ТЫ МЕРТВА. НО НЕ ТЫ.

Захват Луны с точки зрения людей, стоящих под ней, выглядит скучно. Наверху жилого здания, где Тонки и прочие нашли убежище, она при помощи старинного пишущего инструмента, давно засохшего, но реанимированного при помощи слюны и крови, – пытается отслеживать путь Луны с промежутками в один час. Это не помогает, поскольку она не отследила достаточно переменных, чтобы рассчитать корректно, и еще потому что она не ржавый хренов астрономест, Земля побери. Она также не уверена, что правильно провела первое измерение, поскольку в этот момент случилось землетрясение в пять или шесть баллов, сразу перед тем, как Хьярка оттащила ее от окна.

– Окна строителей обелисков не треснут, – жалуется она потом.

– Зато моя башка, ржавь, треснет, – отвечает Хьярка, и спор заканчивается не начавшись. Тонки учится идти на компромисс ради хороших взаимоотношений.

Но Луна действительно изменилась, они видят это день ото дня в течение недель. Она не исчезает. Она проходит сквозь фазы, меняет цвета по схеме, поначалу непонятной, но не становится меньше в последующие ночи.

Распад Врат Обелисков более зрелищен.

Выработавшись по полной при достижении чего-то не менее великого, чем Геоаркания, Врата следуют протоколу отключения. Один за другим десятки обелисков, плавающих вокруг мира, направляются к Сердечнику. Один за другим эти обелиски – к этому моменту полностью дематериализовавшиеся, все квантовые состояния их перешли в потенциальную энергию, тебе не надо знать большего – падают в черную пропасть. Это занимает несколько дней.

Оникс же, последний и самый громадный из обелисков, плывет к морю. Чем он ниже, тем объемнее его гудение. Он входит в море нежно, по заранее запланированному курсу, чтобы минимизировать урон, поскольку, в отличие от остальных обелисков, он сохранил материальность. Это, как давно запланировали проводники, сохранит оникс для будущего применения. Это также наконец упокоит последние останки ньессов глубоко в водяной гробнице. Полагаю, мы должны надеяться на то, что никакой бесстрашный юный ороген в будущем не найдет и не разбудит его.

Это Тонки идет и находит Нэссун. Стоит позднее утро, с момента твоей смерти прошло несколько часов, в лишенном пепла ярко-голубом небе сияет солнце. Постояв минутку, глядя на небо в изумлении, восторге и восхищении, Тонки возвращается к краю дыры и лестнице пилона. Нэссун все еще там, она сидит на нижних ступеньках перед коричневым комком, которым стала ты. Она сидит, подняв колени и опустив голову, ее полностью окаменевшая рука – застывшая с растопыренными пальцами в жесте, которым она активировала Врата, – неуклюже лежит на ступеньке рядом с ней.

Тонки садится с другой стороны от тебя и долго смотрит на тебя. Нэссун вздрагивает и поднимает взгляд, сообразив, что рядом кто-то еще, но Тонки только улыбается и неловко кладет руку на то, что некогда было твоими волосами. Нэссун громко сглатывает, трет засохшие дорожки слез на лице и кивает Тонки. Они сидят некоторое время вдвоем вместе с тобой, горюя.

Позже с Нэссун идет Данель, чтобы вывести Шаффу из мертвой тьмы Уоррента. Остальные Стражи, у которых был сердечник, превратились в драгоценные камни. Большинство просто умерли где лежали, хотя некоторые в конвульсиях вывалились из своих ячеек, и их блестящие тела некрасиво лежат у стен или на полу.

Только Шаффа все еще жив. Он слаб, он плохо понимает, что происходит. Когда при помощи Данель и Нэссун он выходит на свет, становится видно, что его срезанные волосы уже подернуты сединой. Данель беспокоит зашитая рана на его затылке, хотя она уже прекратила кровить и вроде бы не причиняет Шаффе страданий. Не это убьет его.

Тем не менее. Как только он оказывается способен стоять и солнце чуть проясняет его разум, Шаффа обнимает Нэссун здесь, рядом с твоими останками. Она не плачет. Она отупела. Выходят остальные, Тонки и Хьярка подходят к Данель и стоят вместе с Шаффой и Нэссун, пока солнце не заходит и снова не восходит Луна. Может, это молчаливая панихида. Может, им просто нужно время и общество, чтобы прийти в себя после событий слишком великих и странных для понимания. Я не знаю.

Где-то в другой точке Сердечника, в саду, давно превратившемся в дикий луг, мы с Гэвой встречаемся с Ремвой – Сталью, Серым Человеком под ныне ущербной Луной.

Он был там с того самого момента, как Нэссун сделала выбор. Когда он, в конце концов, заговаривает, я ловлю себя на мысли, что его голос стал таким тихим и тусклым. Некогда сами камни шли рябью от насмешливого, резкого юмора его земноречи. Теперь он говорит как старик. Тысячи лет бесконечного существования делают такое с человеком.

Он говорит:

– Я просто хотел покончить с этим.

Гэва-Сурьма говорит:

– Не для этого мы были сделаны.

Он медленно поворачивает к ней голову. Утомительно даже смотреть на это. Упрямый дурак. На лице его отчаянье веков, и все потому, что он отказывается признавать, что есть не один-единственный способ быть человеком.

Гэва протягивает ему руку.

– Мы были созданы, чтобы сделать мир лучше. – Она бросает взгляд на меня, ища поддержки. Я вздыхаю про себя, но тоже протягиваю руку в знак перемирия.

Ремва смотрит на наши руки. Где-то, возможно, среди других наших сородичей, собравшихся, чтобы стать свидетелями этому моменту, находятся Бимнива, Душва и Салева. Они давно забыли, кем были, или просто предпочитают себя нынешних. Только мы трое сохранили что-то из прошлого. Это и хорошо, и плохо.

– Я устал, – признается он.

– Поспи, поможет, – предлагаю я. – В конце концов, есть оникс.

О! Что-то от былого Ремвы еще осталось. Вряд ли я заслужил такой взгляд.

Но он принимает наши руки. Вместе мы трое – и остальные, которые пришли к пониманию того, что мир должен измениться, война должна закончиться, – спускаемся в кипящие глубины.

Сердце мира спокойнее, чем обычно, обнаруживаем мы, встав вокруг него. Добрый знак. Он не набрасывается на нас сразу, что еще лучше. Мы оглашаем свои условия умиротворяющими потоками эха: Земля сохраняет свою жизненную магию, а мы беспрепятственно сохраняем нашу. Мы вернули ему Луну и ниспровергли обелиски в знак доброй воли. Но за это Зимы должны прекратиться.

Возникает период тишины. Позже я узнаю, что он длился несколько дней. Сейчас он тянется как тысячелетие.

Затем следует тяжелый, екающий удар гравитации. Принято. И – самый лучший признак – он выпускает бесчисленные личности, поглощенные за прошедшие эпохи. Они вращаются, исчезая в потоках магии, и я не знаю, что происходит с ними за ее пределами. Я никогда не узнаю, что происходит с душами после смерти, – или не узнаю как минимум еще семь миллиардов лет или около того, пока Земля, наконец, не умрет.

Пугающая мысль. Она была вызовом первые сорок тысяч лет.

С другой стороны… идти некуда, только наверх.

* * *

Я возвращаюсь к ним, к твоей дочери, твоему старому врагу и твоим друзьям, чтобы рассказать им эту новость. К некоторому моему удивлению, прошло уже несколько месяцев. Они поселились в доме, занятом Нэссун, питались плодами старого сада Алебастра и припасами, которые мы принесли Нэссун. Надолго этого, конечно же, не хватит, хотя они замечательно пополняют припасы при помощи импровизированных лесок и силков на птиц, а также сушеных съедобных водорослей, которые Тонки научилась разводить на краю воды. Эти современные люди так находчивы. Но становится все понятнее, что скоро им придется возвращаться в Спокойствие, если они хотят выжить.

Я нахожу Нэссун, которая снова сидит у пилона. Твое тело осталось там, где упало, но кто-то вложил букетик живых цветов в твою оставшуюся руку. Рядом я замечаю еще одну руку, положенную как жертвоприношение рядом с культей твоей руки. Слишком маленькая для тебя, но намерение Нэссун было добрым. Она долго не говорит после того, как я появляюсь, и мне это нравится. Ее сородичи так много болтают. Но молчание затягивается достаточно надолго, чтобы даже я ощутил нетерпение.

Я говорю ей:

– Ты больше не увидишь Стали. – На случай, если это ее беспокоит. Она чуть вздрагивает, словно забыла о моем присутствии. Затем вздыхает.

– Скажи ему, что я прошу прощения. Я просто… не смогла.

– Он понимает.

Она кивает. Затем:

– Шаффа умер сегодня.

Я забыл о нем. А не стоило бы – он был частью тебя. И до сих пор часть тебя. Я ничего не говорю. Похоже, она предпочитает, чтобы было так.

Она глубоко вздыхает.

– Ты… Они говорят, что ты принес их и маму. Ты можешь забрать нас назад? Я понимаю, что это будет опасно.

– Опасности больше нет. – Когда она хмурится, я рассказываю ей все: о перемирии, освобождении заложников, окончании нынешних боевых действий в виде прекращения Зим. Это не означает полной стабильности. Тектоника плит останется тектоникой плит. Подобные Зимам катастрофы все еще будут случаться, но с гораздо меньшей частотой. Я завершаю: – Вы можете вернуться в Спокойствие на трансмале.

Она вздрагивает. Я запоздало припоминаю, что ей пришлось там пережить. Она еще говорит:

– Я не знаю, смогу ли дать ему магию… ощущение будто…

Она поднимает культю, где вместо левой кисти каменная корка. Тогда я понимаю ее – и да, она права. Она идеально настроена, и так будет до конца ее дней. Орогения потеряна для нее навсегда. Разве что она захочет присоединиться к тебе. Я говорю:

– Я заряжу трансмаль. Заряд продержится месяцев шесть или около того. Уезжайте в этот промежуток времени.

Я перемещаюсь к подножию лестницы. Она вздрагивает, озирается и видит, что я обнимаю тебя. Я забрал и ее старую руку тоже, поскольку наши дети всегда часть нас. Она встает, и на мгновение я опасаюсь стычки. Но вид у нее не несчастный. Просто покорный. Я жду – мгновение или год – ее последних слов к тебе, если ей есть что сказать.

Вместо этого она говорит:

– Я не знаю, что будет с нами.

– С нами?

Она вздыхает.

– С орогенами.

О.

– Нынешняя Зима еще продлится некоторое время, хотя Разлом и остыл, – говорю я. – Выживание потребует сотрудничества между разными типами людей. А сотрудничество дает перспективы.

Она хмурится.

– Перспективы… чего? Ты же сказал, что после этого Зимы закончатся.

– Да.

Она поднимает руки – вернее руку и культю – и горестно разводит ими.

– Люди убивали и ненавидели нас, когда нуждались в нас. Теперь в нас и нужды нет.

Нас. Мы. Она все еще считает себя орогеном, хотя больше не будет способна ни на что, кроме как слышать землю. Я решаю не подчеркивать этого. Но все же говорю:

– Так и они вам не нужны. – Она замолкает, вероятно, в растерянности. Я добавляю для ясности: – С окончанием Зим и гибелью всех Стражей у орогенов появляется возможность подчинить или уничтожить глухачей, если они того пожелают. Раньше ни одна группа не могла выжить без помощи другой.

Нэссун ахает.

– Это ужасно!

Я не пытаюсь объяснить, что если что-то ужасно, то от этого оно не становится менее реальным.

– Больше не будет Эпицентров, – говорит она. Отводит взгляд, вероятно, вспоминая уничтожение Антарктического Эпицентра. – Я думаю… это ненормально, но я не знаю, как еще… – Она мотает головой.

Я молча смотрю, как она барахтается в своих мыслях – месяц или мгновение. Я говорю:

– Эпицентры ненормальны.

– Что?

– Изоляция орогенов никогда не была единственным способом обеспечить безопасность общества. – Я нарочно замолкаю, и она моргает, возможно, вспоминая, что родители-орогены прекрасно способны растить детей-орогенов безопасно. – Истребление никогда не было единственным вариантом. Узлы не были единственным вариантом. Это лишь разный вариант выбора. Всегда был возможен другой выбор.

В ней столько горя, в твоей маленькой девочке. Я надеюсь, что Нэссун однажды поймет, что она не одна в мире. Я надеюсь, что она снова научится надеяться.

Она опускает взгляд.

– Они не собираются делать другого выбора.

– Сделают, если ты заставишь.

Она мудрее тебя и не отмахивается от мнения, что можно заставить людей достойно относиться друг к другу. Вопрос в методологии.

– У меня больше нет орогении.

– Орогения, – говорю я резко, чтобы привлечь ее внимание, – никогда не была единственным способом изменить мир.

Она смотрит на меня. Я чувствую, что сказал все, что мог, потому оставляю ее подумать над моими словами. Я иду на городскую станцию и заряжаю трансмаль достаточным количеством магии для возвращения в Спокойствие. Возвращение Нэссун и ее спутников в Реннанис из Антарктики займет несколько месяцев. Зима во время их путешествия станет более лютой, поскольку у нас теперь снова есть Луна. И все же… они часть тебя. Я надеюсь, что они выживут.

Как только они отправляются в путь, я прихожу сюда, в сердце горы под Сердечником. Позаботиться о тебе.

Когда мы начинаем этот процесс, верного пути нет. Земля – ради добрых отношений я не буду больше называть его Злым – перестроил нас в мгновение ока, и теперь многие из нас достаточно искусны, чтобы повторить эту перестройку без долгого вызревания. Однако я обнаружил, что быстрота дает смешанные результаты. Алебастр, как ты назвала бы его, до конца не вспомнит себя еще долгие столетия – или вообще никогда. Но ты должна стать иной.

Я привел тебя сюда, перебрал чистое магическое вещество твоей сущности и реактивировал решетку, которая должна сохранить самую важную сущность того, чем ты была. Ты утратишь какие-то воспоминания. Перемены не бывают без потерь. Но я рассказал тебе эту историю, вложил в тебя то, что остается от тебя, чтобы сохранить по максимуму ту, какой ты была.

Заметь, я не заставляю тебя принять конкретную форму. С этого момента ты можешь стать какой пожелаешь. Просто чтобы знать, куда ты идешь, надо знать, откуда ты. Ты понимаешь?

И если ты пожелаешь покинуть меня… я переживу. И не такое переживал.

Так что я жду. Время проходит. Год, десятилетие, неделя. Время не имеет значения, хотя Гэва в конце концов утрачивает интерес и уходит по своим делам. Я жду. Я надеюсь… нет. Я просто жду. И однажды глубоко в расселине, куда я положил тебя, с шипением раскалывается жеода. Ты встаешь из ее половинок, и составляющее тебя вещество замедляется и остывает до естественного состояния.

Ты прекрасна, думаю я. Кудри из тяжелой яшмы. Кожа из охристого мрамора с прожилками веселых морщинок у губ и глаз, многослойный мрамор одеяния. Ты смотришь на меня, а я на тебя.

Ты говоришь – эхом голоса, который некогда у тебя был:

– Ты этого хотел?

– Только быть с тобой, – говорю я.

– Зачем?

Я принимаю униженную позу, потупив голову и приложив руку к сердцу.

– Потому что только так можно пережить вечность, – говорю я, – или всего несколько лет. Друзья. Семья. Идти с ними. Идти вперед.

Помнишь, я впервые сказал тебе это, когда ты отчаялась когда-нибудь исправить зло, которое сотворила? Возможно. Ты тоже меняешь позу. Руки сложены на груди, скептический взгляд. Знакомо. Я пытаюсь не надеяться, и полностью проваливаю попытку.

– Друзья, семья, – говоришь ты. – И кто я для тебя?

– То, и другое, и еще больше. Мы выше такого.

– Хм-м-м.

Я не взволнован.

– А чего хочешь ты?

Ты думаешь. Я прислушиваюсь к медленному непрерывному рокоту вулкана в глубине. Затем ты говоришь:

– Я хочу, чтобы мир стал лучше.

Я никогда так не жалел о том, что не могу запрыгать и заверещать от радости. Вместо этого я перемещаюсь к тебе, протянув руку.

– Тогда пойдем и сделаем его лучше.

У тебя насмешливо-изумленный вид. Это ты. Это действительно ты.

– Прямо вот так?

– Это займет некоторое время.

– Не думаю, что я очень терпелива. – Но ты принимаешь мою руку.

Не будь терпелива. Никогда. Так начинается новый мир.

– Я тоже, – говорю я. – Начнем же.