демократы, в один голос заявили, что книга Ульянова — манифест будущей марксистской партии в России.

— Ульянов в ссылке, а его мать и сестры нынче в Подольске проживают, — сказал Сергеев. — Чистой и ясной души люди…

В камере холодно. Застегнув старое, выношенное пальто и подышав в ладони, Точисский прилег на кровать.

Его увозили в тюрьму, а денег у Саши оставалось совсем мало, но она успокоила: «Не волнуйся, проживу, пока не решится твоя судьба».

Позже, когда ей разрешили свидания, он узнал — товарищи помогли Саше. К ней приходил Аким Сергеев, принес деньги.

За дверью камеры тяжелые шаги надзирателя. Распахнулось смотровое окошко:

— Заключенный, днем лежать не велено. Вдругорядь будете наказаны карцером.

Медленно тянется время. Павел меряет шагами камеру, вспоминает.

…В Москве произошла встреча с жандармским ротмистром Терещенко, который вел следствие по «Товариществу санкт-петербургских мастеровых». Однако это был уже не тот прежний петербургский ротмистр, а старший следователь московского охранного отделения, ближайший помощник полковника Зубатова, начальника московской охранки.

— Ну-с, старый знакомый, — басил Терещенко, постукивая ладошкой о стол. — В каком качестве, говоря вашим филозовским языком, нынче выступаете?

— Ведь и вы в новом качестве, — заметил Павел. — Не ротмистр, ныне подполковник.

— Не без вашей помощи, — довольно хохотнул Терещенко. — За раскрытие вашего «Товарищества» получил повышение в чинах и должности…

Встав, он подошел к окну.

— Докладывают мне осведомители: прибыл в Москву некто Точисский… В Саратове-де ни в чем предосудительном не замечен, характеризуется положительно. Вы думаете, я этому поверил? Нет, не тот вы, Павел Варфоломеич, человек, чтобы менять взгляды. Затребовал бумаги на вас и надзор за вами установил. И, как видите, не напрасно. Замечали вас на заводе Гужона, Прохоровской мануфактуре. К чему бы?

Павел пожал плечами:

— Не помню! Не ошиблись ли ваши филеры? Терещенко рассмеялся:

— Не хитрите, господин Точисский, факты достоверные. На заводах вы по-прежнему занимались пропагандой марксизма. — Терещенко полистал дело. — Дальнейшие наблюдения подтвердили наши догадки. Может, расскажете о своей организации? Советую вам быть откровенным. Не желаете? Что же, в камере у вас будет предостаточно времени на обдумывание.

Вспомнилось первое заседание московского «Кружка интеллигентных пропагандистов», на котором он, Точисский, присутствовал. Собрались на квартире Наума Гросса, инженера с механического завода Листа, что на Софийской набережной.

В гостиной шумно. Павел и Сергеев расположились у окна. Аким смотрел, как по освещенному газовыми светильниками Тверскому бульвару гуляла праздная публика, а Точисский стоял спиной к окну и слушал представительного мужчину с седыми бакенбардами и высокими залысинами, одетого в темную дорогую пару. Баритон мужчины звучал безапелляционно:

— Господа, государство — вечная надклассовая категория… Искони российская некультурность заставляет нас идти на выучку, с вашего позволения, на поклон к Европе.

Тронув Сергеева за рукав, Павел спросил:

— Кто этот буржуазный либерал?

Аким обернулся, безнадежно махнул рукой:

— Адвокат Лещинский, поклонник «легальных марксистов» — Петра Струве и Туган-Барановского.

— Туган-Барановского, автора «Русской фабрики»? Книга небезынтересная, чего не могу сказать о произведении Петра Струве. В Саратове довелось познакомиться с его «Критическими заметками к вопросу об экономическом развитии России».

Аким с прищуром посмотрел на Павла:

— Чем же вам не понравился Петр Струве, он ведь в лидерах у «легальных марксистов» ходит.

— Хотите знать? Хотя бы его полемика с народниками по вопросу развития капитализма в России. Мне показалось, ему это понадобилось, чтобы пересмотреть марксизм с позиций буржуазного экономиста. Струве и его сторонники считают разложение деревни результатом малоземелья и перенаселения. Капитализм в России? Однако слышите, о чем говорит этот последователь Петра Струве господин Лещинский? Надо признать-де культурно-историческую мощь капитализма, признать свою некультурность и пойти к нему на выучку…

Павел говорил громко, на них начали оборачиваться, прислушиваться. Аким взмахнул рукой.

— Какая точность, Павел! Вы повторяете то, о чем писал Владимир Ульянов, критикуя книгу Струве и всю сущность «легальных марксистов». — И, повернувшись к Лещинскому, резко произнес: — Надоели ваши разглагольствования о реформах! Неужели на самом деле считаете, что ими возможно изменить жизнь России? Холеное лицо адвоката передернулось:

— Убежден, это единственный путь, — снова зазвучал его хорошо поставленный голос. — Сама история России убеждает. Вы же знаете, к чему приводят революционные потрясения!

— Послушайте, господин Лещинский, — вмешался в разговор Павел, — с такими убеждениями кощунственно именовать себя марксистом.

— Простите, с кем имею честь?..

— С марксистом.

— Не знаю, простите, какой вы марксист, но повторяю: российский народ придет к социализму через реформы.

Павел нахмурился:

— Господин Лещинский, вам, либеральным буржуа, реформистам, марксизм импонирует лишь тем, что считает капитализм прогрессивным явлением по сравнению с феодализмом.

— Браво! — воскликнул Аким. — Прочитайте, господин адвокат, статью Владимира Ульянова «Экономическое содержание народничества и критика его в книге господина Струве». Вы поистине адвокат своих собратьев «легальных марксистов».

Лещинский обиженно замолчал и вскоре незаметно покинул собрание.

По дороге домой Сергеев рассказал:

— Знаете, как у меня вышло знакомство с Ульяновым? Случилось это четыре года назад. В ту пору я колебался между народничеством и марксизмом. Однажды я попал на нелегальное собрание, на диспут марксистов и народников. Народники выставили своего докладчика врача Василия Воронцова, фигура среди московских народников, скажу вам, неординарная, в диспутах боец испытанный. Но приехавший из Петербурга марксист Владимир Ульянов от народничества камня на камне не оставил. Он убедил меня, и я полностью отказался от народнических иллюзий…

Подобное признание Точисский уже слышал в Саратове от Андреева, социал-демократа, работавшего в акционерном обществе. «В свое время я переболел народничеством, — говорил Андреев, — но жизнь убедила: революционные преобразования без социал-демократии немыслимы. — И тут же спросил у Павла: — Вам фамилия Ульянов о чем-нибудь говорит?» — «Да, я хорошо помню, Александра Ульянова, казненного по делу покушения на Александра Третьего, я жил в ту пору в Петербурге». — «Я о брате его, Владимире, спрашиваю, — уточнил Андреев. — По приезде на Волгу я оказался в Казани в кружке Николая Федосеева, где в обсуждении рефератов участвовал молодой студент. Его выступление поразило меня глубиной мысли, логичностью и знанием экономической и политической жизни России. Примеры убедительные, конкретные. Спросил у присутствующих, говорят — Ульянов Владимир. Отчислен из Казанского университета… Вскоре я переехал в Саратов и Ульянова больше не встречал. А недавно узнал, что он проживает в Петербурге и издал книгу против народников…»

Два года, как переехал Точисский из Саратова в Москву, и из них тринадцать месяцев в тюрьме, в сырой и холодной одиночке. По утрам долгая гимнастика, затем короткая прогулка под зорким доглядом стражников. Если не выводили во двор, то шагал по камере. Павел попросил жену принести «Историю государства Российского» Карамзина. В поздний час, когда сгущались сумерки и нельзя было читать, строк не видно, он декламировал со «хранившиеся в памяти стихи.

Иногда из соседней камеры в стену выстукивали тюремной азбукой. Новенький называл свою фамилию, совсем незнакомую для Точисского. Костяшкой согнутого пальца Павел отбивал ответ.

Еще до того, как Точисский попал в московскую тюрьму, в Минске в марте девяносто восьмого года состоялся первый съезд Российской социал-демократической партии. Тогда же, в марте, был составлен «Манифест Российской социал-демократической партии». Манифест определял историческую роль, которую российский пролетариат призван выполнить под руководством своей партии в борьбе за завоевание политической свободы как необходимого этапа на пути к социализму. Но съезд не принял ни программы, ни устава. Вскоре стало известно: полиция арестовала пятерых из девяти делегатов съезда. В социал-демократии произошел раскол. Часть социал-демократов, тяготеющих к экономической борьбе, отрицая борьбу политическую, занялись ревизией марксизма. Они распространяли в организациях принятый ими программный документ «Кредо». Сторонники этого направления крикливо доказывали, что существует теоретический и практический марксизм, что политическая борьба пролетариата исчерпала себя и наступает пора более энергичного ведения экономической борьбы, упрочения экономических организаций.

На собраниях «интеллигентных пропагандистов» Аким и другие революционные марксисты обвиняли сторонников нового направления в отходе от марксизма, в предательстве лучших традиций революционной социал-демократии.

— Мыслимо ли, — говорил Сергеев, — утверждать: Россия-де не имеет условий для политической борьбы, а русские рабочие в отличие от западных пролетариев не имеют организационного духа?

Саше удалось принести в тюрьму между страницами книги тоненький оттиск «Протеста российских социал-демократов» с резкой критикой нового «экономического» направления.

На свидании с Павлом Саша шепнула:

— Автор «Протеста» — Владимир Ульянов…

Шаги в коридоре и бряцание ключей, скрежет замка в соседней камере и голоса. Вероятно, кого-то повели на допрос…

Мысль снова вернулась к «Протесту российских социал-демократов». Владимир Ульянов решительно заявлял: всякая попытка столкнуть рабочих с пути политической борьбы, повернуть на путь экономической несет опасность революционному рабочему движению и важнейшая задача социал-демократов — создать самостоятельную политическую рабочую партию, цель которой — взятие политической власти пролетариатом для организации социалистического общества…

Точисский пятерней взъерошил волосы, откашлялся. Да, именно так, как пишет Ульянов, мыслилась ему деятельность рабочей социал-демократической партии в ту пору, когда создавал «Товарищество санкт-петербургских мастеровых».

И уж никакого доверия и снисхождения сторонникам нового «экономического» направления, никакого с ними мира.

Сегодня снова приходила на свидание Саша, рассказывала о дочурке, улучила момент, сунула записку от Акима. В камере Павел прочитал: «Драка с «экономистами» не утихает. Новонаправленцы тянут в болото…»

Близился к концу 1900 год.

Зима уже в самом начале выдалась в Москве лютая, с метелями и вьюгами, обильными снегопадами и морозами. Ночами ветер, беснуясь, гремел железом крыш, сорванными вывесками, свистел по-разбойному.

Ветер выдул все тепло из тюремных камер, гуляя в длинных мрачных коридорах. Трубы отопления едва теплились. В камере вода в кружке на столике за ночь покрывалась ледяной коркой, а на каменных стенах выступал мучным налетом иней. Под тонким одеялом тело от холода деревенело.

На утренней прогулке мороз обжигал, и заключенные ежились, прятали пальцы в рукава, растирали лицо, уши.

Павел резко похудел, простуженно кашлял. На висках и в бороде прибавилось седины…

То утро, как всегда началось с умывания и уборки камеры. Согреваясь, Павел до блеска вычистил медную сосуду, вытер бетонный пол и думал о предстоящем свидании.

В полдень в дверную форточку заглянул надзиратель:

— Господин Точисский, на выход!

Голос вежливый, такие надзиратели в тюрьме редкость. Он и по коридору вел, не покрикивал. Павел торопился. В зале для свиданий, кутаясь в старенькое пальто, ожидала Саша. Из-под шали, подаренной Ювенали-ем, выбилась прядь волос. Саша держалась молодцом, улыбалась. Они уселись на длинной скамье у стены, а надзиратель стоял рядом и всем своим видом давал понять, что не намерен прислушиваться к их разговору. На свидание отпущено всего десять минут, и разговор получился отрывистым. Саша расспрашивала о здоровье, а он ее о доме и Маше. Чуть слышно шепнула:

— Аким велел передать — Владимир Ульянов возвратился из ссылки и выехал за границу. Готовится выпуск революционной марксистской газеты…

До обидного коротко свидание… Однако для Павла это глоток свежего воздуха. В камере он снова и снова перебирает подробности встречи, вспоминает интонацию Сашиного голоса, прядку волос на ее чистом лбу, думает-передумывает все услышанное.

Проклятая тюрьма! Сиди тут, мерзни, а там такие дола…

Заскрежетал дверной замок, и в камеру, пригнувшись под притолокой, вошел надзиратель с пузатым медным чайником. Налил в кружку кипятку, положил сверху пятикопеечную булку:

— Ужинайте.

Павел приложил ладони к кружке. Железо жгло, но он не замечал этого, приятное тепло разливалось по телу. Надзиратель не уходил, переминался с ноги на ногу.

— Вы о чем-то хотите спросить? — поднял глаза Павел.

— Вопрос имею. Брат мой на металлическом заводе Гужона пятнадцать годов отработал, а на прошлой неделе руку оторвало. Уволили, и никакого пособия. — Надзиратель вздохнул. — Кому жаловаться?

Продолжая держать в ладонях кружку, Павел сказал:

— А всем своим братьям-рабочим и жаловаться да держаться сообща.

— Неуразумею!

— Рабочие должны предъявить владельцу завода требования и, если не удовлетворит, объявить стачку, — пояснил Павел.

— Бунтовать против властей не дозволено.

Точисский развел руки:

— Иного посоветовать не могу.

Тяжело ступая, надзиратель покинул камеру…

Вот она, покорность и терпеливость, болезнь, заразившая многих, думал Павел. Веками вколачивали в людей верность престолу, веру в незыблемость монархии. И мирились с нуждой и невежеством, бесправием и придавленностью.

По железной галерее простучали кованые сапоги. Остановились на минуту и снова зашагали, и так день и ночь: тук… тук… тук…

Иногда, подкараулив минуту, когда надзиратель удалялся от камеры, Павел становился на табуретку, смотрел в окно. Виделось небо и край тюремного двора, караульная вышка с солдатом и каменная стена. А за стеной жизнь города, фабрично-заводская окраина…

Ну-с, пора и погулять. Павел заученно начал ходить, скоро тропинку в каменном полу протопчет…

11 декабря 1900 года.

Выходит первый номер общерусской нелегальной марксистской газеты «Искра» со статьями Ленина: «Насущные задачи нашего движения» (передовая), «Китайская война» и «Раскол в заграничном Союзе русских социал-демократов»,

В истории российской социал-демократии свершилось событие чрезвычайной важности. Появилась газета, которой суждено будет стать не только коллективным пропагандистом и коллективным агитатором, но также и коллективным организатором, как определял эту роль ее основатель Владимир Ульянов (Ленин).

Предыстория «Искры» относилась ко времени острой борьбы марксистов, сторонников Владимира Ульянова, с международными ревизионистами и русскими «экономистами» по вопросу, каким будет социал-демократическое движение в России, боевым, революционным или реформистским, оппортунистическим.

Еще в сибирской ссылке Владимир Ульянов продумал план создания общерусской политической газеты, которой отводил главное место в идейном и организационном размежевании с «экономистами», газеты, где будет изложен проект программы революционной марксистской партии, после чего станет возможным созыв Второго съезда РСДРП, на котором и создадут пролетарскую партию нового типа, и будет положен конец периоду разброда, распада и шатания.

Владимир Ульянов пришел к выводу: в условиях жесточайшей полицейской травли и сыска издание общерусской политической газеты в России нереально, она будет обречена на провал, поэтому и предложил выпускать ее за границей.

Долгий и опасный путь проделывали курьеры «Искры». Из Мюнхена, Лондона и Женевы через скандинавские страны и Болгарию, Францию и Румынию, Австрию и Германию газета транспортировалась в Россию.

Заграничная агентура департамента полиции и армия шпиков и переодетых жандармов в самой империи выслеживала курьеров. А они появлялись в Петербурге и Баку, Батуми и Астрахани, Одессе и Риге. Добирались в Россию нелегально поездами и пароходами, пересекали границу лесными и болотными тропами, плыли с контрабандистами на парусниках.

Поняв значение газеты для революционного движения в России и создания революционной пролетарской партии, Точисский становится убежденным «искровцем»,

В конце января из московской губернской тюрьмы в сибирскую ссылку угоняли политзаключенных. Первый этап 1901 года. Точисский в него не попал. Он ожидал следующего этапа.

Подъем в тюрьме ранний, едва рассвет пробьется сквозь стекла. Чуткий сон прерывал гулкий удар колокола, окрики надзирателей. Тюрьма оживала.

Перед самой побудкой привиделось Павлу, что он у себя на московской квартире с Сашей. У нее печальные глаза, и Точисский отчетливо слышал ее голос. Но о чем она спрашивала? Павлу не терпелось повидать дочку, он порывался сказать об этом, но проснулся.

После скудного завтрака — нескольких ложек пустой каши — в камеру ввалился надзиратель, зашумел:

— Собирайтесь, живо!

Задрав полу шинели, извлек из кармана не первой свежести платок, шумно высморкался. Павел оделся, спросил:

— С вещами?

— Покуда нет, — надзиратель зевнул. Глаза угрюмые. — Не пойму вас, интеллигентов, какие против властей. Живи себе чинно — уважение, почет. Деньги имели хорошие, книжонки почитывали. Может, от них-то у вас в голове круговерть? Оттого и скитаетесь по тюрьмам да каторгам?

Тюремный двор, еще не очищенный от ночного снегопада, ослепил Павла, На миг прикрыл глаза ладонью, но тут же хлестнул окрик надзирателя:

— Руки назад!

Точисского вели к конторе. Снег ярко блестел, морозно поскрипывал под ногами. У ворот топтались караульные солдаты, стояла запряженная тюремная карета. Бравый унтер открыл дверцу, влез вслед за Точисским. Застоявшиеся кони резво тронули с места.

Окна тюремной кареты плотно зашторены, и Павлу не видно, какими улицами едут. Потянул руку, пытаясь приподнять угол шторы, но унтер прикрикнул:

— Не дозволено, барин! Точисский усмехнулся:

— Какой я барин?

Но унтер разговаривать не настроен. Он сидел ссутулившись, а на козлах еще солдат, и они зорко стерегли государственного преступника Павла Точисского.

В охранном отделении щеголеватый жандармский офицер указал унтеру на скамью у входа:

— Подожди, голубчик.

Голос у офицера мягкий, ласковый. Такие на допросах опасны, в душу лезут. А чем встретит его, Точисского, следователь Терещенко?

Знакомый широкий коридор, сколько раз водили на допрос. Знакомая дверь. Павла встретили цепкие, колючие глаза хозяина кабинета. Терещенко улыбался, будто гостя дорогого принимал. Как же, как же, сколько лет знаем друг друга…

— Садитесь, Павел Варфоломеич, Мда-а, сдали, сдали. Не тот юноша, каким помню по Санкт-Петербургу. Лет тринадцать минуло? Успели постареть. А ведь я, закончив дело о преступном сообществе, именуемом «Товариществом санкт-петербургских мастеровых», никак не ожидал новой с вами встречи.

Точисский сел в массивное кожаное кресло, спросил насмешливо:

— Смею ли узнать, чем вызвано ваше признание? Ведь я в московской тюрьме больше года, и вы все это время занимались мною, а сегодня такая трогательность.

Открыв тяжелый серебряный портсигар, Терещенко протянул Павлу:

— Угощайтесь.

— Не курю.

— Похвально. А я не могу отказать себе в удовольствии. Прекрасный табак, аромат. — Однако курить не стал, закрыл портсигар. — Вы о трогательности сказали. Не ошиблись, я ведь вас, Павел Варфоломеич, не на допрос вызвал. Со дня на день ждем приговора. Захотелось мне перед тем, как увезут вас из Москвы, поговорить с вами по душам. Как-никак старые знакомые.

— Простите, господин подполковник, но подобный разговор вы однажды затевали.

— А вы со мной запросто, Павел Варфоломеич, меня Семеном Оттовичем величают. — И усмехнулся. — У нас с вами что-то общее. У вас кровь поляка и француженки, а моя родня из прибалтийских немцев. Только я верой-правдой служу российскому престолу, а вы в политических смутьянах значитесь.

— Вы велели привезти меня, чтобы сказать мне об этом?

— Однако вежливым вас не назовешь. А знаете, в Большом театре «Риголетто» дают, голоса ангельские. Цыган бы послушать… И всего-то вы лишены, Павел Варфоломеич.

— Господин жандармский подполковник…

— Семен Оттович, — перебил Терещенко, Павел будто не слышал.

— Господин жандармский подполковник, я нахожусь в охранном отделении, здесь, насколько я знаю, вежливость за пределами, с позволения сказать, общения.

Терещенко снова открыл портсигар, прикурил, затянулся. В кабинете душисто запахло.

— Живы ли ваши родители?

— Я давно не имею от них вестей.

— Бедные старики, я им сочувствую, вы обрекли их на горькую старость.

— Горькая старость моих родителей — малая капля во всей горечи российской народной жизни…

— Не надо, Павел Варфоломеич, напыщенных слов. Я надеялся, нам удастся найти общий язык, и тогда мы постарались бы облегчить вашу участь.

— Вы имеете в виду охранное отделение? — недоуменно поднял брови Павел.

— Не отрицаю. У начальника московского охранного отделения полковника Зубатова интересные планы, и, если мы поймем друг друга, я предложил бы вам выгодное соглашение.

Точисский рассмеялся:

— Под аршин полковника Зубатова я не подхожу. Рабочие Шуи помнят то время, когда Сергей Зубатов еще называл себя революционером. И вдруг метаморфоза: революционер ценой предательства становится сначала помощником начальника, а затем и начальником московского охранного отделения. Сколько же он, будучи тайным агентом, продал охранке своих бывших товарищей?

— Вас, господин Точисский, ждет впереди ой какая нелегкая жизнь. От вашего разума сейчас зависит, как вы распорядитесь не только своей судьбой, но и судьбой своих близких. А ведь ваша семья выросла, не так ли?

— Господин жандармский подполковник, я ведь эту жизнь веду не со вчерашнего дня и в душеспасительных разговорах не нуждаюсь.

— Да уж что и говорить! — Терещенко повертел головой. — Однако сами-то душеспасительные речи среди пролетарского люда ведете. Чистый миссионер.

— Посчитал бы за великую честь выполнять роль миссионера социал-демократии, быть проповедником учения марксизма.

Терещенко поморщился:

— Снова напыщенность. Но нужны ли ваши идеи вашему пролетарию?

Павел снял очки, протер стекла.

— Нет, господин жандармский подполковник, эти идеи для рабочего класса — его кровные идеи, и они сделают его господствующим классом. — Точисский поднялся. — Вообще, велите отправить меня в камеру, господин подполковник, Семен Оттович, не теряйте времени.

— Что же, пеняйте на себя, заключенный Точисский.

Со времени Николая Первого не было в России более могущественного ведомства в борьбе с революционным движением, нежели Третье отделение и подчиненный ему корпус жандармов. С 1880 года Третье отделение преобразуется в департамент полиции.

Назначенный в московское охранное отделение подполковник Терещенко первое время имел о своем начальнике довольно туманное представление. В жандармской службе, как ему казалось, полковник Зубатов — человек случайный. Однако за два года совместной работы мнение пришлось изменить. У полковника Зубатова оказались завидное служебное рвение и огромная жандармская изобретательность. Ни один губернский начальник охранного отделения, даже глава петербургских жандармов, не догадался создать то, что создал шеф московской охранка. Новое в политическом сыске шагнуло из Москвы и было взято на вооружение корпусом жандармов всей российской империи.

«Пролетариями овладевает социализм, — говорил Зубатов. Извольте, он, начальник московской охранки, не против. Однако рабочие общества должны контролироваться полицией».

Сам царь одобрил идею полковника Зубатова: «Похвально, весьма похвально».

В департаменте полиции иронически замечали: «Маркс — отец научного социализма, полковник Зубатов — полицейского…»

Реплика не могла не достичь ушей начальника московского охранного отделения. Зубатов не обиделся, ответил с гордостью: «Мы практики, и нам помнить надобно, все средства хороши, если они ведут к цели».

В тот день Терещенко был на докладе у полковника Зубатова. Он принес начальнику московского охранного отделения постановление судебной палаты по делу Точисского.

Шеф московских жандармов вздохнул:

— Косность приговоров одолела нас, дорогой Семен Оттович. Судебная палата либеральничает, норовит выпроводить преступника в другую губернию и точку на том ставит. А нам бы крамольников в Сибирь, в глухомань, на вечное поселение. Пусть там бунтуют. Сей социал-демократ Точисский, выпровожденный из Москвы под гласный надзор, не уймется, уверяю вас. Он марксист, а в начавшемся двадцатом веке коммунизм уже не призрак, а реальность, угроза существующему строю… В департаменте полиции надлежало бы не иронизировать, а глубже вникать в существо учения социализма. Подрывать его надобно изнутри. Такие социал-демократы, как Бернштейн за рубежом, а в России «экономисты», дорогой Семен Оттович, — наши надежные союзники. Их оберегать надобно, поддерживать, препятствий им не чинить. А таких, как Ульянов и его последователи, круто брать. И ведь как обмишулились, прохлопали в департаменте полиции — выпустили за границу Ульянова. — Зубатов откинулся на спинку кресла, положив руки на подлокотники. — Нынче в социал-демократии фигур крупнее Плеханова и Ульянова, пожалуй, нет. Я даже больше опасаюсь Ульянова. Молод, активен и в теории марксизма зубр.

— Бесспорно, Сергей Васильевич, — согласился Терещенко. — О чем уведомляет наша служба за границей?

— Господин Рачковский доносит, что Ульянов вместе со своим патриархом Георгием Плехановым выпустили социал-демократическую газету и дали ей название «Искра».

— Оскандалились, Сергей Васильевич. Полагаю, люди Рачковского держат Ульянова на постоянном контроле?

— Я ведь сказал, Семен Оттович, Ульянов удивительно одаренная личность и конспиратор отменный, легко уходит из-под слежки. В общем, хлебнем мы с ним лиха… — И перевел разговор: — Да, так что там вашему Точисскому определили чиновники из судебной палаты, снова ссылка? Напрасно, в кандалы бы его да на каторгу вечную.