Емельянов вошел в кабинет Тищенко в тот самый момент, когда, опасливо оглядываясь по сторонам, начальник прятал к себе в шкаф огромную банку натурального бразильского кофе. Явную взятку, полученную от каких-то перекупщиков-спекулянтов.

Как и все очень жадные люди, Тищенко никогда не делился своей добычей с подчиненными. Несмотря на то что он был далеко не бедный человек и таких банок в его заповедном «трофейном» шкафу было просто бессчетное количество, ему никогда бы в голову не пришла идея угостить кого-нибудь из своих подчиненных, хоть того же Емельянова. Обладающий широкой душой, Константин не понимал такого шкурничества.

Чего жмотиться, когда банок этих можно получить сколько угодно? Стоит только прижать спекулянтов на любом из базаров или фарцу. Сам Емельянов, когда ему в руки попадала такая добыча, угощал всех подряд, без разбору. Для людей, получающих обычную советскую зарплату, купить такой кофе было совершенно невозможно, и поэтому маленькая чашечка ароматного напитка являлась чем-то вроде настоящего праздника. Емельянов всегда радовался, когда мог хоть кому-то подарить такое ощущение.

Кроме кофе, им часто перепадало спиртное. Яркие бутылки виски или джина, импортные коньяки, ром, всевозможные дамские ликеры. Все это стоило намного дороже кофе. Но Емельянова в этих дорогущих бутылках привлекал только их внешний вид и необычные импортные этикетки. Всему этому заграничному безобразию он предпочитал обыкновенную водку, купленную в обычном гастрономе.

А такие бутылки было даже жалко открывать и пить. Они были похожи на разноцветные, красочные безделушки, сразу придающие обстановке что-то дорогое, заграничное, пафосное.

У себя дома Емельянов держал такую красоту — пузатую бутылку из-под ямайского рома, сделанную из разноцветных кусочков стекла, с ослепительной золотисто-серебряной этикеткой. Выглядела она почти как настоящая хрустальная ваза. У Константина она стояла на столике возле окна, и когда был солнечный день, разноцветные лучики падали на стены комнаты, плясали, этой пляской придавая радостное, солнечное настроение.

Сам ром был давно выпит, и вкус его никак не соответствовал такой роскошной упаковке. Емельянов его уже давно и забыл. А вот бутылка была настоящим произведением искусства.

С тех пор Константин присматривался к таким бутылкам и самые красивые оставлял у себя, собирая нечто вроде коллекции. А попадая в гости, всегда любил рассматривать такие.

У Тищенко в шкафу было множество такого добра, только вот Емельянов никогда не видел этой коллекции.

В общем, его начальник был жадюга и жмот. И за эти мерзкие качества характера опер ненавидел его еще больше.

В последний раз Емельянову довелось видеть довольно неплохую коллекцию импортного алкоголя дома у Али. Бутылки стояли в прозрачном стеклянном шкафу, и с удивлением Константин заметил несколько очень дорогих сортов виски.

Впрочем, Аля была спекулянткой, она все время нарушала закон и могла позволить себе то, что не могли позволить простые смертные. Емельянову подумалось, что вся эта коллекция бутылок осталась дома у Али от воров, с которыми она проводила достаточно много времени, и даже была любовницей одного из них.

Эта мысль вызвала у Константина такое сильное отвращение, что, когда Аля предложила ему выпить виски, он отказался. Не хватало еще ему, оперу, пить воровское пойло! К тому же они оба уже были достаточно пьяны от красного вина, которое пили в шашлычной. Поэтому импортные запасы Али Емельянову не довелось продегустировать.

И вот теперь Тищенко, суетясь, по-воровски прятал кофе в шкаф, где было полно таких банок и бутылок, косясь на вошедшего Емельянова так, словно тот подсматривал за самым большим сокровищем в его жалкой жизни.

Не обращая на него внимания, Константин сел в кресло напротив стола, с развязным видом закинул ногу на ногу. Он ненавидел и презирал Тищенко до такой степени, что позволял себе держаться с несвойственной ему дерзостью.

— Чаю хочешь? — виновато скосил тот глаза в сторону.

— Нет, уже пил, — буркнул Емельянов, подумав: «Сам пей, жаба». Он очень часто называл Тищенко про себя жабой, но не потому, что тот был некрасив, напротив, Тищенко был писаным красавцем — по сравнению с самим Емельяновым, во всяком случае Константин искренне так считал.

Называл он его так потому, что Тищенко был жаден и завистлив, про таких людей говорят: «Его жаба давит».

— Читал твою докладную. — Начальник сел за стол, пододвинул к себе какую-то папку, но не открыл. Емельянов мог бы поклясться, что в этой папке лежит что угодно, но только не его докладная. — Отличная работа!

— Что теперь будет с этой девицей? — спросил Константин.

— Евгению Пересельчак отправили на психиатрическую экспертизу. Но и так уже понятно, что она неподсудна. После всех процедур ее до конца жизни запрут в дурке.

— На Слободке-Романовке? — удивился Емельянов. — Разве у нас есть отделение для таких?

— У нас нет. Особая психиатрическая лечебница спецрежима есть в Днепропетровске. Ну а пока…

— Что пока? — насторожился Константин.

— Есть специализированные лаборатории, в которых изучают подобные явления. Они довольно секретны. Я даже не знаю, где располагаются. Ходят слухи, что и у нас есть такая.

— Секретные лечебницы КГБ? — прищурился Емельянов.

— Ты бы, Константин, лучше своими делами занимался, я не языком молол! — демонстративно рассердился Тищенко.

— Так я и занимаюсь — разве не видно? — нагло хохотнул опер. — Мне только интересно: почему? — стал он враз серьезным. — Как своего сына можно было в ванне утопить?

— Я тебе не психиатр, — насупился Тищенко.

— Сначала Кашалот, потом она… — задумчиво произнес Константин. — Ты не считаешь, что с этой семьей что-то не так? Разве такое странное поведение может возникнуть на пустом месте? — Емельянов прищурился. Заговорил резко: — А разве тебе не интересно, что тут не так?

— Мне — нет. — В голове Тищенко был лед. — Но ты можешь выяснять, если хочешь.

— Да, хочу, — твердо ответил Емельянов. Тищенко помолчал. А потом вдруг посмотрел на Константина в упор:

— Ходят слухи, что ты стал частым гостем на Одесской киностудии?

— Донесли уже, стукачи чертовы! — хмыкнул Емельянов.

— Я бы тебя попросил! Не стукачи, а ответственные информаторы! — пафосно поправил его Тищенко.

— Стукачи они и есть стукачи. Суки, — стоял на своем Константин.

— Ладно, Костян, брось. — Емельянова просто перекосило, но он смолчал. — Я тебя не препираться позвал. Не для того!

— А для чего? — хмуро взглянул он.

— Если ты уж настолько любишь киностудию, есть у меня к тебе одно очень важное дело.

— Любишь? Издеваешься? Да я терпеть это сборище не могу! — в сердцах воскликнул опер.

— Да я тебя не заставляю их любить! — вздохнул Тищенко, всегда проигрывающий в любых спорах. — Но вот оперативной работой тебе заниматься придется.

— Не тяни кота за хвост, чего уж там! — буркнул Емельянов.

— Ладно. Дело вот в чем. Получил я одну информацию. Под видом артиста на киностудию прибыл известный вор из Москвы. Нужно бы к нему присмотреться.

— Имя, фамилия, отчество? — подобрался Константин.

— Ничего почти нет. Никаких данных. Только кличка — Солнце.

— Во как! — хохотнул Емельянов. — И ты веришь в эту чушь? Вор с кличкой без оперативной разработки?

— Оперативную разработку мне не дали, — насупился Тищенко.

— Ну уж конечно! Куда тебе. И зачем нам ловить этого вора?

— Надо бы присмотреться к… — Начальник замялся.

— Говори прямо, или я не буду его тебе искать! — Емельянов повысил голос.

— Ладно, — вздохнул Тищенко, — вор нужен, чтобы на него нажать. Если мы его поймаем и посадим, в тюрьме его коронуют, и он…

— …будет работать на КГБ, — продолжил Константин.

— Ну, в общем, да, — кивнул Тищенко. — КГБ переформировывает сеть воров-законников, которые будут работать на спецслужбы. И мы, уголовный розыск, обязаны помогать им добровольно…

— Принудительно, — закончил за него Емельянов.

— Разумеется, — кивнул Тищенко. — Госбезопасность хочет сформировать своего вора из этой шавки, и мы обязаны им помогать.

— Это глупость, — спокойно сказал Константин. — Поверь мне: такое наглое вмешательство в криминал приведет к кровавой войне. И первым, кого в ней замочат, будет этот дурачок с пафосной кличкой. Ты просто не понимаешь этого потому, что у тебя нет опыта! Зачем ты вообще в это ввязался? — искренне удивился он.

— Это наша работа… — начал было Тищенко, но Емельянов тут же его прервал:

— Не смеши мои тапочки! Ты полез в это дерьмо потому, что изо всех сил хочешь наверх, в КГБ, под теплое крылышко Андропова. И желательно подальше от Одессы.

— Договоришься ты у меня, Емельянов, — печально вздохнул Тищенко. Ему нечем было крыть.

— Да ну, — Константин пожал плечами, поднимаясь, — черт с тобой, найду я тебе этого вора. Если получится, конечно…

Емельянов очень долго смотрел на диск телефона. Вот просто так сидел и смотрел. Если бы кто-нибудь был в кабинете в тот момент, поведение опера показалось бы ему очень странным. Все объяснялось просто: Емельянов не решался звонить.

Уходя на рассвете из квартиры Али, он был твердо уверен, что видит ее в последний раз в своей жизни. Продолжать отношения с ней он не собирался. Роман с Алей — впрочем, романом назвать это было нельзя — возник только потому, что оперу нужен был адрес женщины Кашалота. Но когда он увидел Алю, то увлекся. Неожиданно для себя самого.

Аля показалась ему необыкновенной. Впрочем, это впечатление исчезло достаточно быстро: после проведенной с ней ночи она стала такой, как все.

Емельянов не собирался ей звонить. Если бы не профессиональный интерес, такую девушку он не хотел бы знать. Аля была тесно связана с криминалом самого низкого пошиба, и опер не сомневался, что рано или поздно она попадет за решетку. Зачем ему такие отношения?

Но теперь… Поручение Тищенко открывало этому роману новые границы. В мире киностудии, со своими связями с криминалом Аля была просто незаменима. Она была именно тем человеком, который помог бы Константину быстро выполнить это задание. Аля была его информатором. Он считывал с нее любую информацию, уверенно и умело играя на ее чувствах. Сама же она даже не подозревала об этом. Беспроигрышный вариант…

Но как позвонить… Емельянов никак не мог решиться. А потому тупо сидел перед телефоном, гипнотизируя ни в чем не повинный диск, как будто тот мог что-то понять и посоветовать.

Вопрос усложнялся еще и тем, что в квартире Али был прямой телефон — редкость по этим временам! Было понятно, что ей пришлось дать большую взятку, чтобы поставить телефон ради своих спекулянтских дел. Ну как можно спекулировать без телефона?

Поэтому позвонить ей выходило и проще, и сложнее одновременно. В принципах Емельянова было не звонить «героиням» таких одноразовых отношений. Но тут многое сошлось.

Задание Тищенко. Загадочная смерть монтажера. Страшный поступок женщины Кашалота. Да и исчезнувший режиссер, в которого Аля была влюблена… Почему-то этот режиссер очень интересовал опера. Он чувствовал, что тот как-то косвенно связан со всеми этими делами. А значит, в этом направлении тоже стоило бы поискать. Ну а потом…

Дверь с грохотом распахнулась, в кабинет влетел один из оперов, заорал с порога:

— Емельянов, можно от тебя позвонить?

— Нельзя, — твердо отрезал Константин. — Мне самому телефон нужен.

Опер сверкнул глазами, но промолчал и исчез. Емельянов положил руку на телефонную трубку, вздохнув, решительно набрал номер, который за все это время успел выучить наизусть.

Аля сняла трубку после второго гудка — она была дома. И от радости, прозвучавшей в ее голосе, у Константина свело скулы. Как же быстро он ее приручил…

— Я скучал по тебе, — голос Емельянова дрогнул, и от этой лжи неожиданно, как у мальчишки, вспотели ладони.

— Я тоже, — прошелестела Аля.

— Может, вечером увидимся? — Константин уставился в окно, где какой-то тощий воробей прыгал с ветки на ветку.

— Разве ты забыл? — В голосе Али послышалась обида, и Емельянов от удивления перестал дышать.

— О чем? — осторожно спросил он.

— Ну как же! Мы же на вечеринку собирались сегодня! Ты обещал, что пойдешь.

Константин выдохнул с облегчением. Вечеринка в мире киношников! Ну как же! Очень кстати. Судьба словно специально шла ему навстречу.

— Конечно пойдем. Я помню, — ответил он как можно более убедительною. — А там много будет людей?

— Полно! — хмыкнула Аля. — У тебя есть возможность увидеть мир кино воочию.

— И ты всех знаешь там? — спросил Емельянов, поймав себя на том, что для чего-то приготовил карандаш.

— Почти всех. А что? — насторожилась Аля.

— Ничего, — Константин понял, что взял неверный тон, нервно отбросил карандаш. — Просто расскажешь, если можно, познакомишь. Мне же интересно. Я ведь никогда не был на таких вечеринках.

— А, это… — расслабилась Аля. — Ну да, конечно.

— Где будет вечеринка?

— В коммунальной квартире знакомых, — защебетала девушка. — У них целых три комнаты в коммуне, представляешь, есть где развернуться. Хочешь, я заеду за тобой?

— Нет. Лучше уж я зайду к тебе. А потом вместе пойдем.

— Зайдешь… заранее? — Аля задержала дыхание.

— Ну да, — бросил Емельянов и тут же почувствовал себя последней сволочью, ведь он совсем не хотел заходить.

— Тогда… да, — шепнула она в трубку.

— А ты часто бываешь на таких вечеринках? — Константин перевел разговор.

— В общем, да. Это же моя работа, после таких встреч бывает много клиентов.

— Актеры?

— Не только, — он буквально увидел, как Аля улыбнулась. — Все, у кого есть деньги и кто любит потолкаться среди киношников. Таких много. Больше, чем ты думаешь. Ой, я забыла сказать тебе самое интересное! — перебила она саму себя.

— Что же? — насторожился Емельянов.

— Высоцкий в Одессе! И говорят, он вечером может туда прийти! — с восторгом почти прокричала Аля в трубку.

— Высоцкий? А кто это такой? — не понял Константин восторга девушки. Это была фамилия из мира кино, в котором он абсолютно не разбирался.

— Ну ты даешь! Ты что, совсем? — Казалось, что на том конце провода Аля задохнется от удивления. — Ты что, не слышал его песни? Это же бог! О нем в последнее время только и говорят! И в кино он снимался, во многих хороших фильмах, и песни поет!.. Ты что, правда не знаешь?..

— Ладно, ладно, перестань, — перебил ее опер. — Ну, покажешь мне этого Высоцкого?

— Нет, не верю! — никак не могла угомониться Аля. — Ну он же такой артист. И бард. Песни свои под гитару поет. И какие песни!

— Блатняк я не люблю, — отрезал Емельянов, ненавидевший любителей лагерных песен потому, что уже достаточно насмотрелся на таких авторов и исполнителей, и вся эта уголовщина давно уже стояла ему поперек горла.

— Ты что, совсем дурак? — похоже, Аля не на шутку рассердилась. — Какой блатняк? Ты знаешь, какие у него песни? Это же… шедевр! А смысл какой! А тексты! Да ты…

— Ладно, познакомишь, договорились! — перебил ее Емельянов.

— Ну, не совсем, — Аля замялась. — Я сама с ним незнакома и в глаза не видела его. В общем, с этим будет проблема…

— Не проблема, — Константин придал голосу уверенности. — Кто-нибудь тебе его да и покажет.

— Значит, ты придешь в шесть? — Хорошее настроение уже, похоже, полностью вернулось к Але.

— Да, в шесть, — подтвердил Емельянов.

— Отлично! А на вечеринку нам к девяти. Успеем дойти. Это в центре города, близко. Предупреждаю сразу: машину брать не буду — хочу напиться.

— Надеюсь, ты не сильно напьешься, — вздрогнул Константин. — Если сильно, мне не понравится. Я скандалов не люблю.

— Не бойся. Я тихая, когда выпью. — засмеялась Аля. — Разве что заплакать могу. Но без агрессии.

— О чем заплакать? — удивился он.

— Да так, жизнь тяжелая… — Девушка помолчала. — Ладно, до вечера.

— Ну, до вечера, — ответил опер и положил трубку.

До шести часов оставалось совсем ничего, и Емельянов решил не заходить к себе домой. Еды котам утром он отвалил достаточно — до следующего утра им хватит.

Но и времени терять в ожидании он не собирался. А потому решительно вышел из кабинета.

В коридоре столкнулся с Владом Каровым.

— А, Емеля! Куда путь держишь?

Емельянов нахмурился. Все в уголовном розыске знали, что он терпеть не может, когда его называют этой дурацкой кличкой или Костяном. И понимающий его человек ни за что так бы его никогда не назвал. Выходит, подозрения его были верными, и отношение Влада к нему менялось на глазах. Но Константин решил не заострять на этом внимания.

— Журналы о кино читать, — буркнул Емельянов и пошел по коридору дальше, обойдя Карова, который застыл на месте и, повернувшись, тупо уставился ему вслед.

Константин сказал правду. Шел он действительно в библиотеку, в читальный зал. Хотел поближе познакомиться с тем, куда должен был попасть.