К вечеру этого же дня в палате Аджанова в неурочное время появился врач. Губы его были сурово сжаты в узкую осуждающую полосу.

— Только несколько дней назад вы так интересовались подробностями терапии своих соседей, боясь оказаться на их месте, — злым, необычным тоном начал он.

— Я и сейчас боюсь, — Сергей непроизвольно сжал кулаки.

— Тогда не вступайте в беседы с другими пациентами!

— Ну конечно! — Губы Аджанова тронула улыбка, от напряженных чувств превратившаяся в гримасу. — Уши везде.

— Это моя работа, — продолжал врач. — Я, а не вы, разбираюсь в той социальной опасности, которую несет в себе каждый больной. И ваши разговоры могут помешать лечению другого пациента.

— Мне не запрещалось разговаривать с другими больными, — попытался оправдаться Сергей. — Вы, лично вы мне не запрещали.

— А теперь запрещаю! И настоятельно советую следить за своим поведением, чтобы не причинить вреда себе и другим.

— Чем болен этот человек? — вырвалось у Аджанова. — Он показался мне совершенно нормальным.

— Вы тоже выглядите совершенно нормальным… — буркнул раздраженно врач. — В определенные периоды жизни. А между тем, это не так.

И, зло поджав губы, он покинул палату.

В эту ночь Сергей не мог заснуть. Этот пациент был единственным человеком в больнице, с которым он перекинулся живым человеческим словом, не считая охранников и врача. У него были живые глаза, вежливая речь образованного человека. А уж то, что он сказал! Писатель… Вот бы рассказать ему историю из своего сценария! Но теперь Аджанов понимал, что это было смертельно опасно. Подвергать такой опасности человека было нельзя.

На следующий день они снова встретились в коридоре. Делали вид, что молча стоят у окна.

— Что же вы написали такого, за что вас отправили в психдом? — наконец не выдержал Сергей.

— Это не психдом, — Анатолий опасливо покосился по сторонам, — это хуже. Это нечто вроде секретной лаборатории. А на нас с вами проводят разные эксперименты, как на подопытных кроликах, и мы с вами отсюда не выйдем.

— Откуда вы знаете? — замер Аджанов.

— Так, услышал. Плюс опыт. А вы слышали о карательной психиатрии? Для тех, кто мыслит не как все? Вот мы с вами как раз и находимся в самом ее центре.

Сергей замолчал, обдумывая эти слова. Да, именно это он и предполагал с самого начала. Секретная лаборатория как раз и объясняет особенности этого места. Все становится на свои места.

— Роман о Моисее, — снова заговорил его новый знакомый, понизив голос. — Но это не самый большой мой грех.

— Какой же самый большой? — так же шепотом поинтересовался Аджанов.

— Я пытался уехать в Израиль. И если мне посчастливится выйти отсюда, все равно буду пытаться.

— Понимаю, — кивнул Сергей.

— А вы?

— Режиссер, судимый по 121-й статье. Я написал сценарий «Гранатовый дом».

— И о чем он?

— Я… не знаю, — запнулся Аджанов. — Мне трудно сказать. Гранат — это символ очищения. А «Гранатовый дом» — это очищение от всего этого… Они восприняли как очищение от коммунистической скверны. Пусть даже путем предательства.

— Сильно сказано! — Анатолий покачал головой. — Очищение путем предательства… Я понимаю вас, возможно, лучше, чем кто-либо другой. Предательство… Я устал слышать это слово. Хотите совет?

— Хочу, — несколько растерялся Сергей.

— Не забывайте свой сценарий. Каждую минуту помните о нем. Они отобрали у вас все экземпляры, но, каждую минуту думая об этом, когда-нибудь вы будете готовы восстановить его по памяти. И тогда он укажет вам дорогу.

— Спасибо, — у Аджанова перехватило дыхание.

— Вы расскажете о нем?

— Нет, — Сергей покачал головой, — не могу. Слишком опасно.

— Понимаю, — улыбнулся писатель.

В эту ночь Аджанов спал непривычно крепко, потому и проснулся не сразу. Ему показалось, что его толкнули в плечо. На самом деле тем толчком, который и поднял его с постели, был хрип. Громкий хрип, подействовавший на него, как удар. Он быстро сел в постели.

Хрипел и метался по кровати мычащий сосед. Он ожил неожиданно, но это была страшная агония. Задыхаясь, он бился в корчах, глаза его вращались как в каком-то безумном вертящемся барабане.

Это было жуткое зрелище! Сергей понял, что сосед умирает. Забарабанил по двери кулаком. Появился охранник.

— Что за… — начал он, но, оттолкнув его, бросился к умирающему. Затем выскочил в коридор. Появилась уже знакомая каталка. Агонизирующее тело погрузили на нее и увезли. В палату сосед больше не вернулся. Утром медсестра перестелила постель, поменяла белье. Аджанов все понял.

В этот день на свою прогулку не пошел. Он остался лежать, вспоминая свой сценарий.

«Это было самое сложное задание из всех. Здесь. Именно в нем мне должны были потребоваться все те знания, которым я учился с такой мукой. Каждый момент боли и отчаяния именно теперь должен был превратиться в неоценимый опыт.

Когда я узнал подробности, я не спал. Я потерял сон, вспоминая каждую деталь, каждую мелочь той невероятной работы, которую мне предстояло выполнить. Права на ошибку у меня не было. Провалиться я не мог.

Только под утро, близко к рассвету, обдумав все в сотый раз, я смежил веки и провалился в забытье, которое трудно было назвать сном. Скорей, это была галлюцинация, иллюзия.

Я впал в странное состояние, это в чем-то было похоже на летаргию. И в который раз ко мне пришло то самое видение, появлявшееся в особо тяжелые испытания. Видение родом из моего детства.

Я видел гранатовые деревья в цвету и домик в горах. Верхушки гор были заснежены, и в детстве они казались мне величественными богами, застывшими в изумлении. Я был твердо уверен, что каждая гора — это бог. Но отчего удивлялись боги? Я не знал. Это было за пределами моего детского понимания. Но я до сих пор сохранил в своей памяти то величавое, трепетное чувство, которое появлялось в моей душе при взгляде на заснеженные вершины. Право смотреть на них наполняло меня гордостью. И ничего равного этой гордости я не испытывал больше никогда в жизни.

Наверное, именно тогда я был по-настоящему свободен, принадлежал себе. Но я еще не знал этого.

С тех пор прошло очень много дней. Я больше никогда не возвращался в родные края и не видел заснеженных гор. Я больше не видел цветущих гранатовых деревьев. В тех краях, где я побывал, гранаты не росли. И ни в одной точке земного шара я не испытывал этого ощущения дома, наполняющего меня гордостью легкой, как воздух. Во всех других местах гордость была как свинец, и на губах от нее оставался горький, отравленный привкус.

Гранатовые деревья давно покинули мою волшебную страну. Но если я попадал в какие-то серьезные переделки в своей жизни, ко мне по ночам приходило это видение. Сказочный сон родного дома — словно бы специально для того, чтобы придать мне сил.

Дед сидел на ступеньках дома и вырезал из дерева. Так он проводил почти все свое свободное время. В детстве мне казалось, что он очень стар — старше, чем суровые заснеженные горы. Я никогда не видел таких древних людей.

На самом деле деду было всего 74 года. Но он болел. Болезнь и невзгоды состарили его. Сейчас я не могу вспомнить его лица. Но ощущение доброты и тепла, которые охватывали меня в тот момент, когда я подбегал и обнимал его за морщинистую шею, останутся во мне до конца жизни.

Дед был человеком исключительной доброты. Изнутри он словно светился. Игрушки, которые он вырезал из дерева для меня, казались мне самыми невероятными игрушками на свете!

И действительно, это были причудливые, замысловатые вещи. У деда был большой художественный вкус. Он был настоящим художником, хотя никогда не учился. А фантазии, которую он вкладывал в создание этих игрушек, можно было просто позавидовать.

Это были невероятные вещи! Механические обезьянки, играющие на барабане, собака, которая могла прыгать, — нужно было нажать тонкую пружинку, и она совершала прыжок. При этом она так забавно махала в воздухе лапами!

Еще — какие-то невероятные птицы. Вряд ли такие существовали, но фантазия моего деда создавала их одну за другой. Птицы расправляли крылья и пытались взлететь. Глядя на них, я чувствовал, что так же смогу распрямить свои крылья и взлететь в небо.

А еще была рыба, которая плавала в песке. В ней была пружинка, которую нужно было завести, а потом погрузить рыбу в миску с песком. Она опускалась на дно, а потом всплывала наверх, высыпая песок из открывающихся отверстий.

Дед мой делал игрушки для всей соседской детворы и на продажу. Каждое воскресенье мать набивала корзину и возила их на базар в город. И возвращалась домой каждый раз с пустой — поделки деда раскупали все, до единой. Благодаря этому мы жили неплохо. Даже немного лучше всех остальных семей. И на столе в нашем доме чаще, чем у соседей, появлялось сливочное масло, козий сыр и хлеб из города, казавшийся мне просто невероятным лакомством!

На самом же деле — я узнал это потом, став взрослым, — это были простые сдобные булки из французской булочной.

Отца своего я не помнил. Он погиб в горах, когда мне исполнилось три года. Воспитывали меня мама и дед. Дед заменил мне отца, и я думаю, что он дал мне даже больше, чем смог бы дать родной отец, обычный человек, не обладающий тонкой душой художника.

Это видение — ослепительное лето, красные гранатовые деревья в цвету, горы и дед на пороге дома — стало моей потаенной, светлой грезой, спасавшей меня в самые тяжелые времена. Оно возвращало меня в тот день, когда закончилось мое счастливое детство.

Как обычно говорят: ничто не предвещало беды. Все было как всегда. После завтрака мать стала заниматься какими-то домашними делами, а я гонял с мальчишками. Но это быстро мне надоело. Меня мучило какое-то тяжелое чувство. Все казалось скучным, все приелось. Казалось бессмысленным и глупым просто так гонять мяч. И я ушел от мальчишек домой.

Дома дед, как обычно, сидел на крыльце и вырезал какую-то очередную поделку. Я сел рядом и стал смотреть. Я мог сидеть так часами. С дедом всегда было интересно говорить. Вырезая, он мог рассказывать мне какие-то сказки либо разговаривать обо всем. О чем мы только ни говорили! О луне и звездах, о морских прибоях и старых кладбищах, о горах и ветре…

В тот день дед рассказывал мне старинную легенду о великом воине, который после смерти стал горой, потому что умер непобедимым.

— А почему никто не смог его победить? — допытывался я.

— Потому, что воин знал очень важное правило, — улыбнулся дед. — Врагам нельзя показывать свой страх. Чтобы ни приготовили тебе враги, их необходимо встречать с улыбкой.

— Глупости! — не понимал я. — Но это же страшно, когда на тебя нападают! Зачем улыбаться?

— Чтобы их обезоружить. Бесстрашие — это тоже оружие. А станет ли трус улыбаться перед лицом смерти?

Мне было это непонятно, и я хотел еще расспросить, но… Из-за деревьев показались солдаты.

Это были всадники на лошадях. Шестеро. Они въехали во двор. Копыта лошадей процокали по каменным плитам. Один из всадников спешился.

Я вскочил на ноги. Из-за угла дома появилась встревоженная мама, руки ее были в мыльной пене. И тогда я увидел лицо деда. Он улыбался. Он улыбался, глядя на них!

Спешившийся всадник, командир отряда, принялся читать приказ. Я не разбирал всех слов. Он читал долго, делая какие-то непонятные паузы.

Потом помню, как мать подбежала к ним, как схватила деда за плечи, как все время повторяла: «Нет! Это неправда! Неправда!..»

Дед положил недоделанную игрушку на крыльцо и поднялся. Поднимался он тяжело, у него были больные ноги. Командир отряда надел на него наручники.

Я закричал. Рванулся вперед. Мама крепко схватила меня, пытаясь удержать. Слезы хлынули из моих глаз. Помню, что я даже не кричал, а выл, словно сумасшедший.

Один из всадников продел веревку в наручники деда и привязал к лошади, заставив идти за собой. Лошади двинулись с места.

Дед пытался идти вслед, но у него были больные ноги. Он мог только очень медленно ковылять, причем по ровной дороге. А всадники уже выехали со двора и поскакали… Пару шагов — и дед упал, тело его перевернулось и рухнуло. Лошадь потащила его по камням… Я вырвался из рук матери.

Я бежал к ним — но не добежал. Один из всадников наклонился, схватил меня за волосы и очень сильно ударил ногой в живот. Так сильно, что от боли я согнулся пополам и рухнул на проселочную дорогу. У меня потемнело в глазах, меня стало рвать. Мать бежала ко мне с причитаниями и слезами.

Но я все-таки увидел, как безжизненное тело деда подняли с камней и швырнули за спину всадника, поперек седла. Я видел кровь на разбитом лице деда. После этого солдаты помчались галопом, выбивая из дороги камни и пыль. И вскоре только пыльное облако, все еще висящее в воздухе, осталось единственным напоминанием о том, что здесь произошло.

Следующие дни мы с мамой жили в аду, имя которому — ожидание. К нам никто не заходил, с нами никто не говорил. На третий день мама решила поехать в город узнать о судьбе деда. Помню, как она поцеловала меня и сказала, что оставляет лепешки с сыром, чтобы я не был голодный. Это было самым последним моим воспоминанием о маме. Из города она не вернулась.

Я прождал ее до ночи, стоя у калитки в слезах и глядя на пустую дорогу. На следующее утро к нашему дома приехала машина, меня туда посадили и увезли в какую-то детскую больницу, где обрили наголо.

Потом меня и еще многих детей везли куда-то в товарном вагоне, где было очень холодно. А когда мы приехали в город, меня определили в детский дом. Это означало, что из родных у меня больше никого нет.

Мне было 9 лет. И с тех пор я все время кочевал по детским домам. Моя судьба оказалась пестрой и причудливой, как цветная мозаика. Я больше никогда не был в родных краях. Но в снах моих из самого детства остался мой гранатовый дом — тот самый дом, который у меня отняли. И каждый раз, просыпаясь от таких снов, вернее, приходя в себя от видения, я ощущал на своих губах приторный, терпкий вкус граната.

Когда рассвет расцветил окна моей комнаты лучами дня, я сел на койке бодрый, полный сил, готовый совершить все, что мне предстоит, готовый четко и точно исполнить все до конца — во имя моего гранатового дома.

Но оставалось ждать темноты. И до наступления темноты я маялся, не находя себе места, выслушивая последние инструкции от руководства и в тысячный раз повторяя про себя все правила и задачи.

К бухте, из которой предстояло погружение, меня отвезли на машине командира. В этот раз моя одежда была не похожа на форму боевого пловца.

Под гидрокостюмом для погружения на мне было надето несколько слоев одежды, под каждым слоем формировалась воздушная прокладка, способная удерживать тело в тепле в ледяной температуре воды. Стояла зима, и вода в море была невероятно холодной.

На плоту-платформе, возле воды, находился аппарат для погружения. Это была лодка на одну торпеду, но только в этот раз место торпеды должен был занять я. Пилот лодки по координатам должен был доставить меня к месту назначения.

На тело целлофановой пленкой были примотаны документы — самое ценное, с чем мне предстояло отправляться в путь. Под всеми слоями костюмов в ледяной воде документы должны были сохраниться в целости и сохранности. Так же, как и компас, по которому я должен был добраться к своей цели, — после того, как совершу погружение. Он должен был помочь мне ориентироваться в открытом море.

На меня надели дыхательный аппарат, и я подошел к лодке. От аппарата я должен был избавиться в море, поднявшись на поверхность воды. Гладь воды была совсем черной».