Да, да, да. Я уж и забыл. Вы знаете, что я, например, не помню содержания своего рассказа «Огни» ¹²

Как вы думаете, любой автор-беллетрист в своих суждениях о беллетристике же — публика или компетент­ное лицо?

Когда он говорит о своих вещах, то не публика, а когда о чужих, то публика... <...>

На следующий день, не помню по какому поводу, мы заговорили о современных женщинах-писательницах.

Нет у ж , — сказал Чехов, — лучше я прочту что- нибудь из физики или по электротехнике, чем женское писание. Вот госпожи такая-то и такая-то пишут, пишут, а когда умрут, ничего от них не останется.

За все мое знакомство я только раз слышал, как он хорошо отозвался о рассказе «Сережка», напечатанном в декабрьской книжке «Журнала для всех» за 1901 год, хотя автором его была женщина ¹³.

Вы знаете, — сказал потом Антон Павлович, — как женщины относились к Лермонтову, пока он был жив? Считали его шелопаем и хлыщом... <...>

Мы помолчали. Потом у меня вырвался вопрос:

Скажите, отчего вас считают олимпийцем или нелю­димом, между тем как с вами так легко и так просто говорится?

Олимпийцем я никогда не был. А нелюдимом меня считают потому, что я никуда не показываюсь. Показывать­ся же мне мешает болезнь...

Прошел почти год. Я опять сидел в знакомом кабинете. За это время Антон Павлович очень похудел, но дух писате­ля был бодр. Он только что получил известие о том, что завтра приезжает В. Г. Короленко ¹⁴ Предстоящая встреча его радовала и волновала. Сам он через два дня должен был ехать в любимую Москву. В этот день Чехов был вообще оживленнее обыкновенного. Его лицо приняло мрачный оттенок только, когда он заговорил о приезде одного одес­ского фельетониста ¹⁵, с напоминанием относительно со­трудничества в газете.

Я чувствовал себя ужасно плохо в этот день... — рассказывал А. П. — У меня сил мало, и желудок совсем не варит. Настойчивость этого господина меня измучила и рассердила. Я принял его чрезвычайно сухо...

В последней фразе прозвучало как будто сожаление. Чехов органически не любил доставлять кому бы то ни было неприятные минуты.

Но ваше сотрудничество было бы для газеты просто кладом. Кроме того, нельзя сердиться на человека за то, что он плохой психолог...

Дело не в психологии. Там ведь не мальчики сидят и знают, что по заказу я писать не могу. Ну, да теперь уже с ними кончено...

В нем был оскорблен прежде всего художник, от которого требовали произведения не с целями прочесть и подумать над ним, а с единственной целью увеличить тираж газеты. В этот тяжкий месяц нервы Чехова и без того были окончательно издерганы. Быстро делала свое дело и чахотка.

В январе 1903 года Чехов сидел на диване, перебирая и сортируя письма за минувший год.

Идет дождь? — спросил он, здороваясь со мною.

Нет, теперь перестал.

Антон Павлович подошел к окну, постоял и, огля­нувшись, произнес:

Вот в такую бы погоду застрелиться...

Я постарался перевести разговор на другое и рассказал ему новый малороссийский анекдот, после которого он долго хохотал. Мне было приятно, что я развеселил Антона Павловича, и в то же время страшно тех хрипов, которые слышались иногда в его смехе.

Он снова сел на диван и, все еще улыбаясь, продолжал перекладывать письма. Я заметил на столе небольшую брошюрку со стихами.

Разве вы любите стихи? — спросил я.

Не часто и некоторые — да, вот, например. Он перевернул несколько страниц в этой книжке и указал рукою на следующие строки:

Шарманка за окном на улице поет... Мое окно открыто. Вечереет. Туман с полей мне в комнату плывет, Весны дыханье ласковое веет.

577

Не знаю почему, дрожит моя рука, Не знаю почему, в слезах моя щека. Вот голову склонил я на руки. Глубоко Взгрустнулось о тебе. А ты... ты так далеко [47].

Часто к вам авторы присылают свои книги?

Часто. Почти каждый день что-нибудь получаешь. Я не люблю лишних книг и сейчас же отправляю их в Та­ганрог ¹⁷.

Я заговорил о том, как нравится мне его литературная техника.

Вы поняли, что простота и объективизм усиливают впечатление гораздо больше, чем восторги и проклятия. В этом ваша сила. Особенно хороши сравнения, по Триго- ринской системе, только иногда они повторяются и еще некоторые ваши любимые слова.

Например? — спросил Антон Павлович.

Да, например, силуэт дерева или камня вы часто сравниваете с темной фигурой монаха.

Где?

Да вот в «Степи» и в «Черном монахе», в «Красави­цах»...

А из московских гостиниц вы очень любите «Славян­ский Базар».

Как так? где?

В «Чайке», в «Даме с собачкой», в повести «Три года»...

Это оттого, что я москвич. В «Славянском Базаре» можно было когда-то вкусно позавтракать...

Я спросил Чехова, из действительной ли жизни его рассказ «Перекати-поле». Начинается он так: «Я возвра­щался со всенощной...»

Да, из действительной... — ответил Антон Павлович и добавил: — Вот этот мой сожитель по монастырской гостинице оказался потом сыщиком... ¹⁸

Как это неприятно было, вероятно, вам узнать, — ведь вы так его обласкали...

Да, но что же делать...

Был уже девятый час, и я стал прощаться.

Если не уедете, то приходите завтра в три часа.

Хорошо.

Надев в передней пальто, я все еще не мог отделаться от мысли о сыщике и спросил:

Зачем же этот сыщик был приставлен к вам? Чтобы выведать ваш образ мыслей?

А бог их знает... Это что!.. Вот в Ницце возле меня все ходил господин и потом познакомился, элегантный

19

такой, и тоже оказалось...

Антон Павлович горько усмехнулся.

В сентябре 1903 года, на возвратном пути из Москвы, я заехал в Ясную Поляну. Меня очень интересовало, как относится Л. Н. Толстой к творчеству Чехова. Л. Н. с трево­гой в голосе расспрашивал о его здоровье, а потом ска­зал:

— Чехов... Чехов — это Пушкин в прозе ²⁰ Вот как в стихах Пушкина каждый может найти отклик на свое личное переживание, такой же отклик каждый может найти и в повестях Чехова. Некоторые вещи положитель­но замечательны... Вы знаете, я выбрал все его наибо­лее понравившиеся мне рассказы и переплел их в од­ну книгу, которую читаю всегда с огромным удовольст­вием... ²¹ <... >

Из душевных качеств Чехова самым выдающимся было терпение. Пребывание в Ялте часто становилось для него равносильным одиночному заключению. К мукам одино­чества присоединились еще боязнь причинить беспо­койство своей болезнью нежно любившим его сестре и ма­тери.

Любопытные незнакомцы и незнакомки, не имеющие ничего общего с литературой, наезжали к нему довольно часто. Но и с ними Антон Павлович бывал всегда веж­лив. С хмурым лицом подпишет автограф, поклонится как-то немного боком и молчит. И только после ухо­да гостя вздохнет о том, что к нему пристают с пустя­ками.

За пять лет знакомства с Чеховым я лично только знаю два случая, когда его терпение, по-видимому, лопнуло: один раз, когда приезжал одесский фельетонист, и дру­гой — когда группа захудалых актеров решила поставить «Три сестры» ². В первом случае его волнение выразилось в том, что начались перебои сердца, а во втором — усили­лось кровохарканье. Приезду же Горького, Короленко, Бунина, Куприна Антон Павлович всегда был рад. Любил он Гарина-Михайловского и часто вспоминал И. Н. Пота­пенко.

Как-то я сказал об одном уже немолодом беллет­ристе:

579

— Так он давно пишет и дальше одного тома и двух рассказов не пошел, хотя имеет полную возможность рабо­тать и издаваться когда ему хочется.

20*

Мне досталось.

Неправда, он много написал. Отличный писатель, чудесный писатель, и работает он хорошо! — ответил Че­хов.

Вторым основным качеством Антона Павловича была жалость ко всему страдающему. Процессы, в которых возможны были судебные ошибки или неправомерное нака­зание, его мучили и волновали. Как идеальный юрист, Чехов не мог назвать преступлением какой бы то ни было поступок, если он был сделан без умысла принести зло, и мысль, что в жизни это не всегда так бывает, давила его.

Такие вещи, как «Беда», «Злоумышленник» и особенно «Рассказ старшего садовника», мог написать только чело­век, много, упорно и совершенно самостоятельно думавший над этими вопросами.

Страдания детей нагоняли на Чехова ужас. «Гриша» и «Ванька» — это целые драмы. Перечитывая «Остров Сахалин», я часто думал, что должен был переживать Антон Павлович, когда присутствовал при сцене, опи­санной им так: «Мальчик Алешка 3—4 лет, кото­рого баба привела за руку, стоит и глядит вниз, в моги­лу. Он в кофте не по росту, с длинными рукавами и в полинявших синих штанах, на коленях ярко-синие за­платы.

Алешка, где мать? — спросил мой спутник.

За-а-копали! — сказал Алешка, засмеялся и махнул

23

рукою на могилу...»

Чехов относился к детям не как к «маленьким ду­рачкам» и говорил с ними не как с существами, созданны­ми для забавы взрослых, а как с людьми, у которых на все своя оригинальная точка зрения.

Антон Павлович с любовью рассказывал мне об одном мальчике:

Сидит он за столом, выводит букву за буквой и со­пит...

Чехов прошелся взад и вперед по кабинету, посмотрел в окно и добавил:

И уши у него торчат, — вот так...

Чуждый всякой полемики, он спорил очень мягко. Бывало, только и слышишь его ровный, чуть надтреснутый басок:

Что вы, что вы, как можно! Полноте...

К сознательному злу Чехов относился с брезгливостью.

Чистый душою, он не понимал психологии развратников, и нет в его произведениях ни одного такого типа. Но всякое искреннее, пылкое чувство он оправдывал. Власич в его рассказе «Соседи» — симпатичен. «Дама с собачкой» вну­шает к себе глубокое сочувствие.

На умственное убожество Антон Павлович никогда не сердился, а скорее был склонен над ним подтрунить. Од­нажды я принес Чехову номер «Московских ведомостей» с фельетоном по поводу новой тогда повести Горького «Трое». Статья была озаглавлена «Циничная проповедь бесстыдства». В ней слышалось, что автор больше сердит на личность Горького, чем разбирает психологию его ге­роев ²⁴.

Антон Павлович внимательно прочел фельетон, улыб­нулся и покачал головою: дескать, тоже критики... Потом этот фельетон был прочитан еще в обществе нескольких человек, и Чехов говорил, что он и все присутствовавшие искренно хохотали.

Противны Чехову были только люди, будто разме­ренные циркулем, живущие по расписанию, без всяких вспышек своего личного чувства. Ни в одном из его расска­зов нет столько яду, как в знаменитом «Человеке в фут­ляре».

Мне кажется, что я не ошибусь, если скажу, что Чехов ценил людей по силе их любви к ближнему.

Однажды, при мне, он спросил, как поживает один господин, тогда власть имущий.

Последовал ответ, что этот господин сильно пьет, плохо отдает долги и вообще симпатий заслуживает мало.

Чехов поднял голову, остановился (он ходил) и ска­зал:

— Это не все... Это не так. Вот, вы знаете, в восьмидеся­тых годах был процесс, и если бы не этот господин, то несколько хороших и ни в чем не повинных людей, может быть, пошли бы на каторгу... Он добрый, а это много, очень

много! ²⁵

Антон Павлович обладал исключительной наблюдатель­ностью, — если так можно выразиться, — непроизвольною. Он запоминал характерные черты каждого, кого видел хоть раз. Однажды при мне он изобразил походку и гнусавый голос какого-то субъекта. Присутствовавший здесь гость, знавший этого господина, пришел в восторг от безусловной верности изображения. Чехов высоко ценил способность талантливых актеров проникать не только в душу изобра­жаемого лица, но и передавать и его голос и манеру оде­ваться так, а не иначе.

Сам необыкновенно одаренный, Антон Павлович чутко реагировал не только на настоящее, но и на будущее рус­ского общества. Он понимал, что подходит время, когда у людей не хватит больше сил жить так, как они жили до сих пор... <...>

А. СЕРЕБРОВ-ТИХОНОВ

О ЧЕХОВЕ

I

В уральских владениях Саввы Морозова готовились к приезду хозяина.

Управляющий именьем — «дядя Костя», расторопный толстяк, похожий на мистера Пикквика, хотя он был всего- навсего морозовский приказчиком, вторую неделю метался из одного края обширного именья в другой, не разбирая ни дня, ни ночи.

Хлопот было по горло.

В одном углу именья охотники стреляли дичь, в дру­гом — рыбаки ловили в горной речке нежных харьюзов, чтобы было чем кормить Морозова.

Домой, во Всеволодо-Вильвенский завод, дядя Костя приезжал только отсыпаться — усталый, опухший от кома­ров, весь зашлепанный таежной грязью, не исключая даже круглых очков в серебряной оправе, которые еле держались на кончике его крохотного, кнопочкой, носа.

Но и дома было не легче. Дом красили снаружи, скребли и мыли внутри, чистили парк, вывозили навоз из конюшен и спешно вешали собак, в непотребном количестве распло­дившихся около кухни. На это дело был поставлен кучер Харитон, рыжебородый тяжелый мужик, и впрямь похо­жий на палача. При всей его лютости ему, однако, удалось «казнить» только трех, остальные собаки, почуяв беду, благоразумно куда-то скрылись.

Новая школа, числившаяся по отчетам готовой, стояла еще без окон и дверей. Выписанный из Перми жирный повар, похожий на скопца, оказался запойным. Пьяный, он бил на кухне посуду и требовал от Анфисы Николаевны каких-то не существующих в природе «бунчаусов», без которых нельзя было, по его словам, изготовить ни одного благородного, «губернаторского» кушанья.

С утра непричесанная, в розовом фланелевом халате, Анфиса Николаевна — супруга дяди Кости — в куриной истерике бегала по комнатам и поминутно затевала ссоры с прислугой, малярами, с поломойками, которые успели уже выдавить два стекла и сломали ее любимый много­летний фикус.

Четверо мальчуганов, потомство дяди Кости, оставшись без надзора, объявили себя шайкой разбойников и неисто­вой ватагой носились по дому, с удовольствием приклеива­ясь босыми пятками к еще не просохшему от краски полу. В парке они рубили деревянными саблями высаженные на клумбы цветы.