"Я понимаю." Муо-чи отодвинула стул немного назад, сцепив пальцы под подбородком. Несмотря на фамилию, у нее были светлые волосы и голубые глаза, и теперь эти глаза очень внимательно изучали выражение лица Альфреда. "Это вполне удовлетворительный ответ, лейтенант. Но почему я не думаю, что это полный ответ?"

Альфред слегка напрягся в своем кресле, глядя на нее. В этом вопросе было что-то глубокое и важное - по крайней мере для нее. Он мог сказать, что это важно, но не мог сказать, почему. Он думал уклониться от ответа, но не хотел. Но он также не хотел давать ей "полный ответ", но скорее потому, что не хотел говорить об этом, а не потому, что в этом было что-то постыдное. Хотя он и чувствовал стыд, не говоря уже вине. И все же Муо-чи была той причиной, по которой он вообще хотел учиться в УИЗ. В галактике может быть еще один нейрохирург, более квалифицированный, чем она, но он чертовски хорошо знал, что не двое. И результаты этого интервью определят, примет ли она его как одного из своих личных учеников.

"Я... видел последствия боевых ранений, доктор," - сказал он наконец. "Некоторые из них случились с людьми... о которых я заботился." Он заставил себя смотреть ей прямо в глаза. "Это одна из причин, по которой я интересуюсь реконструкциуй и улучшением протезов, работающих на органико-электронном интерфейсе."

"Но это не единственные темы, которые вас интересуют, не так ли, лейтенант?" - мягко спросила она.

"Нет," - признался он. Затем, закрыв на мгновение глаза, он снова посмотрел на нее. "Я видел, что делают нейробластеры," - сказал он очень, очень тихо.

Ноздри Муо-чи задрожали, а мускулы на щеках, казалось, напряглись. Затем она покачала головой.

"Лейтенант," - сказала она почти сочувственно, "нейробластеры не оставляют нам ничего для восстановления. Повреждение происходит на клеточном уровне, и я уверена, вы уже знаете, как мало нам остается для работы. Вот почему классическим лечением поврежденных конечностей в течение последних семидесяти Т-лет были ампутация и регенерация. А для тех, кто не может регенерировать - или если мы не можем ампутировать и отрастить новый орган - единственный вариант - это трансплантация нервов, для тех, кто может их принять, или полностью искусственная нервная сеть. Мы добились большого прогресса в создании нервных сетей, особенно за последние примерно сто лет, и то, что мы можем сделать сейчас, чертовски лучше, чем то, что мы могли делать раньше, но им по-прежнему долгий-долгий путь до замены органических оригиналов. Функции теряются, что бы мы ни делали, а также серьезно теряется чувствительность, и некоторые люди просто никогда не приспосабливаются, как бы они ни старались. Но заместительная терапия - единственная терапия, которую мы смогли придумать, и учитывая количество повреждений мозга, которые часто наносят бластеры, при условии, что они не разрушают всю автономную нервную систему, даже это эффективно - или настолько эффективно, как может быть, во всяком случае - не более чем в двадцати или тридцати процентах всех случаев."

"Я знаю числа, доктор."

Ответ Альфреда прозвучал более резко, чем он хотел, и он наполовину испугался этого ответа. Это была главная причина, по которой он не проявлял большей открытости на университетском собеседовании. То, чего он хотел добиться, было в лучшем случае донкихотством, а в худшем - колоссальной тратой времени и сил. Он боялся, что совет отклонит его заявку в пользу того, чья работа действительно может привести к положительным, конкретным результатам.

"Я знаю числа," - повторил он голосом, более близким к нормальному, "но я не вижу причин, по которым мы должны принимать их как высеченные в камне и неизменные. Когда-то мы не знали, как сделать прививку от рака. Или как создать пролонг. Или, если вы вернетесь достаточно далеко, как предотвратить инфекцию или родовую лихорадку! Земмельвейс оказался в психиатрической больнице, доктор, потому что никто не верил в то, что он говорил, и что он мог совершить нечто столь чудесное, как предотвратить смерть женщин после родов, просто вымыв руки и инструменты. Однако это не делало его неправым."

"Я вижу, вы немного знаете историю," - заметила Муо-чи. Она осторожно покачивала кресло из стороны в сторону, а кожа вокруг ее глаз сморщилась в чем-то вроде улыбки. "Но как бы я ни восхищалась человеком, в честь которого назван этот университет, задумайтесь над тем, что Игнац Земмельвейс не был наименее высокомерным человеком, когда-либо занимавшимся медициной. Он не особо располагал к себе коллег тем, как он представлял и претворял в жизнь свои выводы. Или выражением своего мнения об этих коллегах. Он был прав, и, в конце концов, это осознала вся медицина, но это не сделало его эффективным при жизни. Во всяком случае, за пределами больниц, в которых он сам работал."

"Я не хочу менять вселенную, доктор," - сказал Альфред. "Я бы не возражал, если бы это случилось, вы понимаете, но это не то, чего я хочу, и я не думаю, что это случится. Я просто хочу помочь. Чтобы исправить часть ущерба, которую я..." - он изменил глагол в середине предложения, "...видел. Я не жду никаких волшебных пуль, но это то, что стоит сделать. Стоит попробовать."

"И вы хотите рискнуть потратить следующие три Т-года жизни, инвестируя их во что-то, что почти наверняка не будет работать?"

"Это моя жизнь," - ответил он. "Хочу ли я потратить ее зря? Конечно, нет! Но никто из студентов нейрохирургического колледжа УИЗ не собирается тратить время зря, доктор Муо-чи. Возможно, я не смогу найти способ исправить повреждение, сделанные бластером, как мне все твердят. Но это не значит, что я не могу изменить многие жизни к лучшему."

"Но вы в самом деле хотите научиться восстанавливать превратившиеся в желе, бесполезные ткани, которые оставляют бластеры после себя, не так ли?" - с вызовом сказала она.

Он посмотрел ей в глаза, снова увидел за собой город Надежду, услышал крики, увидел, как падают тела, почувствовал запах дыма. Пенелопа Муо-чи принимала очень мало абитуриентов в качестве своих личных учеников и еще меньше в качестве ассистентов. То, что он зашел так далеко, говорит о многом и, возможно, он обязан этой ленте на груди больше, чем он хотел признать, но она не будет тратить одно из этих мест на кого-то, кто искренне думает, что мог бы найти способ восстановить ту "превратившуюся в желе" ткань, которую она только что описала. Он знал это, но не мог врать, и за вызовом, который она только что бросила ему, что-то было. Что-то, что не было банально, что не отклоняло его заявку... пока, по крайней мере. И поэтому он спокойно встретил ее взгляд через стол и кивнул.

"Да, доктор," - сказал он. "Хочу."

Она посмотрела на него еще мгновение, затем позволила спинке своего кресла вернуться в вертикальное положение, положила руки на стол и резко кивнула.

"Хорошо," - мягко сказала она. "Очень хорошо, лейтенант Харрингтон." Его удивление, должно быть, было заметно, потому что она улыбнулась. Улыбка была медленной, но теплой, и он обнаружил, что улыбается в ответ. "Вы, наверное, псих, лейтенант," - сказала она ему, "но медицине нужны психи. И для этого нужны мечты... и психи, которые не откажутся от них. Я провела небольшое собственное исследование за последнее десятилетие, и случилось так, что часть его напрямую связана с повреждениями, сделанными бластером. У меня нет никакого волшебного метода лечения или каких-либо прорывных результатов, но я добилась определенного прогресса, и если это то, что вас действительно интересует, я думаю, что у меня есть место ассистента, предназначенное для вас."

* * *

"Похоже, твой друг лейтенант Харрингтон не так прост, как кажется на первый взгляд, Франц," - сказала Аллисон с более чем легким оттенком тихой злости. Мантикорец посмотрел на нее, и она улыбнулась. "Ты не слышал? Доктор Муо-чи выбрала его в качестве одного из своих научных ассистентов."

Лицо Илиеску застыло. Он начал что-то отвечать - что-то короткое и резкое, как она подозревала - но остановился. Вместо этого он глубоко вдохнул и пожал плечами.

"Доктор Муо-чи имеет право выбирать, кого захочет," - сказал он. "Возможно, ты права - он может быть не так прост, как я думаю. Я, конечно, не собираюсь обвинять доктора Муо-чи в том, что она выбрала кого-то в качестве ассистента, не считая его подходящим! Однако это не меняет моего мнения о системах квот. Это не значит, что он вообще заслужил право попасть сюда, и это не значит, что он не помешал кому-то, кто этого заслужил. Что до меня," - он снова пожал плечами, "- я счастлив, что мы будем работать в разных областях. УИЗ достаточно большой, и мне не придется с ним сталкиваться, если только мне просто не повезет."

"В этом ты прав," - ответила она. "Университет достаточно большой, чтобы избегать людей, которые тебя раздражают. О боже! Посмотри на время! Я опоздаю на занятия, если не поспешу."

Она повернулась и пошла прочь, размышляя, что она нашла во Франце Илиеску, когда он впервые приехал в университетский городок. Тогда он казался достаточно представительным и по-своему очаровательным. Он явно считал себя дамским угодником, но был готов принять отрицательный ответ с удивительной грацией, когда его интерес не был взаимным. И, честно говоря, он был хорошо осведомлен, имел хороший музыкальный вкус, а также был приятным партнером в постели.

Но, при всех этих несомненных плюсах, он был натурой с острыми гранями. Из тех, что в конечном итоге оставляют после себя кровоточащие отношения. Не то чтобы он не был очень хорошим студентом, который когда-нибудь станет очень хорошим врачом... во всяком случае, как техник. Она не понимала, почему он выбрал акушерство, учитывая то, что она знала о нем до сих пор, но он определенно был достаточно умен, если смог выйти за пределы этих предубеждений и своей колючей личности.

Она сама почти выбрала акушерство, но в конце концов решила, что этот предмет слишком узок. Замечательный предмет, да, но более ограниченный, чем то, что она хотела сделать со своей жизнью. Несмотря на то, что это была семейная специализация на протяжении нескольких поколений, она вместо этого выбрала генную терапию и хирургию, Иногда она подозревала, что именно потому она была склонна противостоять этому, потому что знала, что у нее от природы есть бунтарская черта. Фактически, она была около километра в ширину, и это превратило ее в то, с чем столкнулась семья, когда ее двоюродная бабушка Жаклин бросила колледж, сменила имя и эмигрировала на Старую Землю. На самом деле она не хотела быть "сложной", как обычно говорила ее мать, но и не собиралась просто подчиняться традициям и ожиданиям других людей. Если уж на то пошло, это была ее жизнь. Она должна была решить, что ей делать с ней, одобряет ли это остальная часть Беовульфа или нет. И кроме того, было так скучно, так ограниченно позволять втиснуть себя в чью-то роль только потому, что этого ожидали от кого-то из ее семьи. Фактически, она почти последовала примеру брата и полностью бросила медицину. Сейчас это привело бы к тому, что ее родители перенесли бы старомодный приступ апоплексии!

Однако, в конце концов, она не смогла этого сделать. Может быть, действительно было что-то в "в крови", как говорила ее мать, хотя это всегда казалось особенно ненаучным со стороны той, кто сама была одной из дюжины ведущих генетиков Беовульфа. Но когда дошло до окончательного решения, Аллисон просто не смогла отвернуться. Чудес человеческого тела, и особенно изумительной, бесконечной сложности и великолепия его генетической схемы, было слишком много. Соблазн отдать свою жизнь их изучению преодолел ее разочарование от того, что ее затолкали в предсказуемую нишу. Ей показалось особенно несправедливым то, что она находила человеческий геном настолько захватывающим, что она не могла устоять перед бесконечными нежными (и не очень нежными) подталкиваниями матери. Но ее интерес к акушерству мог быть частью того, что изначально привлекло ее к Илиеску. В конце концов, она собиралась проводить много времени, работая с будущими родителями, и что бы она ни думала о нем как о человеке, он явно собирался стать превосходным акушером. Наверняка у них должно было быть что-то общее!

Однако то, что изначально привлекло ее внимание, быстро исчезло, и она обнаружила, что интересуется высоким мантикорским флотским лейтенантом, которого он так сильно не любил. В конце концов, о всех, кого он не любил, стоило узнать побольше. И в Харрингтоне что-то было. Он определенно выделялся в кампусе, и не только из-за формы, которую он обычно носил. Он был намного, намного выше, чем подавляющее большинство жителей Беовульфа, в то время как Аллисон была ниже, чем большинство из них. На самом деле он был на добрых полметра выше, чем она! Никто и никогда не назовет его красивым, хотя он, по крайней мере, достаточно хорошо выглядел.

Может то, как он двигался? Такой большой человек не должен двигаться... изящно, но он это делал. Частично это могло быть из-за разницы в гравитации, но не все, и она обнаружила, что размышляет о его генетическом профиле. В конце концов, Звездное Королевство Мантикора обзавелось более чем достаточной долей джинни. Все его планеты имели гравитацию выше, чем у Беовульфа, но гравитация Сфинкса была больше всех, а Харрингтон не обладал коренастым, чрезмерно мускулистым телосложением немодифицированного человека, выросшего в гравитационном поле на тридцать пять процентов сильнее того, в котором развилось человечество. Очевидно, что в его семейной истории были какие-то модификации, и она думала, какие именно? Только не Кельхоллоу; у него не было соответствующей окраски. Конечно, Мейердал был возможен, но возможны были и модификации Кисмет и Кантрелл. Не то чтобы это имело значение, за исключением того, что это пробудило в ней профессиональное любопытство.