Я СВИДЕТЕЛЬ ТОМУ, ЧТО ПРОИСХОДИТ ДАЛЬШЕ. И буду рассказывать как свидетель. Я наблюдаю за тем, как ты и твоя дочь встречаетесь лицом к лицу впервые за два года, над пропастью испытаний. Только я один знаю, через что вы обе прошли. Каждая из вас может судить о другой только по внешности, действиям и шрамам, по крайней мере, сейчас. Ты: гораздо худее, чем та мать, которую она в последний раз видела, когда однажды решила прогулять школу. Пустыня закалила тебя, иссушила твою кожу; от кислотного дождя твои волосы выцвели до более светло-коричневого, чем должны быть, и седины стало больше. Одежда, что болтается на тебе, также потеряла цвет от пепла и кислоты, и пустой правый рукав твоей рубашки завязан узлом; он болтается, откровенно пустой, пока ты переводишь дыхание. И еще часть первого впечатления Нэссун от тебя после Разлома: за тобой стоит группка людей, которые пялятся на Нэссун с ощутимой опаской. Однако ты показываешь только боль. Нэссун спокойна, как камнеед. Она подросла всего на четыре дюйма после Разлома, но для тебя это кажется целым футом. Ты видишь в ней начало полового созревания – рановато, но такова жизнь в тяжкие времена. Тело пользуется преимуществами безопасности и изобилия, когда может, и девять месяцев в Джекити хорошо сказались на ней. Возможно, в следующем году у нее начнутся менструации, если будет достаточно еды. Но самые большие изменения нематериальны. Эта настороженность взгляда, ничего похожего на робкую неуверенность, которую ты помнишь. Ее поза: плечи расправлены, ноги крепко уперты в землю. Ты миллион раз говорила ей не сутулиться, и вот, теперь она, выпрямившись, выглядит такой высокой и сильной. Такой прекрасно сильной.

Ее орогения ощущается тобой как тяжесть на мире, твердая, как скала, и точная, как алмазное сверло. Злой Земля, думаешь ты. Она сэссит точно так же, как ты.

Все кончено еще до начала. Ты чувствуешь это так же точно, как сэссишь ее силу, и это приводит тебя в отчаяние.

– Я искала тебя, – говоришь ты. Ты бессознательно поднимаешь руку. Твои пальцы растопырены, дрожат, сгибаются и снова раскрываются, наполовину в хватательном, наполовину в молящем жесте.

Она смотрит исподлобья.

– Я была с папой.

– Я знаю. Я не могла найти тебя. – Это очевидно излишне; ты ненавидишь себя за беспомощную болтовню. – С тобой… все в порядке?

Она в тревоге отводит взгляд, и тебя волнует, что она заботится явно не о тебе.

– Мне надо… Моему Стражу нужна помощь.

Ты цепенеешь. Нэссун слышала от Шаффы о том, чем он был до Миова. Она разумом понимает, что Шаффа, которого знала ты, и Шаффа, которого любит она, – совершенно разные люди. Она видела Эпицентр и то, как он ломает своих обитателей. Она помнит, как ты замирала, ровно как сейчас, при одном виде винного цвета, – и, наконец, здесь и сейчас, в конце мира, она понимает, почему. Она узнает тебя лучше, чем когда-либо в своей жизни.

И все же для нее Шаффа – тот человек, что защищал ее от бандитов и от отца. Это он утешал ее, когда она была испугана, подтыкал ее одеяло по ночам. Она видела, как он сражается со своей жестокой природой и самим Землей, чтобы стать для нее родителем, который ей нужен. Он помог ей научиться любить себя за то, что она есть.

А ее мать? Ты. Ты ничего такого не делала.

И в этот затянувшийся момент, когда ты борешься с воспоминанием о распавшемся на части Инноне и жгучей болью сломанных в уже несуществующей руке костей, с этим «никогда не говори мне нет», что звенит у тебя в голове, она нутром чует то, что ты до сих пор отрицала: это безнадежно. Не может быть ни родственных отношений, ни доверия между вами двумя, поскольку вы таковы, какими сделали вас Спокойствие и Зима. Алебастр был прав, и некоторые вещи действительно сломаны настолько, что уже не исправить. Только разбить окончательно ради милосердия. Нэссун качает головой, пока ты стоишь и дергаешься. Она отводит взгляд. Снова качает головой. Чуть опускает плечи, не в ленивой сутулости, но от усталости. Она не винит тебя, но и ничего не ждет от тебя. И сейчас ты просто стоишь у нее на пути. Она отворачивается, чтобы уйти, и это выводит тебя из диссоциативной фуги.

– Нэссун?

– Ему нужна помощь, – повторяет она. Она опустила голову, плечи напряжены. Она не остановится. Ты набираешь воздуха и направляешься за ней. – Я должна помочь ему.

Ты понимаешь, что происходит. Ты все время чувствовала это и боялась. Ты слышишь, как у тебя за спиной Данель останавливает остальных. Может, думает, что вам с дочерью нужно побыть наедине. Ты игнорируешь их и бежишь за Нэссун. Хватаешь ее за плечо, пытаешься повернуть к себе.

– Нэссун, что…

Она стряхивает твою руку, так резко, что ты спотыкаешься. С тех пор как ты потеряла руку, у тебя плохо с равновесием, а она сильнее, чем была. Она не замечает, что ты чуть не падаешь. Продолжает идти.

– Нэссун! – Она даже не оборачивается. Ты не можешь добиться ее внимания, заставить ее реагировать, хоть что-то сделать. Что угодно. Ты нащупываешь и говоришь ей в спину:

– Я… я… я знаю про Джиджу!

Это заставляет ее замереть. Смерть Джиджи – все еще свежая рана в ее душе, которую Шаффа очистил и зашил, но она еще долго не заживет. То, что ты знаешь о том, что она сделала, заставляет ее сгорбиться от стыда. То, что это была необходимая самооборона, выбивает ее из колеи. То, что ты напомнила ей об этом сейчас, превращает стыд и смятение в гнев.

– Я должна помочь Шаффе, – снова говорит она. Она поднимает плечи – тебе этот жест знаком по сотням занятий в вашем самодельном тигле днем еще с двух лет, когда она училась говорить нет. Когда она делает так, ее ничем не переубедить. Слова становятся бессмысленными. Действия значат больше. Но какие действия могут передать всю трясину твоих чувств прямо сейчас? Ты беспомощно оглядываешься на остальных. Хьярка поддерживает Тонки за спину, та смотрит в небо на собрание самого большего количества обелисков, которое ты видела в жизни. Данель чуть поодаль от остальных, стоит, заложив руки за спину, ее черные губы шевелятся – ты понимаешь, что это лористическое мнемоническое упражнение, чтобы помочь ей запомнить все, что она видит и слышит, дословно. Лерна…

Ты забыла. Лерны нет. Но будь он здесь, подозреваешь ты, он бы предостерег тебя. Он был доктором. И семейные травмы не были вне его компетенции… но все видят, что здесь что-то подгнило.

Ты снова трусишь за ней.

– Нэссун. Нэссун, ржавь, смотри на меня, когда я разговариваю с тобой! – Она игнорирует тебя, и это пощечина, от чего обычно у тебя, однако, светлеет в голове, а не заставляет бросаться в бой.

Ладно. Она не будет слушать тебя, пока не поможет… Шаффе. Ты отмахиваешься от этой мысли, хотя это все равно что брести по грязи, перемешанной с костями. Хорошо.

– Дай мне помочь тебе!

Это заставляет Нэссун замедлить шаг и остановиться. Настороженно, так настороженно она оборачивается к тебе.

– Помочь мне?

Ты смотришь мимо нее и видишь, что она шла к другому зданию-пилону – с широкой лестницей с перилами, тянущейся по его наклонной стене. С крыши вид на небо должен быть великолепный…

Почему-то ты решила, что тебе надо не дать ей пойти туда.

– Да. – Ты снова протягиваешь руку. Пожалуйста. – Скажи, что тебе нужно. И я… Нэссун. – Тебе не хватает слов. Ты хочешь, чтобы она почувствовала то, что чувствуешь ты. – Нэссун.

Это не действует. Она говорит твердо:

– Мне нужно задействовать Врата Обелисков.

Ты вздрагиваешь. Я уже говорил тебе об этом несколько недель назад, но, похоже, ты не поверила.

– Что? Ты не сможешь.

Ты думаешь: Это убьет тебя.

Она выдвигает челюсть.

– Смогу.

Она думает: Я не нуждаюсь в твоем разрешении.

Ты недоверчиво качаешь головой.

– Ради чего? – Но уже слишком поздно. Она решила. Ты сказала, что поможешь, но затем замялась. В своем сердце она ведь и дочь Шаффы; пламя земное, два отца и ты сформировали ее, так что же дивиться, что она стала такой? Для нее твоя заминка то же самое, что нет. Она не любит, когда ей говорят «нет».

Нэссун снова отворачивается от тебя и говорит:

– Больше не ходи за мной, мама.

Конечно же ты сразу идешь следом за ней.

– Нэссун…

Она бьет наотмашь. Она в земле, ты сэссишь это, она в воздухе, ты видишь линии магии, и внезапно эти две силы сплетаются совершенно непонятным тебе образом. Материя основания Сердечника – металл, спрессованные волокна и вещества, для которых у тебя нет названия, наслоившиеся на вулканическую скалу, вздымается у тебя под ногами. По старой привычке, долгие годы борясь с ее детскими орогенистическими вспышками гнева, ты реагируешь даже в падении, вгоняя торус в землю, чтобы погасить ее орогению. Это не помогает, поскольку она использует не орогению. Но она это сэссит, и глаза ее сужаются. Твои серые, как пепел, глаза. И через мгновение перед тобой из земли вырывается стена обсидиана, разрывая волокна и металл внутренней структуры города, образуя барьер между тобой и ней по всей ширине дороги.

Сила этого подъема бросает тебя на землю. Когда у тебя перестают сыпаться искры из глаз и пыль оседает, ты потрясенно смотришь на стену. Это сделала твоя дочь. С тобой.

Кто-то хватает тебя, и ты вздрагиваешь. Тонки.

– Не знаю, приходило ли тебе это в голову, – говорит она, поднимая тебя на ноги, – но твоя дочь, похоже, унаследовала твой характер. Так что, может, ну, понимаешь, не слишком давить на нее?

– Я даже и не понимаю, что она сделала, – бормочешь ты, ошеломленная, хотя и благодарно киваешь Тонки за то, что она помогла тебе встать. – Это не было… я не…

В том, что сделала Нэссун, не было эпицентровской точности, хотя ты и учила ее эпицентровским основам. Ты в смятении кладешь руку на стену и ощущаешь остаточные вспышки магии в ее веществе, прыгающие от частицы к частице, угасая. – Она смешивает магию и орогению. Никогда такого не видела.

Я видел. Мы называем это настройкой.

Тем временем, поскольку ты уже не препятствуешь Нэссун, она взбирается по ступенькам на пилон. Теперь она уже наверху, окруженная вращающимися ярко-красными предупреждающими знаками, танцующими в воздухе. Тяжелый, слегка попахивающий серой ветер поднимается из громадной дыры Сердечника, поднимая прядки, выбившиеся из ее кос. Ей любопытно, рад ли Отец-Земля тому, что сумел заставить ее сохранить ему жизнь.

Шаффа будет жить, если все в мире станут камнеедами. Только это имеет значение.

– Сначала сеть, – говорит она, поднимая взгляд к небу. Двадцать семь обелисков одновременно переходят из материального состояния в магическое, когда она вновь зажигает их.

Она вытягивает руки вперед.

На земле у нее за спиной ты вздрагиваешь, когда сэссишь – чувствуешь – молниеносную активацию двадцати семи обелисков. Они действуют как один мгновенно, звеня так мощно, что у тебя зудят зубы. Ты удивляешься, почему Тонки не перекашивает, как тебя, но Тонки всего лишь глухачка. Но Тонки не дура, и это работа всей ее жизни. Пока ты в священном ужасе смотришь на дочь, она, прищурившись, глядит на обелиски.

– Три кубических, – бормочет она. Ты, онемев, качаешь головой. Она сердито смотрит на тебя, раздраженная твоей медлительностью. – Ну если бы я хотела имитировать большой кристалл, я начала бы складывать кристаллы поменьше в конфигурацию кубической кристаллической решетки.

И тут ты понимаешь. Тот большой кристалл, который хочет имитировать Нэссун, – оникс. Тебе нужен ключ, чтобы запустить Врата; это Алебастр тебе сказал. Чего не сказал тебе Алебастр, козел бесполезный, что есть множество вероятных типов ключей. Когда он распорол Спокойствие Разломом, он использовал сеть, составленную из всех узловиков вблизи него, вероятно, потому, что сам оникс мгновенно превратил бы его в камень. Узловики были меньшей заменой оникса – резервным ключом.

В первый раз, когда ты соединила орогенов нижней Кастримы, ты не понимала, что делаешь, но он понимал, что оникс слишком велик для тебя, чтобы тогда схватить его напрямую. У тебя не было ни гибкости, ни изобретательности Алебастра. Он учил тебя более безопасно.

Однако Нэссун – та ученица, какой всегда желал Алебастр. Она даже достать до Врат Обелисков прежде не могла – до сих пор они были твоими, – но пока ты потрясенно, в ужасе наблюдаешь, как она тянется за пределы сети резервного ключа, находя другие обелиски и связывая их один за другим. Это медленнее, чем было бы с ониксом, но ты видишь, что это не менее эффективно. Это работает. Апатит, связан и присоединен. Сардоникс, посылающий короткие импульсы оттуда, где парит где-то за пределами видимости, где-то над южным морем. Нефрит…

Нэссун откроет Врата.

Ты отстраняешь Тонки.

– Отойдите как можно дальше от меня. Все.

Тонки не тратит времени на споры – глаза ее распахиваются, она оборачивается и бежит прочь. Ты слышишь, что она кричит остальным. Слышишь, как спорит Данель. Потом ты уже не можешь уделять им внимания.

Нэссун откроет Врата, превратится в камень и умрет.

Только одно может остановить сеть обелисков Нэссун – оникс. Но тебе нужно прежде всего дотянуться до него, а он на той стороне планеты, на полпути между Кастримой и Реннанисом, где ты его оставила. Когда-то давным-давно в Верхней Кастриме он призвал тебя к себе. Но осмелишься ли ты ждать этого сейчас, когда Нэссун берет контроль над всеми фрагментами Врат? Ты должна первой дотянуться до оникса. Для этого тебе нужна магия – куда больше, чем ты сможешь собрать сама, без единственного обелиска на своей стороне.

Берилл, гематит, иолит…

Она погибнет прямо у тебя на глазах, если ты не сделаешь чего-нибудь. Ты лихорадочно шаришь сознанием в земле. Сердечник стоит на вулкане, может, тебе удастся…

Подожди-ка. Что-то привлекает твое внимание наверх, к жерлу вулкана. Под землей, но ближе. Где-то под городом ты чувствуешь сеть. Линии магии, спряденные вместе, поддерживающие друг друга, уходящие корнями вглубь, чтобы вытянуть еще больше… Она слабая. Мучительная. И когда ты прикасаешься к ней, на задворках твоего разума слышится знакомое мерзкое жужжание. Одно, другое, третье…

Ах да. Сеть, которую ты нашла, – Стражи, их почти тысяча. Ржавь. Конечно же. Ты никогда прежде сознательно не искала их магии, но впервые ты понимаешь, что такое это жужжание – какая-то часть тебя, еще до обучения у Алебастра, ощущала чуждость магии в них. Это знание посылает резкий, почти парализующий импульс страха, пронзающий тебя. Их сеть близка, ее легко схватить, но если ты это сделаешь, то что не даст этим Стражам хлынуть из Уоррента, как разозленные осы из потревоженного гнезда? Тебе проблем мало?

Нэссун стонет наверху своего пилона. К своему потрясению, ты… Злой Земля, ты видишь магию вокруг нее, в ней, она начинает вспыхивать, как искры, сыплющиеся на пропитанную маслом растопку. Она горит у тебя в сознании, ее вес становится чуть больше.

Кианит, ортоклаз, скаполит…

И внезапно твой страх исчезает, поскольку ты нужна твоей девочке. Ты расставляешь ноги. Ты тянешься к найденной тобой сети, Стражи там или что. Ты рычишь сквозь зубы и хватаешь все. Стражи. Нити, уходящие от их сэссапин в глубину, и тянешь столько проходящей по ним магии, сколько можешь.

Сами железные осколки, крохотные вместилища воли Злого Земли. Ты присваиваешь их все, крепко запрягаешь и берешь.

И где-то в глубине Уоррента Стражи кричат, просыпаясь и корчась в своих ячейках, хватаются за головы, когда ты делаешь с каждым из них то, что некогда Алебастр сделал со своим Стражем. Это то, что Нэссун жаждала для Шаффы… только в том, как ты это делаешь, нет доброты. В тебе нет ненависти к ним, тебе просто все равно. Ты вырываешь железо из их мозгов и каждую каплю серебра из пространства между их клетками – и чувствуя, как они кристаллизуются и умирают, ты, в конце концов, получаешь достаточно магии из своей самодельной сети, чтобы дотянуться до оникса.

Он прислушивается к твоему прикосновению далеко над запорошенным пеплом Спокойствием. Ты падаешь в него, в отчаянии погружаясь в темноту, чтобы доказать свою правоту.

Пожалуйста, умоляешь ты.

Он обдумывает просьбу. Это не слова и не ощущения. Ты просто знаешь, что он размышляет. В ответ он изучает тебя – твой страх, твой гнев, твою решимость все исправить.

Ах – последнее получает резонанс. Ты знаешь, что тебя снова изучают, более пристально и скептически, поскольку твоя последняя просьба была несерьезной. (Просто уничтожить город? Уж тебе-то из всех людей не нужны для этого Врата.) Но на сей раз оникс находит в тебе нечто иное: страх за своих. Боязнь провала. Страх, сопровождающий все необходимые перемены. И под всем этим – неутолимая необходимость сделать мир лучше.

Где-то далеко миллиарды умирающих существ шевелятся, когда оникс испускает низкий, сотрясающий землю звук и вступает в сеть. Наверху своего пилона, под пульсацией обелисков Нэссун ощущает эту далекую вновь оживающую тьму как предостережение. Но она слишком поглощена сборкой – слишком много обелисков ныне наполняют ее. Она не может отвлечься от работы.

И по мере того как каждый из двухсот пятидесяти шести обелисков по очереди сдается ей, и когда она открывает глаза, чтобы посмотреть на Луну, которую она хочет беспрепятственно пропустить и вместо этого готовится обрушить всю мощь Планетарного Движителя на мир и его людей, чтобы преобразить их, как однажды сделал это я…

…она думает о Шаффе.

В такие моменты никого нельзя сбить с толку. Невозможно видеть только то, что хочешь видеть, когда сила, способная изменить мир, рикошетом отдается в разуме, душе и пространстве между клетками; о, я узнал это задолго до тебя. Невозможно не понимать, что Нэссун знала Шаффу едва ли дольше года и не знает его по-настоящему, с учетом того, какую часть себя он потерял. Невозможно не понимать, что она цепляется за него потому, что больше у нее никого нет…

Но вместе с ее решимостью в ее сознании возникает проблеск сомнения. Не более. Даже и не мысль. Но он шепчет: Неужели у тебя действительно больше никого нет? Неужели никому, кроме Шаффы, во всем мире нет до тебя дела?

И я вижу, как Нэссун медлит, ее пальцы сжимаются и маленькое личико напряженно хмурится, даже когда Врата Обелисков собираются окончательно. Я наблюдаю выстраивание вокруг нее дрожащих невообразимых энергий. Я утратил возможность управлять ими десятки тысяч лет назад, но все еще могу их видеть. Это арканохимическая матрица, которую ты считаешь просто коричневым камнем, и энергетическое состояние, создающее ее, выстраивается замечательно.

Я вижу, что и ты это замечаешь, и сразу же понимаю, что это значит. Я вижу, как ты рычишь и разносишь стену между тобой и дочерью, даже не замечая по ходу дела, что твои пальцы превращаются в камень. Я вижу, как ты бежишь к основанию лестницы пилона и кричишь ей:

– Нэссун!

И в ответ на твой внезапный, дикий, неотвратимый призыв наверху из ниоткуда с громким гулом возникает оникс.

Этот гул – низкий, от которого дрожат кости, – невероятен. Хлопок воздуха, вытесненного им, достаточно оглушителен, чтобы сбить с ног и тебя, и Нэссун. Она кричит и сползает на несколько ступенек, оказываясь на опасной грани утраты контроля над Вратами, поскольку взрыв бьет по ее концентрации. Ты кричишь, поскольку удар заставляет тебя заметить твое левое предплечье – каменное, и ключицу – каменную и левую стопу и щиколотку.

Но ты стискиваешь зубы. Больше ты не ощущаешь боли – только за дочь. Хватит тебе и одной боли. У нее Врата – но у тебя оникс, и когда ты смотришь на нее, на Луну, зло глядящую сквозь свою дымчатую прозрачность, на льдистый зрак в склеральном черном океане, ты знаешь, что тебе делать.

При помощи оникса ты тянешься через половину планеты и всаживаешь эпицентр своего намерения в рану мира. Разлом содрогается, когда ты требуешь все до капли его тепло и кинетическое бурление, и ты вздрагиваешь под приливом такой мощи, что на мгновение тебе кажется, что ты выблюешь ее всепожирающим потоком лавы.

Но оникс сейчас – часть тебя. Безразличный к твоим конвульсиям – поскольку ты сучишь ногами, изо рта у тебя идет пена, – он берет, отводит и уравновешивает силу Разлома с легкостью, посрамляющей тебя. Автоматически он связывается с обелисками, так удобно оказавшимися поблизости, с сетью, которую Нэссун собрала, чтобы попытаться продублировать силу оникса. Но дубль имеет лишь силу, не волю, в отличие от оникса. У сети нет программы. Оникс забирает двадцать семь обелисков и тут же начинает вгрызаться в остальную сеть обелисков Нэссун.

Но здесь его воля больше не первостепенна. Нэссун чувствует ее. Сражается с ней. Она решительна не менее тебя. И ею тоже движет любовь – как тобой любовь к ней, так ею – любовь к Шаффе.

Я люблю вас обеих. Как я не могу, после всего? Я все еще человек, в конце концов, и это битва за будущее мира. Чудовищное и величественное событие, свидетелем которого являюсь я.

Это и есть битва, линия против линии, щупальце против щупальца магии. Титанические энергии Врат, Разлома хлещут и дрожат вокруг вас обеих цилиндрическим северным сиянием энергий и цветов, видимый свет уходит в длины волн за пределами видимого спектра. (Эти энергии резонируют в тебе, там, где настройка уже закончена, и все еще осциллируют в Нэссун – хотя ее волновая форма начала оплывать.) Это оникс и Разлом против Врат, ты против нее, и весь Сердечник трепещет от грубой силы всего этого. В темных залах Уоррента, среди драгоценных тел Стражей стонут стены и трескаются потолки, осыпая пол пылью и обломками камня. Нэссун пытается притянуть к себе магию, что осталась во Вратах, чтобы обратить ее на всех вокруг тебя и всех за ними, – и, наконец, наконец ты понимаешь, что она пытается превратить всех в ржавых камнеедов. Ты же в это время тянулась вверх, чтобы поймать Луну и, возможно, дать человечеству второй шанс. Но каждой из вас, чтобы достичь своей цели, понадобятся и Врата, и оникс, и дополнительное топливо Разлома.

Эта патовая ситуация не может продолжаться вечно. Врата не могут вечно поддерживать связь, и оникс не может вечно сдерживать хаос Разлома – и два человеческих существа, какими бы могущественными и волевыми они ни были, не могут так долго выдерживать магию.

И тут оно случается. Ты вскрикиваешь, когда ощущаешь перемену, резко встающую на место: Нэссун. Магия ее вещества полностью выстроена, кристаллизация началась. В отчаянии и чисто инстинктивно ты хватаешь часть энергии, которая пытается трансформировать ее, и отшвыриваешь в сторону, хотя это лишь отсрочка неизбежного. В океане слишком близко к Сердечнику раздается глубокий толчок, который даже стабилизаторы гор не выдержат. На западе со дна океана поднимается гора в форме ножа; на востоке встает другая, с шипением испуская пар своего рождения. Нэссун, рыча от отчаяния, цепляется за эти новые источники силы, вытягивая из них тепло и буйство, обе они трескаются и рассыпаются. Стабилизаторы выравнивают океан, предотвращая цунами, но и все. Они не были созданы для этого. Еще – и Сердечник развалится.

– Нэссун! – снова кричишь ты в агонии. Она не может тебя слышать. Но даже отсюда ты видишь, что пальцы ее левой руки стали коричневыми и каменистыми, как твои собственные. Ты откуда-то знаешь, что и она это понимает. Она сделала выбор. Она готова к неизбежности собственной смерти.

Но не ты. О Земля, ты просто не способна видеть, как гибнет твое дитя.

И ты… сдаешься.

Мне больно смотреть на твое лицо, поскольку я знаю, чего тебе стоит отказаться от мечты Алебастра – и твоей. Ты так хотела сделать мир лучше для Нэссун. Но больше всего другого ты хочешь, чтобы твой последний ребенок жил… и ты делаешь выбор. Продолжать борьбу – погубить вас обеих. Единственный способ победить – прекратить борьбу.

Прости Иссун. Мне так жаль. Прощай.

Нэссун ахает, ее глаза распахиваются, когда она ощущает, что твое давление на Врата – на нее, когда ты переводишь все жуткие трансформирующие завитки магии на себя – внезапно ослабевает. Оникс останавливается в своем натиске, мерцая в такт с десятками обелисков, которые подчинил; наполняющая его энергия должна, обязана быть израсходована. Но еще миг, однако, он продержится. Стабилизирующая магия в конце концов успокаивает океан вокруг Сердечника. Этот единственный, застывший момент мир ждет, в оцепенении и напряжении. Она оборачивается.

– Нэссун, – говоришь ты. Это шепот. Ты на нижних ступенях пилона, пытаешься дотянуться к ней, но этого не будет. Твоя рука полностью окаменела, и твой торс каменеет. Твои каменные стопы беспомощно скользят по гладкому материалу, затем замирают, когда остальная часть твоих ног каменеет. Оставшейся стопой ты еще можешь отталкиваться, но камень твоего тела тяжел; карабкаться не очень получается.

Она сводит брови. Ты смотришь на нее, и это поражает тебя. Твоя маленькая девочка. Такая большая здесь, под ониксом и Луной. Такая могущественная. Такая красивая. И ты не можешь сдержаться – ты ударяешься в слезы при виде нее.

Ты смеешься, хотя одно твое легкое окаменело, и вместо смеха слышен лишь тихий свист. Как же она, ржавь, великолепна, твоя маленькая девочка. Ты горда, что уступила ее силе.

Она втягивает воздух, глаза ее распахиваются, словно она не верит тому, что видит: ее мать, такая пугающая, на земле. Пытается двигаться на каменных ногах. Лицо, мокрое от слез. Улыбается. Ты прежде никогда ей не улыбалась.

И тут трансформация захватывает твое лицо и ты перестаешь существовать.

Ты все еще здесь физически, коричневый песчаник, замерший на нижних ступенях с намеком на улыбку на полуоформленных губах. Твои слезы по-прежнему здесь, сверкают на камне. Она не может отвести глаз от них.

Она смотрит на них и втягивает долгий, долгий вдох, потому что внезапно не остается ничего, ничего внутри нее, она убила своего отца и свою мать, и Шаффа умирает, и ничего не осталось, ничего, мир только забирает, и забирает, и забирает у нее, и не оставляет ничего…

Но она не может отвести глаз от твоих предсмертных слез.

Потому что мир, в конце концов, брал, брал и брал и у тебя тоже. Она это знает. И все же, по какой-то причине, которой она, думает, не поймет никогда… даже когда ты умирала, ты тянулась к Луне.

И к ней.

Она пронзительно кричит. Обхватывает голову руками, одна из которых наполовину камень. Падает на колени под весом своего горя, тяжкого, как вся планета.

Оникс, терпеливый и нетерпящий, осознающий все, но бесстрастный, касается ее. Она единственный оставшийся компонент Врат, который имеет функционирующую, дополняющую волю. Сквозь это прикосновение она осознает твой план как команды – приостановленные и готовые, но не отданные. Открыть Врата, наполнить их мощностью Разлома, поймать Луну. Покончить с Зимами. Исправить мир. Это, сэссит-чувствует-знает Нэссун, было твоим последним желанием.

Весомо, без слов оникс говорит: Выполнить ДА/НЕТ?

И в холодной каменной тишине, одна, Нэссун делает выбор.

ДА.