ЭТО ЗАКАТ ТОГО ДНЯ, КОГДА НЭССУН РЕШАЕТ ИЗМЕНИТЬ МИР. Она весь день пролежала, свернувшись комочком, рядом с Шаффой, подложив под голову его старую, все еще в хлопьях пепла, одежду, вдыхая его запах и желая невозможного. Наконец, она встает и очень осторожно скармливает ему остатки приготовленного ею варева из овощей. Еще она дает ему много воды. Даже после того, как она затащит Луну на встречный курс, до столкновения с Землей останется еще несколько дней. Она не хочет, чтобы Шаффа в это время слишком страдал, поскольку ее не окажется рядом, чтобы помочь ему.

(В душе она такая хорошая девочка. Не сердись на нее. Она может делать выбор лишь в пределах ее невеликого опыта, и не ее вина, что этот опыт по большей части был ужасен. Вместо этого подивись, насколько легко она умеет любить, насколько полно. Любви достаточно, чтобы изменить мир! Она узнала откуда-то, как любить вот так.)

Промокая тканью пролитое варево с его губ, она тянется вверх и начинает активировать свою сеть. Здесь, в Сердечнике, она может делать это даже и без оникса, но запуск займет время.

– «Заповедь, начертанная в камне», – серьезно говорит она Шаффе. Его глаза снова открыты. Он моргает, вероятно, реагируя на звук, хотя она понимает, что это бессознательно.

Эти слова она прочла в странной рукописной книге – той, в которой она нашла, как использовать малую сеть обелисков как «резервный ключ», чтобы подорвать власть оникса над Вратами. Человек, написавший эту книгу, был, вероятно, сумасшедшим, судя по тому, что он, похоже, любил мать Нэссун много лет назад. Это странно и неправильно, но почему-то не удивляет. Каким бы огромным ни был мир, Нэссун начинает понимать, что он еще и тесен. Одна и та же история ходит по кругу. То же начало, тот же конец. Те же вечно повторяемые ошибки.

– Некоторые вещи слишком сломаны, чтобы их исправить, Шаффа. – Необъяснимо, но она думает о Джидже. Эта боль заставляет ее на миг замолчать. – Я… я не могла придумать ничего лучше. Но я хотя бы сумела остановить эту плохую вещь.

С этими словами она встает, чтобы уйти.

Она не видит, как лицо Шаффы поворачивается, словно Луна, уходя в тень, чтобы посмотреть ей вслед.

* * *

Когда ты решаешь изменить мир, стоит рассвет. Ты все еще спишь в спальнике, который Лерна принес на крышу здания, помеченного желтым крестиком. Ты провела ночь под водонапорной башней, слушая постоянный грохот Разлома и треск случайных молний.

Возможно, вам следовало еще раз заняться сексом, но ты не думала об этом, а он не предлагал, так что ладно. У тебя и так уже из-за этого проблемы. Нечего полагаться только на средний возраст и голодовку в деле контроля за рождаемостью.

Он смотрит, как ты встаешь и потягиваешься, и восхищение в его взгляде так и остается для тебя смущающим и непонятным до конца. Из-за этого ты чувствуешь себя лучшим человеком, чем ты есть на самом деле. И это снова заставляет тебя бесконечно сожалеть о том, что ты не можешь ждать до рождения ребенка. Ровная, упорная доброта Лерны – то, что должно каким-то образом уцелеть в этом мире. Увы.

Ты не заслуживаешь такого восхищения. Но намерена заслужить.

Ты спускаешься вниз по лестнице и останавливаешься. Прошлым вечером, кроме Лерны, ты дала знать Тонки, Хьярке и Юкке, что пора – ты уйдешь утром после завтрака. Вопрос о том, смогут ли они пойти с тобой или нет, остается открытым. Если сами вызовутся – одно дело, но спрашивать ты не будешь. Что же за человек ты будешь, если начнешь силой толкать их навстречу такой опасности? В нынешней ситуации им и так достанется, как и всему человечеству.

Ты не рассчитывала найти всех их в вестибюле здания с желтым крестом. Все они свертывают спальники, и зевают, и жарят колбаски, громко жалуясь, что кто-то допил весь ржавый чай. Здесь и Хоа, в позиции, чтобы увидеть тебя при спуске с лестницы. На его каменных губах довольно надменная улыбка, но это тебя не удивляет. Здесь Данель и Матчиш, первая встала и делает какую-то боевую разминку в углу, в то время как второй режет очередную порцию картошки, чтобы пожарить на сковородке, – и да, он развел костер в вестибюле, потому что неприкаянные порой такое вытворяют. Некоторые окна выбиты, дым вытягивает наружу. Ты удивлена также присутствием Хьярки и Тонки – они все еще спят, свернувшись друг у друга под боком на груде мехов.

Но ты совершенно, абсолютно не ожидала, что войдет Юкка, с прежней своей порывистостью и опять с безупречным макияжем на глазах. Она окидывает взглядом вестибюль, тебя вместе с остальными и прикладывает ладонь к губам.

– Не вовремя застала?

– Тебе нельзя, – вырывается у тебя. Говорить трудно, в горле стоит комок. Особенно Юкке, ты напряженно смотришь на нее. Злой Земля, она снова в своей меховой безрукавке. Ты думала, та осталась в Нижней Кастриме. – Тебе нельзя. Община же…

Юкка театрально закатывает накрашенные глаза.

– Ну и тебе, мать твою. Но ты права, я не иду. Просто пришла проводить, как и всех, кто идет с тобой. Мне и правда надо было приказать прикончить вас, но раз уж вы сами выметаетесь, то полагаю, этот маленький технический момент мы пропустим.

– Что, нам нельзя будет вернуться? – ахает Тонки. Она в конце концов садится, хотя явно кривовато и с головой сильно набок. Хьярка, бормоча ругательства за то, что ее разбудили, встает и протягивает ей тарелку картошки, которой уже целую кучу успел нажарить Матчиш.

Юкка смотрит на нее.

– Вам? Вы отправляетесь в огромные, прекрасно сохранившиеся развалины города строителей обелисков. Я больше никогда вас не увижу. Но я, конечно же, предполагаю, что вы могли бы вернуться, если Хьярке удастся привести вас в чувство. Мне как минимум нужна она.

Матчиш зевает, достаточно громко, чтобы привлечь внимание всех. Он обнажен, и ты видишь, что в конце концов он стал выглядеть лучше – хотя он по-прежнему обтянутый кожей скелет, но половина общины так выглядит сейчас. Однако он кашляет меньше, и волосы стали лучше, хотя пока лишь смешно торчат – пепельные волосы должны еще отрасти и стать достаточно тяжелыми, чтобы лежать как следует. Впервые ты видишь культи его ног открытыми и запоздало понимаешь, что шрамы слишком аккуратны, чтобы быть оставленными каким-то неприкаянным налетчиком с ножовкой. Тут целая история, видно. Ты говоришь:

– Не дури.

Матчиш смотрит с кроткой досадой.

– Я не иду, нет. Но мог бы.

– Нет, ржавь, не мог бы, – рявкает Юкка. – Я уже сказала тебе, что нам здесь нужен эпицентровский рогга.

Он вздыхает.

– Отлично. Но хотя бы проводить-то я вас могу. Хватит вопросов, давайте к столу. – Он тянется за своей одеждой и начинает ее натягивать. Ты послушно идешь к костру, чтобы поесть чего-нибудь. Утренней тошноты пока нет. Ну хоть в этом повезло.

Пока ты ешь, ты рассматриваешь всех и ощущаешь себя ошарашенной, хотя и немного расстроенной. Конечно, трогательно, что они пришли вот так попрощаться с тобой. Ты счастлива, ты даже не прикидываешься. Когда ты еще таким образом уходила откуда-либо – открыто, по-доброму, в атмосфере веселья?

Это… ты даже не знаешь, что это за чувство. Хорошо? Ты не знаешь, что с этим делать.

Но ты все же надеешься, что большинство из них останется. А то Хоа придется тянуть целый, ржавь, караван сквозь землю.

Но глянув на Данель, ты удивленно моргаешь. Она снова остригла волосы, похоже, не любит длинные. Волосы по вискам только что сбриты и… черная помада на губах. Земля знает, где она ее взяла, может, сама сделала из угля и жира. Но внезапно становится трудно воспринимать ее как Опору-генерала, кем она и была. Не была. Каким-то образом понимание того, что ты идешь навстречу судьбе, и экваториалка-лористка намерена записать все это для будущего, все меняет. Теперь это не просто караван. Это, ржавь, великий поход.

Эта мысль вызывает у тебя смешок, и все замирают и смотрят на тебя.

– Ничего, – говоришь ты, отмахиваясь и отставляя в сторону пустую тарелку. – Просто… блин. Пошли, кто идет.

Кто-то принес Лерне его рюкзак, который он спокойно надевает, глядя на тебя. Тонки ругается и бросается собираться, пока Хьярка терпеливо ей помогает. Данель тряпкой стирает пот с лица.

Ты идешь к Хоа, который изобразил на лице кривую изумленную усмешку, и становишься рядом, сокрушаясь по поводу бардака.

– Сможешь нести столько народу?

– Пока они остаются в контакте со мной или с тем, кто касается меня.

– Извини. Я такого не ожидала.

– Да неужели?

Ты смотришь на него, но тут Тонки – все еще жующая что-то, надевая рюкзак здоровой рукой, – хватается за его поднятую руку и замирает на миг, изумленно-нагло рассматривая ее. Но это лишь мгновение.

– Так как это должно сработать? – Юкка расхаживает по комнате, скрестив руки на груди, и смотрит на всех. Она взвинчена значительно больше, чем обычно. – Вы добираетесь дотуда, хватаете Луну, ставите ее на место, и что потом? Увидим ли мы какой-то знак перемен?

– Разлом остынет, – говоришь ты. – В краткосрочной перспективе это мало что изменит, поскольку в воздухе и так уже много пепла. Этой Зиме придется дойти до конца, и она будет плохой, несмотря ни на что. Луна даже может ухудшить ситуацию. – Ты сэссишь, что она уже тянет мир к себе; да, ты вполне уверена, что она ухудшит ситуацию. Однако Юкка кивает. Она тоже сэссит ее. Но это долгосрочная проблема, которую ты сама вообразить не можешь. – Если я, однако, смогу это сделать, вернуть Луну… – ты беспомощно пожимаешь плечами и смотришь на Хоа.

– Это дает простор для переговоров, – гулко говорит он. Все замирают и смотрят на него. По тому, как они вздрагивают, ты можешь сказать, кто привык к камнеедам, а кто нет. – И, возможно, приведет к перемирию.

Юкка кривится.

– «Возможно»? Значит, мы прошли через все это, а ты даже не можешь быть уверенным, что это покончит с Зимами? Злой Земля…

– Нет, – признаешься ты. – Но эту Зиму мы остановим. – В этом ты уверена. Хотя бы ради этого стоит.

Юкка сдается, но продолжает ругаться себе под нос. Так ты узнаешь, что она тоже хочет пойти – но ты счастлива, что она вроде как отговаривает себя от этого. Она нужна Кастриме. А тебе нужно знать, что Кастрима останется здесь, когда тебя не будет.

Наконец, все готовы. Ты берешься своей левой рукой за правую руку Хоа. У тебя нет другой руки для Лерны, так что он обнимает тебя за талию.

Когда ты смотришь на него, он кивает – решительно, спокойно. По другую сторону Хоа становятся Тонки, Хьярка и Данель, взявшиеся за руки.

– Будет хлопок, да? – спрашивает Хьярка. Она одна из всех откровенно нервничает. Данель источает спокойствие, примирившись, наконец, с собой. Тонки так возбуждена, что не может перестать улыбаться. Лерна просто опирается на тебя, твердый как скала, как всегда.

– Вероятно! – отвечает, чуть подпрыгивая, Тонки.

– Все это кажется феерически дурной идеей, – говорит Юкка. Она привалилась к стене комнаты, скрестив руки и глядя, как собирается группа. – Исси должна идти, в смысле, но остальные… – Она качает головой.

– А ты пошла бы, не будь ты предводительницей? – спрашивает Лерна. Он спокоен. Он всегда кладет последний свой камень вот так, спокойно и из ниоткуда.

Она зло хмыкает и смотрит на него. Затем бросает на тебя взгляд, опасливый и, возможно, чуть сконфуженный, затем вздыхает и отталкивается от стены. Но ты замечаешь. У тебя снова комок в горле.

– Эй, – говоришь ты прежде, чем она успевает уйти. – Юк.

Она ожигает тебя взглядом.

– Ненавижу это ржавое прозвище.

Ты игнорируешь ее слова.

– Ты некоторое время назад говорила, что у тебя есть запас середиса. Мы хотели его выпить после того, как я разбила армию Реннаниса. Помнишь?

Юкка моргает, затем на ее лице медленно расплывается улыбка.

– Ты была в коме или вроде того. Я сама все уговорила.

Ты сверлишь ее взглядом, удивленная своей искренней досадой. Она смеется тебе в лицо. Вот тебе и сердечное прощание.

Но… ладно. Все равно хорошо.

– Закройте глаза, – говорит Хоа.

– Он не шутит, – предостерегаешь ты. Но сама ты глаз не закрываешь, когда мир становится темным и странным. Ты не ощущаешь страха. Ты не одна.

* * *

Ночь. Нэссун стоит там, где, по ее мнению, находятся городские зеленые зоны Сердечника. Это не так, город был построен задолго до Зим и не нуждался в таком. Это просто какое-то место возле чудовищной дыры в сердце Сердечника. Вокруг дыры находятся странно покосившиеся здания, как пилоны, которые она видела в Сил Анагисте, – но эти громадные, на много этажей выше и на много кварталов шире все вместе. Она узнала, что когда подходит слишком близко к зданиям, у которых нет ни окон, ни дверей, они испускают предостережение из красных слов и символов в несколько футов высотой, которые загораются в воздухе над городом. Но хуже низкий, гулкий вой сирен, эхом катящийся по улицам, – негромкий, но настойчивый, от него дребезжат и зудят зубы.

(Несмотря на все это она заглянула в дыру. Она громадная по сравнению с той, что они видели в подземном городе – во много раз больше в окружности, такая здоровущая, что ей пришлось бы обходить ее несколько часов. Но невзирая на всю свою огромность, она свидетельство достижений джинерии, утраченной человечеством, Нэссун никак не может заставить себя восхищаться ею. Эта дыра никого не накормит, не даст укрытия от пепла или нападения. Она даже не пугает ее – хотя это бессмысленно. После ее путешествия по подземному городу в сердце мира, после потери Шаффы ее больше ничто никогда не испугает.)

Точка, которую нашла Нэссун, – кольцеобразный участок земли сразу за пределами радиуса тревоги дыры. Это странная почва, слегка мягкая на ощупь и пружинистая под ногами, непохожая на все материалы, к которым она прикасалась, – но здесь, в Сердечнике, такие впечатления не редкость. В этом кругу нет настоящей земли, разве что немного ветром нанесло по краям; несколько водорослей укоренились здесь, а еще тут есть иссохший тонкий ствол мертвого деревца, который сделал что мог, пока его не сдуло много лет назад. Это все.

Вокруг кольца собрались несколько камнеедов, замечает она, занимая положение в его центре. Стали не видно, но здесь штук двадцать-тридцать на улицах и углах, сидят на лестницах, привалившись к стенам. Некоторые поворачивают глаза или головы, когда она проходит, но она игнорировала и игнорирует их. Возможно, они пришли стать свидетелями истории. Может, некоторые, как Сталь, надеются на окончание своего ужасного бесконечного существования; может, те, кто помогали ей, делали это как раз ради этого. Может, они просто устали. Не особо вдохновляющий город этот Сердечник.

Сейчас ничто не имеет значения, кроме ночного неба. И в этом небе начинает восходить Луна.

Она стоит низко над горизонтом и кажется больше, чем прошлой ночью, и продолговатой от дисторсии воздуха. Белая, странная, округлая, она едва ли кажется стоящей страданий и борьбы, которые стали символом ее отсутствия для мира. И все же она притягивает в Нэссун все, что в ней есть орогенного. Она притягивает весь мир.

Пора, значит, миру вернуться.

Нэссун закрывает глаза. Сейчас все вокруг Сердечника – резервный ключ, три на три на три, двадцать семь обелисков, к которым она последние несколько недель прикасалась, приручала и уговаривала встать на орбиту поблизости. Она все еще чувствует сапфир, но он далеко и не виден; она не может его использовать, и если бы она его призвала, он прибыл бы лишь через несколько месяцев. Однако эти остальные подойдут. Странно видеть столько других обелисков вместе в небе, когда целую жизнь провела только с одним. Еще более странно ощущать все их связанными с собой, звенящими с чуть разной скоростью, их колодцы силы чуть разные по глубине. Темные глубже. Почему – непонятно, но разница заметна.

Нэссун поднимает руки, растопыривает пальцы, бессознательно подражая матери. Очень тщательно она начинает соединять каждый из двадцати семи обелисков – один к одному, потом два по два, затем остальные. Ею руководят линии зрения, линии силы, странные инстинкты, которые подчинены математическим закономерностям, которых она не понимает. Каждый обелиск поддерживает формирующуюся решетку, а не нарушает или отменяет ее. Это как запрягать лошадей, когда у тебя есть одна с быстрым от природы шагом, а другая тащится так себе. Это как запрягать двадцать семь нервных скаковых лошадей в одну упряжку… но принцип тот же.

И он прекрасен, этот момент, когда все потоки перестают противиться Нэссун и переходят в строгую систему. Она вздыхает, невольно улыбаясь, снова ощущая удовольствие впервые с того момента, как Отец-Земля уничтожил Шаффу. Это должно быть страшно, не так ли? Такое могущество. Но оно не пугает. Она падает вверх сквозь завихрения серого, зеленого, лилового или чисто белого; части ее, которым она не знает названия, движутся и пристраиваются в танце к двадцати семи частям. Как же это прелестно! Если бы Шаффа мог…

Подожди.

Что-то заставляет шевелиться волоски на затылке Нэссун. Сейчас опасно терять концентрацию, потому она заставляет себя методично коснуться каждого обелиска по очереди и успокоить их, введя их в холостой режим. Они по большей части терпят это, хотя опаловый обелиск немного упирается, и ей приходится заставить его успокоиться. Когда все в конце концов стабилизировано, она осторожно открывает глаза и осматривается.

Поначалу черно-белые, залитые лунным светом улицы кажутся прежними: молчаливыми и мертвыми, несмотря на толпу камнеедов, собравшихся посмотреть на ее труды. (В Сердечнике легко ощутить себя одиноким в толпе.) Затем она замечает… движение. Что-то – кто-то – ныряет из тени в тень.

Нэссун испуганно делает шаг к этой движущейся фигуре.

– П… привет?

Фигура, спотыкаясь, бредет к какому-то маленькому столбу, предназначения которого Нэссун так и не поняла, хотя такие торчат чуть не на каждом углу города. Почти падая, он хватается за столб, вздрагивает и поднимает взгляд на звук ее голоса. Льдистые глаза устремляются на Нэссун из тени.

Шаффа.

В сознании. Движется.

Не раздумывая, Нэссун сначала бежит к нему трусцой. Затем сломя голову. Сердце колотится в горле. Она слышала о таком раньше, но считала пустяком – просто поэзией, просто глупостью – но теперь она понимает, что это значит, когда у нее во рту пересыхает так, что она чувствует собственный пульс на языке. В глазах у нее все плывет.

– Шаффа!

Он в тридцати, в сорока футах от нее, возле одного пилона из окружающих дыру Сердечника. Он достаточно близко, чтобы узнать ее – и все же в его взгляде нет ничего, говорящего о том, что он узнал, кто она. Напротив – он моргает, затем улыбается медленно, холодно, и она спотыкается и останавливается в глубоком беспокойстве, от которого мурашки бегут по коже.

– Ш-Шаффа? – снова говорит она. У нее в тишине очень тонкий голосок.

– Привет, маленький враг, – говорит Шаффа, голосом, раскатывающимся по всему Сердечнику, по горе под ним и по океану на тысячу миль вокруг.

Затем он поворачивается к пилону у себя за спиной. При его прикосновении открывается высокая узкая щель, и он почти валится в нее. Она тут же закрывается за ним.

Нэссун кричит и бросается следом.

* * *

Вы находитесь глубоко в нижних слоях мантии, на полпути сквозь мир, когда ты ощущаешь активацию части Врат Обелисков.

Или так поначалу интерпретирует это твой разум, пока ты не справляешься с тревогой и не тянешься вперед, чтобы подтвердить свои ощущения. Это трудно. Здесь, в глубине земли столько магии; пытаясь отделить это от чего бы то ни было, происходящего на поверхности, – все равно что пытаться услышать далекое журчание ручья на фоне грохота водопада. Чем дальше Хоа несет вас, тем хуже, пока, наконец, тебе не приходится «закрыть глаза» и полностью прекратить ощущать магию – поскольку рядом находится нечто огромное, «ослепляющее» тебя своей яркостью. Это словно солнце под землей, серебристо-белое, клубящееся от неимоверно интенсивной концентрации магии… но ты также чувствуешь, как Хоа обходит это солнце по большой дуге, пусть даже это означает, что путешествие займет времени больше, чем необходимо.

Потом спросишь его, зачем.

Ты мало что можешь рассмотреть кроме бурлящей красноты глубин. Как быстро вы движетесь? Без точки отсчета сказать невозможно. Хоа – прерывистая тень в окружающей тебя красноте, мерцает в тех редких случаях, когда ты улавливаешь его образ, – но и ты, наверное, мерцаешь. Он не проталкивается сквозь землю, но становится частью ее и проводит частицы себя вокруг ее частиц, становясь волной, которую ты сэссишь как звук, свет или тепло. Страшновато, если оставить в стороне тот факт, что он проделывает это и с тобой. Ты не чувствуешь ничего подобного, разве что намек на давление его руки и намек на напряжение руки Лерны. Нет никаких иных звуков, кроме вездесущего рокота, ни запаха серы, ничего. Ты не понимаешь, дышишь ли ты, и не ощущаешь нужды в воздухе. Но далекое пробуждение множества обелисков вгоняет тебя в панику, ты чуть ли не пытаешься оторваться от Хоа, чтобы сконцентрироваться, даже если – глупо – это не просто убьет тебя, но уничтожит, превратит в прах, испарит его и выжжет пар.

– Нэссун! – кричишь или пытаешься кричать ты, но слова теряются в низком реве. Некому услышать твой крик.

Нет. Есть.

Что-то смещается вокруг вас – или, запоздало осознаешь ты, это ты смещаешься относительно его. Ты не думаешь об этом, пока это не повторяется и тебе не кажется, что Лерна вздрагивает. Затем до тебя, наконец, доходит, что надо посмотреть на завитки серебра в телах твоих спутников, как минимум на фоне плотного красного вещества земли, окружающего вас.

Вот сияющий человеческий образ, соединенный с твоей рукой, тяжелый, как гора, по ощущению твоего сознания, быстро продвигается вверх: Хоа. Однако он движется странно, порой смещаясь то в одну сторону, то в другую, вот что ты чувствовала раньше. Рядом с Хоа слабое мерцание, мягко очерченное. У одного из образов ощутимое нарушение потока серебра в одной руке – Тонки. Ты не можешь отличить Хьярку от Данель, поскольку не видишь волос или чего-то столь детализированного, как зубы. Ты различаешь их лишь по тому, что знаешь, что ближе всего к тебе Лерна. А за Лерной…

Что-то мелькает мимо, тяжелое как гора и горящее магией, с человеческими очертаниями, но не человек. И не Хоа.

Еще одна вспышка. Что-то мелькает по перпендикулярной траектории, наперерез, Хоа уклоняется, но их все больше. Хоа снова уклоняется, и очередная вспышка промахивается. Но так близко. Лерна вздрагивает рядом с тобой. Тоже видит?

Ты надеешься, что нет, поскольку понимаешь, что происходит. Хоа уклоняется. И ты ничего, ничего не можешь сделать, кроме как довериться Хоа, чтобы он уберег вас от камнеедов, которые пытаются оторвать вас от него. Нет. Трудно сосредоточиться, когда ты настолько испугана – когда ты смешалась с полужидким камнем мантии планеты под чудовищным давлением, и когда все, кого ты любишь, погибнут среди медленного ужаса, если ты провалишь свое задание, и когда ты окружена потоками магии, куда более мощными, чем все, что ты прежде видела, и когда тебя желают убить камнееды. Но. Но ты не просто так провела детство, учась работать под угрозой смерти.

Одних нитей магии недостаточно, чтобы остановить камнеедов. Извилистые реки магии земли – все, что есть у тебя под рукой. Потянуться к одной из них все равно что погрузить свое сознание в лавовую трубку, и на миг тебя отвлекает мысль, как это будет ощущаться, если Хоа выпустит вас – вспышка чудовищного жара и боли, а затем забвение. Ты отмахиваешься от этой мысли. Ты вспоминаешь Миов. Придвинуть клин льда к утесу, отколоть в нужный момент, чтобы разбить корабль, полный Стражей… Ты превращаешь свое сознание в клин и вбиваешь его в ближайший магический поток, трескучий виток серебра. Это срабатывает. Но бьешь ты наугад, магия плещет во все стороны, и Хоа снова приходится уклоняться, на сей раз от твоих усилий. Срань! Ты снова пытаешься, на сей раз сконцентрировавшись, расслабив мысли. Ты уже в земле, горячей и красной, а не темной и теплой, но какая разница? Ты по-прежнему в тигле, буквально, не в символической мозаике. Тебе нужно направить свой клин сюда и нацелить сюда, когда очередная вспышка гуманоидной горы начинает выцеливать вас и бросается, чтобы убить…

…и в этот момент ты направляешь поток ярчайшего серебра прямо ему навстречу. Он не промахивается. Ты по-прежнему хорошо умеешь целиться. Ты видишь, как камнеед замирает, когда магия вспыхивает у него чуть ли не под носом. Здесь, в глубокой красноте, невозможно увидеть выражение лица, но ты представляешь, что эта тварь удивлена, может, даже испугана. Ты надеешься на это.

– В следующий раз по тебе, ублюдок ржавый! – пытаешься крикнуть ты, но ты уже не в чисто физическом пространстве. Звук и воздух излишни. Ты представляешь эти слова и надеешься, что этот ржавень понял намек. Однако ты и не думала, что эти юркие мимолетные вспышки камнеедов прекратятся. Хоа продолжает передвигаться, но нападений больше нет. Хорошо. Приятно принести хоть какую-то пользу.

Теперь, когда ему не мешают, он поднимается быстрее. Твои сэссапины начинают снова осознавать глубину как рациональную, поддающуюся исчислению величину. Темно-красный становится темно-коричневым, затем остывает до черного. И тут…

Воздух. Свет. Прочность. Вы снова становитесь реальными, из плоти и крови, не измененными другой материей, вы на дороге между странными гладкими зданиями под ночным небом, высокими как обелиски. Возвращение ощущения сногсшибательно, глубоко – но это ничто по сравнению с полным шоком, который вы ощущаете, подняв взгляд вверх.

Вы провели последние два года под небом переменного пеплопада и до сих пор понятия не имели о том, что Луна пришла. Это льдистый зрачок на черном фоне, недобрый знак, начертанный широко и ужасно на черном звездном гобелене. Ты видишь, даже без необходимости сэссить, что это огромный округлый камень. Обманчиво маленький на фоне неба; ты думаешь, чтобы полностью сэссить его, тебе понадобятся обелиски, но ты видишь на ее поверхности то, что должно быть кратерами. Ты уже путешествовала сквозь кратеры. Эти кратеры на Луне достаточно большие, чтобы их можно было видеть отсюда, достаточно большие, чтобы пересечь их пешком, потребовались годы, и это говорит тебе, что вся эта штука немыслимо огромна.

– Срань, – ругается Данель, что заставляет тебя оторвать взгляд от неба. Она стоит на четвереньках, словно цепляется за землю, радуясь ее твердости. Может, сейчас она сожалеет о своем выборе или просто раньше не понимала, что быть лористом может быть так же страшно и опасно, как генералом.

– Срань! Срань!

– Вот она, значит. – Это Тонки. Она тоже во все глаза смотрит на Луну.

Ты оборачиваешься, чтобы увидеть реакцию Лерны. Место рядом с тобой, где он держался за тебя, пусто.

– Я не ожидал нападения, – говорит Хоа. Ты не можешь повернуться к нему. Не можешь отвернуться от пустого места, где должен быть Лерна. Хоа говорит привычно-бесстрастным гулким тенором – но потрясен ли он? Ошеломлен? Ты не хочешь этого. Ты хочешь, чтобы он сказал что-то вроде, конечно же я смог спасти вас всех, Лерна где-то здесь, не волнуйся.

Вместо этого он говорит:

– Я должен был догадаться. Та фракция, которая не хочет мира… – Голос его обрывается. Он замолкает как обычный человек, у которого нет слов.

– Лерна. – Тот последний удар. Тот, который ты сочла близким промахом. Этого не должно было случиться. Это ты благородно жертвуешь собой ради будущего мира. Он должен был пережить это.

– Что с ним? – Это Хьярка, которая стоит, но согнувшись, опершись руками о колени, словно ее вот-вот вывернет. Тонки растирает ей крестец, словно это как-то поможет, но Хьярка смотрит на тебя. Она хмурится, и ты видишь, в какой момент она осознает, о чем вы говорите, и на лице ее шок. Ты… отупела. Это не обычное отсутствие чувств из-за того, что ты уже наполовину статуя. Иное. Это…

– Я и не думала, что люблю его, – шепчешь ты.

Хьярка морщится, но это заставляет ее выпрямиться и сделать глубокий вдох.

– Все мы знали, что это может быть дорогой в один конец.

Ты качаешь головой в… растерянности?

– Он… он был… настолько моложе меня. – Ты думала, что он переживет тебя. Так ведь должно быть. Ты должна была умереть, чувствуя вину за то, что оставила его и погубила его нерожденного ребенка. Он должен был…

– Эй, – более резко говорит Хьярка. Ты уже знаешь это выражение ее лица. Это вид Лидера или того, кто напоминает тебе, что здесь лидер – ты. Но ведь это правильно, не так ли? Это ты возглавляешь эту маленькую экспедицию. Это ты не заставила Лерну или кого-либо из них остаться дома. Это тебе не хватило отваги сделать это самой, как, ржавь побери, должна была, если действительно не хотела им зла. Смерть Лерны на твоих руках, не Хоа.

Ты отводишь от них взгляд и невольно трогаешь свою культю. Это иррационально. Ты ждешь боевых шрамов, ожогов, чего-то еще, что напомнит о гибели Лерны. Но ничего такого. Ты в порядке. Ты оглядываешься на остальных – они тоже в порядке, поскольку из битв с камнеедами не выходят всего лишь с ранами тела.

– Это прелюдия войны. – Пока ты стоишь, опустошенная, Тонки наполовину отворачивается от Хьярки, что проблема, поскольку Хьярка опирается на нее. Хьярка ворчит и забрасывает руку на шею Тонки, чтобы удержать ее на месте. Тонки словно не замечает, озираясь по сторонам расширенными глазами.

– Злой, жручий Земля, вы только посмотрите. Совершенно цел! Не скрыт, без защитных сооружений или камуфляжа, совсем нет зеленых зон, чтобы город был самодостаточен… – Она моргает. – Им были нужны регулярные поставки, чтобы выжить. Это место не предназначено для выживания. Значит, оно построено до Врага! – Она моргает. – Здешние жители должны были быть выходцами из Спокойствия. Может, здесь есть какие-то средства передвижения, которых мы еще не видели. – Она погружается в размышления, бормоча себе под нос, садится на корточки и ковыряет пальцем вещество почвы.

Тебе все равно. Но у тебя нет времени оплакивать Лерну или ненавидеть себя, не сейчас. Хьярка права. У тебя есть дело, и его надо сделать.

Ты заметила другие предметы в небе рядом с Луной – несколько десятков обелисков, висящих так близко, так низко, их энергия удерживается, и ни один из них не отвечает на твое прикосновение, когда ты тянешься к ним. Они не твои. Но хотя они заряжены и готовы, сопряжены так, что ты сразу опознаешь это как Дурные Новости, они не делают ничего. Что-то поставило их на паузу.

Фокус. Ты прокашливаешься.

– Хоа, где она?

Когда ты бросаешь на него взгляд, ты видишь, что он принял новую позу: пустое лицо, тело чуть повернуто к югу и востоку. Ты следишь за его взглядом и видишь нечто, что поначалу повергает тебя в священный трепет: ряд зданий в шесть-семь этажей, насколько ты можешь видеть, клинообразных и безликих. Легко видно, что они образуют кольцо, и легко догадаться, что находится в его сердце, хотя ты не можешь этого видеть из-за наклона зданий. Алебастр же говорил тебе, не правда ли? Этот город существует ради дыры в нем.

У тебя перехватывает горло.

– Нет, – говорит Хоа. Ладно. Ты заставляешь себя дышать. – Она не в дыре.

– Тогда где?

Хоа поворачивается к тебе. Медленно. Глаза его распахнуты.

– Иссун… она ушла в Уоррент.

* * *

Как Сердечник вверху, так Уоррент внизу.

Нэссун бежит по вырезанным в обсидиане коридорам, узким и низким, вызывающим клаустрофобию. Здесь, внизу, тепло – не слишком, но тепло близко и вездесуще. Это тепло вулкана, исходящее вверх из древнего камня в его сердце. Она может сэссить эхо того, что было сделано ради создания этого места, поскольку это была орогения, не магия, хотя более точная и мощная орогения, чем все, что она прежде видела. Однако ей все равно. Ей надо найти Шаффу.

Коридоры пусты, освещены сверху странными квадратными светильниками, которые она видела в подземном городе. Больше ничего здесь не напоминает того места. Подземный город ощущался продуманным по дизайну. В том, как была построена его станция, был намек на красоту, казалось, город развивался медленно, участок за участком, со временем на раздумье между фазами строительства. Уоррент темен, утилитарен. Когда Нэссун бежит по наклонным пандусам, мимо конференц-залов, аудиторий, столовых, комнат отдыха, она видит, что все они пусты. Коридоры этого места были пробиты и процарапаны в щитовом вулкане за несколько дней или недель – второпях, хотя непонятно, почему. Нэссун, к своему удивлению, каким-то образом осознает поспешность, связанную с этим местом. Страх въелся в эти стены.

Но все это не имеет значения. Где-то здесь Шаффа. Шаффа, который едва двигался в течение недель, и все же сейчас он каким-то образом бежит, его телом движет нечто иное, чем его разум. Нэссун отслеживает его серебро, изумленная тем, что он сумел забраться так далеко за те моменты, которые понадобились ей, чтобы вновь открыть дверь, а когда она не открылась – использовать серебро, чтобы заставить ее открыться. Но теперь он далеко впереди, и…

…и другие. Она останавливается на миг, задыхаясь, внезапно охваченная беспокойством.

Их много. Десятки… нет. Сотни. И все как Шаффа, их серебро тоньше, страннее и идет откуда-то.

Стражи. Вот, значит, куда они уходят во время Зим… но Шаффа сказал, что они убьют его, потому что он «осквернен».

Нет. Она стискивает кулаки.

(До нее не доходит, что они и ее убьют. Вернее, доходит, но Они не смогут куда сильнее в масштабах ее реальности.)

Когда Нэссун пробегает сквозь дверь наверху короткой лестницы, тесный коридор внезапно выходит в узкую, но очень длинную комнату с высоким потолком. Достаточно высоким, чтобы потеряться в темноте, а ее длина тянется далеко за пределы видимости. И по всем стенам этой комнаты ровными рядами вплоть до потолка тянутся десятки – сотни – странных квадратных дыр. Похоже на осиное гнездо, хотя форма ячеек не та.

И в каждой из них тело.

Шаффа далеко впереди. Он где-то в этой комнате, уже не идет вперед. Нэссун тоже останавливается, дурное предчувствие, наконец, перебарывает ее стремление найти Шаффу. От тишины дрожь идет по спине. Она не может справиться со страхом. Аналогия с осиным гнездом никуда не ушла, и ей страшно заглянуть в ячейки, вдруг оттуда на нее уставится личинка, паразитирующая на трупе какого-нибудь существа (разумного).

Она неизбежно заглядывает в ближайшую ячейку, которая едва шире плеч лежащего в ней мужчины, который словно бы спит. Моложавый седой срединник в винно-красном мундире, о котором Нэссун слышала, но никогда не видела. Он дышит, пусть и медленно. Женщина в соседней ячейке в такой же форме, хотя совершенно отличается от него: это восточная побережница с абсолютно черной кожей, волосами, заплетенными замысловатыми косичками, и винно-красными губами. На губах ее еле заметная улыбка, словно даже во сне она не может отделаться от этой привычки.

Во сне и даже более чем во сне. Нэссун отслеживает серебро людей в ячейках, ощущает их нервы и циркуляцию и понимает, что каждый из них находится в чем-то вроде комы. Однако она думает, что нормальная кома не должна быть такой. Никто из них вроде не ранен и не болен. И в каждом Страже этот осколок, сердечник – здесь они спокойные, не вспыхивают гневно, как в Шаффе. Странно, но эти серебряные нити в каждом Страже тянутся наружу к другим, вокруг них. Сплетаются в сеть. Может, подпитывают друг друга? Заряжают друг друга для какой-то работы, как сеть обелисков? Она не может понять.

(Они не должны были существовать с самого начала.)

Но тут из центра сводчатой комнаты, где-то в сотне футов от себя она слышит резкое механическое жужжание.

Она подпрыгивает и, спотыкаясь, бежит прочь от ячеек, коротко испуганно озираясь, не проснулся ли кто из обитателей ячеек от шума. Они не шевелятся. Она сглатывает и тихонько зовет:

– Шаффа?

Ответом ей служит низкий знакомый стон, прокатившийся по комнате. Нэссун, спотыкаясь, задыхаясь, бежит вперед. Это он. В центре странной комнаты рядами стоят устройства. Каждое состоит из кресла, присоединенного к сложному сооружению из серебряных проводов, закрученных петлями и прямых, – она никогда не видела ничего подобного. (Ты видела.) Каждое устройство достаточно, чтобы вместить одного человека, но все они пустые. И – Нэссун наклоняется поближе, чтобы лучше рассмотреть – каждое примыкает к каменному столбу, который поддерживает отвратительно сложный механизм. Невозможно не заметить тонких скальпелей, похожих на щипцы хрупких приспособлений различной величины и прочих инструментов, явно предназначенных для того, чтобы резать и сверлить…

Где-то поблизости стонет Шаффа. Нэссун выбрасывает из головы все эти режущие штуки и спешит вдоль ряда…

…и останавливается перед единственным занятым проволочным креслом в этой комнате.

Это кресло как-то подогнано. В нем Шаффа, но лицом вниз, его тело поддерживают провода, его стриженые волосы раздвинуты на затылке. Механизм за креслом ожил, протянулся вверх и поверх его тела как хищник – но он уже втягивает когти при ее приближении. Окровавленные инструменты скрываются внутри механизма – она слышит слабое жужжание. Наверное, очистка. Один крохотный, похожий на микропинцет инструмент, однако, остался, держа добычу, которая все еще поблескивает от крови Шаффы. Маленький кусочек металла, неровный и темный.

Привет, маленький враг.

Шаффа не шевелится. Нэссун, дрожа, смотрит на его тело. Она не может переключить свое восприятие на серебряные нити, на магию, чтобы увидеть, жив ли он. Кровавая рана на его затылке аккуратно зашита, прямо поверх старого шрама, который всегда вызывал ее любопытство. Шов все еще кровит, но понятно, что разрез был сделан быстро и почти так же быстро зашит.

Как ребенок, который хочет, чтобы чудовища под кроватью не существовало, Нэссун желает, чтобы спина Шаффы пошевелилась.

Так и выходит, когда он делает вдох.

– Н… Нэссун, – хрипит он.

– Шаффа! Шаффа. – Она бросается на колени и приседает, чтобы посмотреть ему в лицо снизу проволочного сооружения, не обращая внимания на кровь, все еще текущую по его шее и лицу. Его глаза, его прекрасные белые глаза полуоткрыты, и на сей раз это его глаза! Она видит это и ударяется в слезы. – Шаффа? С тобой все в порядке? С тобой правда все в порядке?

Он говорит медленно, нечетко. Нэссун не станет думать, почему.

– Нэссун. Я. – Еще медленнее меняется выражение его лица, моретрясение его лба посылает цунами медленного осознания по всему лицу. Глаза его распахиваются. – Нет. Боли.

Она касается его лица.

– Эта… этой штуки в тебе уже нет, Шаффа. Той металлической штуки.

Он закрывает глаза, и у нее сводит нутро, но затем хмурое выражение исчезает с его лица. Он снова улыбается – и впервые с тех пор, как он повстречался с Нэссун, в его улыбке нет ни натянутости, ни лжи. Он улыбается не для того, чтобы облегчить свою боль или чужой страх. Рот его открывается. Она видит все его зубы, он смеется, пусть и слабо, и плачет от облегчения и радости, и это самое прекрасное, что она видела в жизни. Она обнимает его лицо ладонями, помня о ране на затылке, и прижимается лбом к его лбу, дрожа от его тихого смеха. Она любит его. Просто так сильно любит его. И поскольку она прикасается к нему, поскольку любит его, поскольку она так настроена на его нужды и его боль и на то, чтобы сделать его счастливым, ее восприятие соскальзывает в серебро. Она не хотела этого. Она просто хочет глазами видеть, как он в ответ смотрит на нее, руками касаться его кожи и ушами слышать его голос.

Но она ороген и больше не может отключать сэсуну, как взгляд, или прикосновение, или слух. Вот почему ее улыбка дрожит и радость угасает, поскольку как только она видит, как сеть нитей в нем уже начинает тускнеть, она не может не понять, что он умирает. Это медленный процесс. Он может прожить еще несколько недель или месяцев, возможно, даже год на том, что осталось. Но там, где все живые существа кипят собственным серебром и вырабатывают его почти случайно, где оно течет, и трепещет, и стопорится, пробираясь между клетками, в нем нет ничего, кроме жалкой струйки. Все, что осталось, по большей части течет в нервной системе, и она видит зияющую, зрячую пустоту там, где было сердце его серебряной сети, в его сэссапинах. Без сердечника, как он ее и предупреждал, он проживет недолго.

Глаза Шаффы закрываются. Он спит, измученный, после того, как заставлял свое ослабевшее тело идти по улицам. Но ведь он не единственный, кто это сделал, верно? Нэссун встает на ноги, трясясь, держа руки на плечах Шаффы. Его тяжелая голова упирается ей в грудь. Она с горечью смотрит на маленький осколок металла, сразу понимая, зачем Отец-Земля сделал с ним такое.

Он знает, что она хочет опрокинуть Луну вниз, и это будет катаклизмом намного более чудовищным, чем Разлом. Он хочет жить. Он знает, что Нэссун любит Шаффу и что до сих пор она хотела уничтожить мир, только чтобы дать ему покой. Теперь, однако, он переделал Шаффу, предъявляя его Нэссун как живой ультиматум.

Теперь он свободен, глумится Земля этим безмолвным жестом. Теперь он может иметь покой без смерти. И если ты хочешь, чтобы он жил, маленький враг, есть лишь один путь.

Сталь не говорил, что этого нельзя сделать – только что этого не стоит делать. Возможно, Сталь ошибался. Может быть, камнеедом Шаффа не будет всегда одиноким и печальным. Сталь злой и страшный, потому никто не хочет с ним быть. Но Шаффа хороший и добрый. Он несомненно найдет кого-то еще и полюбит. Особенно если все в мире станут камнеедами.

Человечество, решает она, невеликая плата за будущее Шаффы.

* * *

Хоа говорит, что Нэссун ушла под землю, в Уоррент, где лежат Стражи, и от паники у тебя наполняется горечью рот, и ты трусцой обегаешь дыру, ища пути внутрь. Ты не осмеливаешься просить Хоа просто доставить тебя к ней: союзники Серого Человека теперь рыщут повсюду, и они убьют тебя так же верно, как убили Лерну. Есть и союзники Хоа – у тебя сохранилось смутное воспоминание о том, как две горы врезались друг в друга и одна снесла другую. Но пока не будет закончено это дело с Луной, спускаться в землю слишком опасно. Все камнееды здесь, сэссишь ты: тысяча гуманоидных гор внутри и под Сердечником, некоторые смотрят, как ты бежишь по улицам в поисках дочери. Все их древние распри и личные войны закончатся сегодня ночью, так или иначе.

Хьярка с остальными следовали за тобой, хотя и медленнее – они не ощущают твоей паники. Наконец ты замечаешь один пилон, который был открыт – похоже, взрезан, словно гигантским ножом; три неровных косых надреза, а затем кто-то заставил дверь выпасть наружу. Щель шириной в фут. Но за ней широкий низкий коридор, спускающийся во тьму. Кто-то выбирается из него, когда ты тянешься к двери и замираешь.

– Нэссун! – ахаешь ты, потому что это она.

Девочка в дверном проеме выше на несколько дюймов, чем ты помнишь. Ее волосы сейчас длиннее, заплетены в две косы, заброшенные назад за плечи. Ты едва узнаешь ее. Она резко останавливается, увидев тебя, на лбу ее пролегает маленькая складочка растерянности, и ты понимаешь, что и ей трудно узнать тебя. Затем приходит узнавание, и она смотрит на тебя так, будто ты последнее, что она ожидала увидеть. Потому что так оно и есть.

– Привет, мама, – говорит Нэссун.