Сергей так и не понял, как умер шамкающий старик. Да и умер ли он, тоже не знал. Просто утром следующего дня, открыв глаза, он сразу уперся взглядом в белое ровное пятно на соседней койке. Старика больше не было. Ночью он исчез. И какое-то внутреннее чутье подсказывало Аджанову, что в палату старик больше не вернется.

Очень скоро он понял, что это место не было обычной больницей. И уж конечно не было психоневрологическим диспансером. Оно не было даже обычным сумасшедшим домом — психиатрической лечебницей в том представлении, какой она должна быть.

О том, какой должна быть психиатрическая больница, Сергей имел представление, знал не понаслышке. Очень давно, еще до первой судимости, он снимал несколько учебных короткометражек, когда после окончания вуза был прикреплен к одной из известных киностудий. Такие короткометражки обычно показывали перед сеансами в кинотеатрах. назывались они «Журнал». В них было всё: сталелитейные заводы, колхозные поля, школьные классы, ну и больницы. И везде все было прекрасно. И вот действие одной короткометражки — вернее, часть действия, а не основной сюжет, — разворачивалось как раз в психиатрической больнице.

Однако в кино поведение врачей, палаты, симптомы больных — все выглядело совсем не так. Здесь же абсолютно все было по-другому.

Впервые Аджанов понял это, когда ему позволили выйти в коридор, и он столкнулся с охраной. Эти охранники, одетые в белые медицинские халаты, изображающие из себя дежурных, не имели никакого отношения к медицине. Это были специализированные, обученные охранники из тюрьмы, режимного объекта. Сергей узнал их сразу.

И они узнали его — каждый из них, встреченный в коридоре, бросил подозрительный взгляд. Они так же знали, что он уже сидел в тюрьме и понял правду.

В общем, это место не было психиатрической лечебницей. Это был режимный объект. Тюрьма. Только особенная. И то, что происходило в этой тюрьме, пряталось и охранялось очень тщательно.

Через день после того, как Сергея отвязали от кровати, доктор разрешил ему выходить в коридор. Он вышел, воспрянув духом от этого «дарованного свыше» разрешения. И тут же перед ним вырос «санитар», под белым халатом которого отчетливо угадывалась тюремная дубинка и оружие. Причем кобура с пистолетом вырисовывалась так ясно, словно это было сделано намеренно.

— Куда? Выходить запрещено! — буркнул охранник, уже готовый завдвинуть Аджанова обратно в палату и даже пустить в ход дубинку.

— Доктор мне разрешил.

— Номер? — Это было еще одной тайной странного места. У пациентов здесь не было ни фамилии, ни диагноза — только номера. Совсем как в секретном спецлагере, о котором Сергей писал в своем сценарии.

Эти номера назывались каждый раз, как только в палату приходил новый врач. Или проверка — из таких вот специальных охранников. И теперь Аджанов заученно отрапортовал свой номер: 371.

— Стоять на месте, — кивнул охранник.

Он быстро подошел к столу для назначений, пролистал журнал. Вернулся, бросил:

— Сорок минут. Выходить на улицу запрещено.

И пошел дальше по коридору.

Какое же это было счастье — идти без присмотра, без охраны, ощущая непривычную четкость своих шагов! Идти одному по пустому коридору, где больницей пахло меньше! Первые десять минут Сергей буквально истерически радовался этому ощущению свободы. И пусть это была иллюзия — все равно она давала ему силы жить! Он был невероятно счастлив.

Но потом, когда эйфория прошла, когда спал этот болезненный восторг животного, выпущенного из клетки, Аджанов стал замечать, что в этом месте все не так. К нему вернулась способность анализировать. И то, что он видел, крутя головой, по сторонам, гасило его оптимизм все больше и больше.

Во-первых, охранники. Явно из тюрьмы, с режимного объекта, не санитары. Это означало, что всех, находящихся здесь, охраняли особо, под грифом повышенной секретности. Почему? Этого он не знал. Да и кто бы так просто сказал ему это?

Во-вторых, странность, замеченная во время первой прогулки в коридоре. Палаты без номеров. Просто двери, на которых ничего не было написано. Ни опознавательных знаков, ничего. И самая большая странность — все двери палат в этом здании были железные.

До того дня Аджанов не обращал никакого внимания на дверь своей палаты, но теперь эта странность плотно засела ему в голове. Железные, бронированные — как в тюрьме. И без номеров, вообще без каких-либо табличек…

В-третьих, в коридоре стояла просто удивительная тишина. Такой тишины Сергей никогда в своей жизни не встречал. Когда он снимал короткометражку, то был поражен атмосферой настоящего сумасшедшего дома — вой, плач, крики, бессвязная брань, бессмысленные песни, речитативы сумасшедших, выкрикивающих свое безумие, хаотичное движение, удары о стены, стук дверей… Все это было настолько оглушающим и непривычным для обычного человека, что он даже задумался: как врачи каждый день выдерживают все это? Как можно думать в такой обстановке? Так здоровому человеку запросто можно сойти с ума!

Здесь ничего этого не было. И Аджанов был просто поражен, вдруг ясно осознав это. Здесь стояла такая тишина, словно он находился в морге.

Ту свою первую прогулку Сергей даже сократил, прийдя к таким странным открытиям. Он так и не смог гулять в этом жутком месте все положенные 40 минут. Дошел до двери, выходящей в другой коридор. Охранник, сидевший за той дверью, скользнул по нему равнодушным взглядом. Аджанов развернулся и пошел по своему коридору.

Вернувшись в палату, он подумал, что есть еще одна странность — методы лечения. Насколько он понял, здесь не давали никаких медицинских препаратов — не было ни уколов, ни таблеток, да и появление врача ничем не напоминало привычные врачебные обходы в полном смысле этого слова.

Сергей вспомнил: в первый день, когда он, очнувшись, обнаружил себя привязанным, его странный сосед издавал какие-то звуки, какое-то мычание, потом затих. Умолк — как оказалось, навсегда.

Все «лечение» заключалось в следующем: в палату въехала каталка, двое охранников погрузили на нее мычащего соседа, привязали его и увезли. Часа через три вернули в палату безжизненное тело, небрежно сгрузили и ушли.

Развернув голову как можно больше, чтобы видеть все — из-за ремней, которыми он был привязан, ни двигаться, ни тем более встать Аджанов не мог, — он смотрел во все глаза. Тело соседа было абсолютно неподвижным, он словно остекленел и казался мертвым. Глаза его были выпучены, бессмысленное выражение в них просто поражало…

О том, что человек еще жив, свидетельствовала лишь струйка слюны, стекающая вниз по подбородку, и увеличивающееся темное мокрое пятно на застиранном халате. Эта слюна текла беспрерывно. И пятно все ширилось. Это было действительно страшно…

Что сделали с этим человеком? Почему он превратился в бессмысленный овощ? Сергей не знал, да и спросить было некого. Только это ощущение ужаса с тех пор стало его неизменно сопровождать, превратившись в спутника, который его никак не отпускал, был всегда рядом.

На следующее утро, когда Аджанов был еще привязан, в палату подселили третьего соседа. Это был шустрый, вертлявый молодой человек явно лет до тридцати. Он все время крутился, вертелся, задавал бесконечное количество вопросов. До тех пор, пока дюжий охранник не двинул его кулаком в бок и не посоветовал мрачно заткнуться.

Вертлявый перепугался, застыл. Стоя у двери, принялся осматриваться вокруг бессмысленными испуганными глазами. Был он в обычной одежде — брюки, рубашка… Парень и парень, ну, нагловатый, похоже, шпана из криминального мира.

Прошло минут двадцать, и не успел он даже присесть на койку, как в палате снова появился охранник и велел ему следовать за ним. Вертлявый вылетел с восторгом, со словами: — Наконец-то я узнаю, шо за базар, чего меня заперли среди этих дуриков.

Сергей отметил про себя, что прошло часа три. За это время успели увезти второго соседа и вернуть на место в уже знакомом ему состоянии овоща. Успел прийти доктор, развязать ему руки и разрешить гулять с завтрашнего утра. Аджанов даже сделал несколько кругов по палате, разминая затекшие, болящие от неподвижности ноги.

И тут открылась дверь, и палату заехала каталка. Сергей едва успел отскочить. Двое охранников молча выгрузили на койку тело и так же молча увезли каталку.

Затаив дыхание, Аджанов подошел ближе. Это был тот шустрый парень, третий сосед. Теперь на нем был серый больничный халат — точно такой, как на нем самом и, как на несчастном, лежавшем на второй кровати и не подающем признаков жизни… И похоже было, что он чувствует себя уже значительно хуже…

Лицо парня было покрыто морщинами, появившимися неизвестно откуда. На губах застыла запекшая кровавая корка, словно он кусал, рвал их от невыносимой муки. Пальцы рук свела судорога, и они напоминали когти хищной птицы. А остекленевшие глаза смотрели в одну точку. Слюны у него не было. Зато по голым ногам бесконечно текла моча, низ его халата полностью промок, и в палате уже начал появляться жуткий запах. За три часа шустрого молодого нагловатого человека превратили в овощ…

Ужас сжал горло Сергея с такой силой, что он не смог дохнуть. Паника охватила его так, что он едва не потерял сознание. У него потемнело в глазах, закружилась голова, желудок сжали мучительные спазмы…

Неужели и его это ждет? Неужели и с ним сделают то же самое? И он, умный, здоровый человек будет вот так же неподвижно лежать, глядя на больничные стены остекленевшими глазами, изо рта его будет стекать слюна, и он станет испражняться под себя, как парализованный?

Этот страх, паника, отчаяние захватили его с такой силой, что он подбежал к окну. У него было лишь одно желание — бежать отсюда.

Но его ждало глубокое разочарование: окно было забрано решеткой — настолько густой, что она с трудом пропускала дневной свет. Что же касается того, чтобы разломать прутья решетки и пролезть… Он понял: это физически абсолютно невозможно. Сергей прижался к стеклу лицом. Он увидел сплошную серую стену напротив, стену глухого, узкого колодца, куда выходило окно, и испытал самое жуткое чувство — обреченность, которая была хуже смерти. Да, понял он, это место намного страшней тюрьмы…

Если раньше Аджанов думал, что самое страшное — это смерть и унижения в тюрьме, в лагере, то теперь ясно понимал, что есть вещи намного хуже. И от этого ужаса, который накрыл его, ему хотелось прямо сейчас же перерезать себе горло.

Вечером пришел врач и обратил внимание на угнетенное состояние его духа.

— Вижу, свобода не пошла вам на пользу! — усмехнулся, присаживаясь на край кровати. — Видите, как переоценивают свободу?

— Неужели это то, что меня ждет? — прямо спросил Сергей, указав рукой на своих соседей.

Он не мог прийти в себя от сцены, когда перед приходом врача в палате появилась медсестра, которая с гримасой крайнего отвращения, матерясь сквозь зубы, обмыла тело парня. Затем сделала ему укол в вену, и моча у него перестала течь. А вот постельное белье никто не стал менять. Несчастного оставили гнить в собственных испражнениях…

— Это пугает вас? — усмехнулся врач, небрежно глянув за спину. — Да бросьте, напрасно! Они сейчас находятся в своем мире и очень счастливы.

— Счастливы? — задохнулся Аджанов.

— Счастливы! Их больше ничего не волнует и не гнетет — они не испытывают ни тревоги, ни радости, ни страха завтрашнего дня… и томления плоти не испытывают. Похоть не делает их безумными, как животных. Они абсолютно безмятежны и спокойны. А наша задача — делать людей счастливыми. Спокойствие — всегда дар. И какая разница, каким способом его добиться?

— Я понимаю вашу иронию, — кивнул Сергей, еле сдерживаясь, — понимаю ваш сарказм. Но если пациент, к примеру, как я, не хочет такого спокойствия?

— Разве вы настолько уверены в себе, что готовы распоряжаться своей собственной жизнью? — улыбнулся врач.

— До этого момента я вполне нормально распоряжался ею.

— Неужели? Вы это серьезно? — Врач искренне рассмеялся. — Вот вы так умело распорядились своей жизнью, что написали сценарий, который привел вас под расстрельную статью?

— Сочинять сценарий — это ведь не психическое заболевание, верно?

— Как знать, как знать… — Доктор уже с серьезным видом покачал головой. — В вашем случае может быть как раз наоборот, ведь вы не отдаете отчета в своих собственных поступках. К тому же творческие люди уязвимы больше других.

— Вот это неправда, — вскинулся Аджанов. — Чтобы уходить из реальности в мир фантазий и возвращаться обратно, нужно иметь невероятную силу духа. А сила духа присуща только здравому разуму.

— Тут я готов с вами поспорить. Но сейчас не время дискутировать. И если вас интересует, не превратитесь ли вы в спокойного счастливого человека, как ваши соседи по палате, то скажу: пока не превратитесь.

— Почему? — вырвалось у него.

— Потому, что ваш случай только изучается, и лечение вам пока не назначено. В этом весь вопрос.

— А они? Какое лечение было назначено им, чтобы вот так?

— Я мог бы не отвечать вам, но отвечу, — пожал плечами врач. — Я ведь понимаю, как вам это интересно. У них уже четко определенная болезнь — вялотекущая шизофрения. И они принимают специальное лечение, чтобы снять возбудимость с нервных центров.

— Вялотекущая шизофрения? Я никогда не слышал о такой болезни, — удивился Аджанов.

— Вы о многом не слышали. Разве вы медик? — ответил врач спокойно.

После этого, резко поднявшись, он разрешил ему гулять по коридору и вышел из палаты. Состояние соседей оставалось неизменным — они молчали.

Каждый день Сергей ходил по коридору в полном одиночестве. И каждый день за его соседями приезжали каталки, которые увозили их на несколько часов, а потом в ужасном состоянии привозили назад.

Однажды ночью он услышал странный звук — вздох, какой-то шорох, а главное — движение тела! Аджанов моментально вскочил на ноги. Шустрый парень тяжело дышал. С его губ сорвался стон. А затем он перевернулся набок.

Это было настолько неожиданно, что Сергей растерялся! Сосед подавал признаки жизни! Аджанов приложил ладонь к его лбу. Лоб оказался по-человечески теплым, живым, почти горячим.

Очевидно, молодой организм справлялся с этим омертвением, и парень оживал. Если бы Сергей знал молитвы, он бы молился.

Но на следующее утро парня, как всегда, увезли. И вернули он в таком же самом состоянии — как обычно. Признаков жизни больше не подавал. А лоб его был ледяным, как лоб мертвеца. Аджанов мгновенно отдернул руку — так неприятно было к нему прикасаться.

И постепенно время растянулось для него в огромную муку, особенно страшную потому, что он не мог ничего поделать. Сергей находился в месте, которое было хуже тюрьмы, и неизвестность будущего наполняла его первобытным ужасом.

Мог ли он представить, что и в таком положении судьба способна послать ему светлые моменты? Однажды — это была его пятая прогулка по коридору — Аджанов понял, что не одинок.

Это ощущение буквально ударило его в спину, и, обернувшись, он разглядел мужчину возле окна. Застыв на одном месте, тот напряженно смотрел ему вслед. Сергей не знал, как себя вести, можно ли ему разговаривать с другими пациентами. Впрочем, никто не запрещал ему этого. Поэтому он быстро подошел к мужчине — и не поверил сам себе, увидев у него живые глаза.

— Простите… — Человек попятился. — Мне только сегодня разрешили гулять. Я вас потревожил?

— Нет, что вы! — воскликнул Сергей. — Я в этом коридоре уже давно, в пятый раз, — почему-то уточнил он.

— А я первый. Меня готовят к какой-то особой терапии и вот сейчас разрешили прогулки.

— Как я рад видеть здесь живого человека! — Восторгу Аджанова не было предела. — Меня зовут Сергей, — представился он.

— Анатолий, — осторожно ответил мужчина.

Аджанов, не скрывая интереса, принялся рассматривать своего нового знакомого.

Он был высок ростом и хорошо сложен, лет 40-45-ти. У него были черные вьющиеся волосы и виски, чуть тронутые сединой. Умные, проницательные, но какие-то невероятно печальные глаза. Несколько безвольный рот, придающий выражению его лица непреходящее ощущение скорби. Во всем облике этого человека было что-то трагичное.

Сергею подумалось, что он наверняка много пережил и что пережитые испытания поразили его своей жестокостью. Анатолий показался ему благородной, трагической фигурой, каким-то посланцем из другого века. Он не выдержал:

— За что вас сюда?

Его манера формулировать вопросы в лоб часто сбивала людей с толку. Мужчина с опаской покосился по сторонам. Губы его дрогнули. Приглушенным голосом он сказал:

— Я писатель.