МОМЕНТ НАСТОЯЩЕГО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я СНОВА ЗАГОВОРЮ О ПРОШЛОМ. Среди горячих, дымящихся теней и невыносимого давления в месте, которому нет названия, я открываю глаза. Я больше не одинок.

Из камня выходит еще один мой сородич. Ее лицо угловато, холодно, благородно и изящно, каким и следует быть лицу статуи. Она сбросила остальное, но сохранила бледность своего прежнего цвета; я замечаю это наконец, спустя десятки тысяч лет. Все эти воспоминания заставляют меня ностальгировать.

В знак этого я говорю вслух:

– Гэва.

Она еле заметно меняется, настолько, насколько мы можем приблизиться к выражению… узнавания? Удивления? Мы некогда были братьями и сестрами. Друзьями. Потом соперниками, врагами, чужаками, легендами. Под конец – осторожными союзниками. Я осознаю, что размышляю о том, чем мы были, но не обо всем. Все я забыл, как и она.

– Так меня звали? – спрашивает она.

– Почти.

– Хм-м. А тебя…

– Хоува.

– А. Конечно.

– Предпочитаешь Сурьму?

Еще одно еле заметное движение, эквивалент пожатия плечами.

– У меня нет предпочтений.

Как и у меня, думаю я, но это ложь. Я бы никогда не дал тебе моего нового имени, Хоа, если бы не уважение к памяти старого имени. Но я грежу.

– Она настроена на изменения, – говорю я.

Гэва, Сурьма, кем бы и чем бы на сейчас ни была, отвечает:

– Я заметила. – Она замолкает. – Ты сожалеешь о том, что сделал?

Глупый вопрос. Все мы сожалеем о том дне, по-разному и по разным причинам. Но я отвечаю:

– Нет.

Я ожидаю ответа, но полагаю, что на самом деле говорить больше не о чем. Она с тихим шорохом встраивается в камень. Устраивается поуютнее. Она намерена ждать здесь вместе со мной. Я рад. Кое-что лучше встречать не в одиночку.

* * *

Некоторые вещи о себе Алебастр никогда тебе не рассказывал.

Я знаю это потому, что изучал его; в конце концов, он часть тебя. Но не каждому учителю нужен любой протеже, чтобы знать обо всех его запинках на пути к мастерству. Зачем? Никто из нас не пришел к этому внезапно. Есть стадии процесса предательства тебя твоим обществом. Человека ханжески вышвыривают из зоны комфорта, потому что он иной, подвергают необъяснимо или недопустимо дурному обращению. Потом наступает время смятения – отучения от того, что считал истиной. Погружения в новую истину. А затем – время принятия решения.

Некоторые смиряются с судьбой. Проглатывают гордыню, забывают настоящую истину, принимают свою ложную оценку – решают считать себя ничтожеством. В конце концов, если все общество угнетает тебя, значит, ты явно этого заслуживаешь. Даже если и нет, отбиваться слишком болезненно, невозможно. В конце концов, так они получают какой-то мимолетный момент покоя.

Альтернатива – требовать невозможного. Они шепчут, рыдают, кричат: что сделано с ними – неправильно, несправедливо. Они не низшие. Они такого не заслужили. Так что это общество должно измениться. Так тоже можно достичь мира – но не прежде конфликта.

Никто не достигает этого момента без пары фальстартов.

Когда Алебастр был юношей, он любил легко и небрежно. О, он даже тогда был гневлив, конечно же. Даже дети замечают, когда с ними обходятся несправедливо. Однако на время он решил смириться. Он встретил мужчину, ученого, во время миссии, на которую его отправил Эпицентр. Интерес Алебастра был похотлив – этот ученый был довольно красив и с очаровательной робостью отвечал на заигрывания Алебастра. Если бы ученый не был занят раскопками того, что оказалось хранилищем древних знаний, больше было бы не о чем рассказывать. Алебастр любил бы его и бросил бы, возможно, с сожалением, но скорее всего без.

Вместо этого ученый показал Алебастру свои находки. Алебастр рассказывал тебе, что в Предании Камня изначально было больше трех табличек. К тому же нынешняя Третья Табличка была переписана Санзе. Она была действительно написана заново; ее переписывали несколько раз еще до того. Понимаешь ли, в изначальной табличке говорилось о Сил Анагисте и о том, как была потеряна Луна. Это знание по многим причинам вновь и вновь признавали неприемлемым в течение тысячелетий. Никому не хотелось признавать того факта, что мир стал таким, каков он есть, из-за надменного, самовлюбленного народа, пытавшегося взять на поводок эту ржавую планету. И никто не был готов признать, что решением всего этого было просто позволить орогенам спокойно жить и делать то, ради чего они были рождены.

Это знание просто сокрушило Алебастра. Он удрал. Это было слишком для него, знание обо всем том, что случилось прежде. Что он – отпрыск угнетаемого народа; что и его предки в свою очередь были таковыми же; что мир, который он знает, не может функционировать, не угнетая кого-либо. В то время он не видел конца этому кругу, не видел пути, как потребовать от общества невозможного. Потому он сломался и убежал.

Его Страж нашла его, конечно же, в трех квартентах от того места, где он должен был находиться. Он не понимал, куда ему идти. Вместо того чтобы сломать ему руку – с высококолечниками вроде Алебастра у них другая техника, – Страж Лешет повела его в таверну и купила ему выпивки. Он, надравшись, выплакался и признался ей, что больше не может воспринимать мир таким, какой он есть. Он пытался сдаться. Пытался принять ложь, но это было неправильно.

Лешет утешила его и отвезла назад, в Эпицентр, и Алебастру дали год на восстановление. Чтобы снова принять правила и отведенную ему роль. Я уверен, что в тот год он был удовлетворен; в это, во всяком случае, верит Сурьма, а она лучше всех знала его в то время. Он смирился, делал то, чего от него ожидали, зачал троих детей и даже вызвался быть наставником для младших высококолечников. Однако ему не довелось им побывать, поскольку Стражи уже решили, что Алебастр не должен увильнуть от наказания за бегство. Когда он встретил и полюбил десятиколечницу Гессонит… я уже говорил, что для высококолечников у них другие методы.

Я тоже однажды убегал. В каком-то смысле.

* * *

Это следующий день после нашего возвращения с настроечной миссии Келенли, и я иной. Я смотрю сквозь нематодное окно на сад в пурпурном освещении, и он уже не кажется мне красивым. Мерцание белых звездчаток говорит мне, что их сделал какой-то генджинер, встроил их в энергетическую сеть города так, чтобы они подпитывались магией. А как еще заставить их подмигивать? Я вижу изящное плетение лоз на окружающих зданиях и знаю, что где-то какой-то биомагест заносит в таблицу, сколько ламмотиров магии можно собрать с этой красоты. Жизнь в Сил Анагисте священна – священна, рентабельна и полезна.

Я думаю об этом, и настроение у меня премерзкое. Входит одна из младших проводников. Ее зовут проводник Стахнин, и обычно она мне нравится. Она еще молода, чтобы перенять привычки более опытных проводников. Но теперь я смотрю на нее глазами, которые мне открыла Келенли, и замечаю в ней нечто новое. Резкость черт, маленький рот. Да, это не так очевидно, как льдистые глаза проводника Галлата, но передо мной еще один силанагистанец, чьи предки явно не поняли всей цели геноцида.

– Как чувствуешь себя сегодня, Хоува? – спрашивает она, улыбаясь и глядя в свой планшет. – Готов к медицинской проверке?

– Я чувствую себя склонным к прогулке, – говорю я. – Выйдем в сад.

Стахнин замирает и, моргая, смотрит на меня.

– Хоува, ты же знаешь, что это невозможно.

Я заметил, что наша охрана почти не смотрит за нами. Сенсоры мониторят наши жизненные показатели, камеры следят за нашими перемещениями, микрофоны записывают наши звуки. Некоторые сенсоры отслеживают применение нами магии – и ничто из них, ни один не может замерить даже десятой доли того, что мы делаем. Я обиделся бы, если бы мне только что не показали, насколько для них важно то, чтобы мы были низшими. Низших существ ведь не следует мониторить, верно? Создания силанагистанской магестрии никак не могут иметь способностей, превосходящих ее.

Немыслимо! Нелепо! Не глупи.

Отлично, я оскорблен. И больше у меня нет терпения к вежливой снисходительности Стахнин.

Потому я нахожу линии магии, идущие к камерам, и спутываю их с линиями магии, идущими к их собственным инфокристаллам, и увязываю их. Теперь камеры будут показывать только то, что сняли в последние несколько часов, – по большей части это я, сижу у окна и размышляю. Я делаю то же самое с аудиооборудованием, убрав последний разговор между мной и Стахнин. Я делаю все это малейшим усилием воли, поскольку я был создан, чтобы влиять на машины размером с небоскреб, так что камеры – ерунда. Я использую больше магии, чтобы связаться с остальными и рассказать им какую-нибудь шутку.

Остальные, однако, сэссят то, что я делаю. Бинимва ловит мой настрой и тут же предупреждает остальных – поскольку я, как правило, послушный. Я до последнего времени верил в Геоарканию. Возмущается обычно Ремва. Но прямо сейчас Ремва холодно молчит, переваривая то, что мы узнали. Гэва тоже тиха – она в отчаянии, пытается понять, как потребовать невозможного. Душва утешают друг друга, обнимаясь, а Салева слишком много спит. Предупреждение Бинимвы воспринимает усталый, отчаявшийся, поглощенный собой слух, и оно проходит мимо.

Тем временем улыбка Стахнин начинает угасать, поскольку только сейчас она поняла, что я серьезно. Она меняет позу, упирая руки в боки.

– Хоува, это не смешно. Как понимаю, у тебя есть шанс погулять в другой раз…

Я нашел наиболее эффективный способ ее заткнуть.

– Проводник Галлат знает, что ты считаешь его привлекательным?

Стахнин замирает, округлив глаза. У нее карие глаза, но ей нравятся льдистые. Я видел, как она смотрит на Галлата, хотя прежде мне было все равно. Да и сейчас тоже. Но я представляю, что считать ньесса привлекательным – табу в Сил Анагисте, и ни Галлат, ни Стахнин не могут себе позволить быть обвиненными в таком извращении. Галлат вышвырнет Стахнин при первом упоминании – даже моем. Я переключаюсь на нее. Она чуть пятится, хмурясь от моей прямоты. Мы не отстаиваем себя, мы конструкты. Инструменты. Мое поведение аномально настолько, что она должна будет донести, но не это так обеспокоило ее.

– Никто не слышал моих слов, – говорю я очень ласково. – Никто не видел того, что случилось в этой комнате прямо сейчас. Расслабься.

Ее нижняя губа чуть-чуть дрожит прежде, чем она заговаривает. Мне неприятно, совсем чуть-чуть, из-за того, что я ее так расстроил. Она говорит:

– Ты не уйдешь далеко. В-витаминное голодание… ты и остальные были так сделаны. Без особой пищи – которую мы вам готовим – ты умрешь через несколько дней.

Только теперь до меня доходит, что Стахнин думает, будто я намерен сбежать. То, что только что сказала мне эта проводник, – не непреодолимое препятствие. Довольно просто украсть еду и взять с собой, хотя когда она кончится, я умру. Моя жизнь в любом случае будет краткой. Но по-настоящему меня беспокоит то, что идти-то мне некуда. Весь мир – Сил Анагист.

– Сад, – повторяю я наконец. Это будет моим великим приключением. Моим побегом. Я подумываю рассмеяться, но привычка казаться бесстрастным сдерживает меня. Честно говоря, я и не хочу никуда идти. Я просто хочу ощущать себя так, словно имею хоть какой-то контроль над собственной жизнью, пусть на несколько мгновений.

– Я хочу на пять минут выйти в сад. И все.

Стахнин переминается с ноги на ногу, и вид у нее откровенно жалкий.

– Я могу из-за этого потерять мое положение, особенно если увидит кто-то из старших проводников. Меня могут посадить.

– Возможно, у тебя будет миленькое окно с видом на сад, – говорю я. Она морщится.

И затем, поскольку я не оставил ей выбора, она ведет меня из камеры вниз по лестнице и наружу.

С этого ракурса сад пурпурных цветов выглядит странно, нахожу я, и совсем иначе пахнет звездчатка вблизи. Это странный запах – удивительно сладкий, почти сахарный, с привкусом ферментации там, где старые цветы завяли или высохли и скрошились. Стахнин суетится, слишком много осматривается, в то время как я медленно иду, жалея, что не могу обойтись без нее. Но что есть, то есть: я не могу гулять по комплексу в одиночку. Если охрана и другие проводники нас увидят, они решат, что у Стахнин есть официальное поручение, и не спросят меня… если только она успокоится.

Но затем я резко останавливаюсь за танцующим паучьим деревом. Стахнин тоже останавливается, хмурится и откровенно интересуется, что происходит, – и тут она видит то же, что и я, и замирает.

Впереди из комплекса выходит Келенли и останавливается между двумя кудрявыми кустами, под аркой из белых роз. За ней выходит проводник Галлат. Она стоит, скрестив руки на груди. Он кричит ей что-то в спину. Мы не настолько близко, чтобы я мог расслышать его слова, хотя злоба его очевидна. Однако их тела читаются ясно, как слои.

– О нет, – бормочет Стахнин. – Нет, нет, нет. Нам надо…

– Тихо, – шепчу я. Я хочу сказать – утихни, но она так или иначе успокаивается, так что я хотя бы могу их видеть.

И мы стоим и наблюдаем, как ссорятся Галлат и Келенли. Я совсем не слышу его голоса, и мне приходит в голову, что она не может повышать на него голос – это небезопасно. Когда он хватает ее за руку и поворачивает к себе, она автоматически прикрывает рукой живот. Всего лишь на миг. Галлат тут же отпускает ее, похоже, удивленный ее реакцией и собственной яростью, и она мягко убирает руку. Спор возобновляется, и на сей раз Галлат протягивает руки, словно что-то предлагает. В его позе есть мольба, но я замечаю, насколько напряжена его спина. Он просит – но думает, что не должен. Я вижу, что когда это не помогает, он прибегает к другой тактике.

Я закрываю глаза – они заболели, когда я, наконец, понял. Келенли одна из нас во всем, что имеет значение, и всегда была такой.

Она медленно выпрямляется. Наклоняет голову, делая вид неохотной капитуляции, что-то отвечает. Это неправда. По земле проходит эхо ее гнева, страха и нежелания. И все же спина Галлата несколько теряет напряженность. Он улыбается, жестикулирует шире. Снова подходит к ней, берет за руки, нежно говорит с ней. Я изумляюсь тому, как она эффективно погасила его гнев. Он словно и не видит, как она отводит глаза, когда он говорит, или как она не отвечает взаимностью, когда он привлекает ее к себе. Она улыбается в ответ на что-то, но даже с пятидесяти футов я вижу, что это игра. Ведь и он должен видеть? Но я начинаю понимать, что люди верят в то, во что хотят верить, а не в то, что есть на самом деле, что можно увидеть, потрогать и сэссить.

Успокоенный, он поворачивается, чтобы уйти – по счастью, не по той тропинке, на которой затаились мы со Стахнин. Его поведение изменилось полностью – настроение его явно улучшилось. Я ведь должен радоваться, не так ли? Галлат возглавляет проект. Если он счастлив, то и нам безопаснее.

Келенли стоит, глядя ему вслед. Затем она поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Стахнин сдавленно ахает, но она дура. Конечно же, Келенли не донесет. Зачем ей? Она вела свою игру не ради Галлата.

Затем она тоже покидает сад следом за Галлатом.

Это был последний урок. Думаю, тот, что был мне нужнее всего. Я сказал Стахнин отвести меня в мою камеру, и она чуть не стонет от облегчения. Вернувшись и расплетя магию следящего оборудования, я отсылаю Стахнин, ласково напоминая ей не быть глупой, и ложусь на койку, чтобы обдумать новое знание. Оно засело во мне, как уголек, заставляя все вокруг обугливаться и дымиться.

* * *

И тут, через несколько ночей после возвращения с настроечной миссии Келенли, уголек зажигает пламя во всех нас.

Мы впервые после путешествия собираемся вместе. Мы сплетаем наше присутствие в слое холодного угля, что, наверное, хорошо, поскольку Ремва посылает сквозь нас всех шипение, подобное шороху песка в трещинах. Это звучит/дает ощущение/сэсуну сточных линий, терновой рощи. Это также эхо статической пустоты в нашей сети, где некогда были Тетлева – а также Энтива и Арва.

Вот что ждет всех нас, как только мы дадим им Геоарканию, говорит он.

Гэва отвечает: Да.

Он снова шипит. Я никогда не сэссил его таким разгневанным. За дни после нашей прогулки он все больше распалялся гневом. Но ведь и все мы тоже – и теперь пришла пора потребовать невозможного. Мы не должны дать им ничего, заявляет он, и я ощущаю, как его решимость крепнет, становится жестокой.

Нет. Мы должны вернуть им то, что они забрали.

Неестественные третьестепенные обертонные импульсы впечатления и действия идут волной по нашей сети: наконец-то план. Способ создать невозможное, если мы не можем его потребовать. Верный выброс нужной энергии в нужный момент после того, как фрагменты будут запущены, но до того, как Движитель будет исчерпан. Вся запасенная во фрагментах магия – десятилетий, цивилизаций, миллионов жизней – хлынет обратно в систему Сил Анагиста. Сначала она выжжет терновые рощи и их горестный урожай, дав, наконец, мертвым покой. Затем магия пройдет сквозь нас, самые уязвимые компоненты великой машины. Когда это случится, мы умрем, но лучше смерть, чем то, что они нам предназначили, так что мы удовлетворены.

Как только мы погибнем, магия Планетарного Движителя свободно хлынет во все контуры города и выжжет их так, что уже не восстановить. Все узлы Сил Анагиста отключатся – трансмали встанут, если у них нет резервных генераторов, свет погаснет, машинерия остановится, все бесчисленные удобства современной магестрии исчезнут из обстановки, утвари и косметики. Труды поколений ради Геоаркании будут утрачены. Кристаллические фрагменты Движителя станут лишь очень большими камнями, разбитыми, выгоревшими и бесполезными.

Мы не будем жестокими как они. Мы можем запрограммировать фрагменты на падение подальше от наиболее населенных районов. Мы – чудовища, созданные ими, и даже больше чем чудовища, но мы будем такими, какими хотим быть в момент нашей смерти.

Так мы достигли соглашения?

Да. Ремва, в ярости.

Да. Гэва, в печали.

Да. Бинимва, в смирении.

Да. Салева, в праведном гневе.

Да. Душва, устало.

И я, свинцово тяжело, говорю:

Да.

Мы согласились.

И лишь в душе я думаю – нет, видя глазами разума лицо Келенли. Но порой, когда мир жесток, любовь должна быть еще более жестокой.

* * *

День Пуска.

Нам принесли пищу – белок с ломтиком свежего сладкого фрукта и напиток, считающийся популярным деликатесом, как нам сказали: сеф, идущий веселенькими разводами цвета при добавлении туда разных витаминов. Особое питье для особого дня. У него известковый вкус. Он мне не нравится. Настает время ехать в Нулевую Точку.

Здесь вкратце описание работы Планетарного Движителя.

Сначала мы разбудим фрагменты, сидевшие в своих гнездах десятилетиями, прокачивая жизненную энергию через все узлы Сил Анагиста – и запасая часть ее для дальнейшего использования, включая ту, что принудительно подавалась в них из терновых рощ. Сейчас они достигли оптимума по запасу и генерированию, и каждый стал самодостаточным арканным двигателем сам по себе. Теперь, когда мы призовем их, фрагменты выйдут из своих гнезд. Мы объединим их мощь в стабильную сеть и, после отражения ее от рефлектора, который усилит и еще больше сконцентрирует магию, направим ее в оникс. Оникс направит энергию прямо в ядро Земли, вызвав переполнение, которое оникс потом направит в голодные контуры Сил Анагиста. По сути, Земля станет тоже огромным планетарным движителем, генератором, когда ее ядро будет выдавать магии больше, чем в него накачивается. С этого момента система станет самоподдерживающейся.

Сил Анагист вечно будет питаться жизнью самой планеты.

(Невежество – не то слово для всего этого. Верно, никто в те дни не думал о Земле как о живом существе – но мы-то должны были догадаться. Магия – побочный продукт жизни. И раз в Земле есть магия… Мы все должны были догадаться.)

Все, что мы до того делали, было практикой. Мы никогда не смогли бы активировать весь Планетарный Движитель тут, на Земле – слишком много осложнений, включая отклонения углов, скорости распространения и сопротивления, кривизну полушарий. Планеты так неудобно округлы. В конце концов, наша мишень – Земля; линии зрения, линии силы и притяжения. Если мы останемся на планете, все, на что мы сможем реально повлиять, – это Луна. Потому Нулевая Точка никогда не была на Земле.

Итак, в предрассветные часы нас отводят в особый вид трансмаля, несомненно генджинированного из какого-то кузнечика или вроде того. У него алмазные крылья и громадные углепластовые ноги, дымящиеся сжатой запасенной энергией. Когда проводники загоняют нас на борт трансмаля, я вижу другие трансмали наготове. Похоже, с нами летит большая группа, чтобы узреть, наконец, завершение великого проекта. Я сижу там, где мне сказано, все мы пристегнуты, поскольку толчок трансмаля порой может пересиливать геомагестрическую энергию… Хм-м-м. Достаточно сказать, что старт может быть несколько тревожным. Это ничто по сравнению с погружением в живой, бурлящий фрагмент, но я полагаю, что люди считают его большим и диким. Мы все шестеро сидим, спокойные, холодные и целеустремленные, а они болтают вокруг нас, а трансмаль прыжком срывается к Луне.

На Луне находится лунный камень – массивный радужно-белый кабошон, встроенный в тонкую серую почву. Это крупнейший из фрагментов, здоровенный, как целый узел Сил Анагиста, его гнездо – вся Луна. По его краям расположен комплекс зданий, каждое загерметизировано от безвоздушной тьмы, так что не слишком отличается от тех, которые мы только что покинули. Просто они на Луне. Это Нулевая Точка, где будет вершиться история.

Нас заводят внутрь, где постоянный персонал Нулевой Точки выстроился вдоль стен и смотрит на нас с гордым восхищением, как восхищаются точными инструментами. Нас ведут к креслам, которые выглядят точно так же, как те, которые мы ежедневно использовали для практики, – хотя на сей раз нас отводят каждого в отдельную комнату. К каждой комнате примыкает смотровая комната проводника с прозрачным кристаллическим окном. Я привык быть под наблюдением во время работы – но не привык, чтобы меня заводили в саму смотровую комнату, как впервые происходит сегодня.

Там я стою, маленький и просто одетый среди высоких, богато и замысловато одетых людей, и мой дискомфорт просто ощутим. Галлат представляет меня – «Хоува, наш лучший настройщик». Это лишь подтверждает, что либо проводники действительно понятия не имеют, как мы функционируем, либо Галлат нервничает и хочет хоть что-то сказать. Может, и то, и другое. Душва смеются каскадом микротолчков – пласты Луны тонкие, пыльные и мертвые, но не сильно отличаются от Земли – пока я стою и произношу приветствия, чего от меня и ждут. Может, Галлат это имеет в виду – я настройщик, который лучше всего изображает, что ему есть дело до ерунды, которую несет проводник.

Однако, когда представления и бессодержательные разговоры закончены и я сосредотачиваюсь на том, чтобы говорить нужные слова в нужное время, кое-что привлекает мое внимание. Я оборачиваюсь и замечаю колонну стазиса в задней части комнаты. Она тихо гудит и мерцает собственной планетарной энергией, генерируя поле, которое поддерживает стабильность чего-то внутри. И над ее срезанной кристаллической поверхностью парит…

В комнате находится женщина выше всех ростом и одетая изысканнее прочих. Она прослеживает мой взгляд и обращается к Галлату.

– Они знают о тестовом бурении?

Галлат вздрагивает и смотрит на меня, затем на колонну стазиса.

– Нет, – говорит он. Он не называет женщину ни по имени, ни по титулу, но тон его очень почтителен. – Им рассказали только то, что необходимо.

– Мне кажется, контекст необходим даже таким, как вы. – Галлат ощетинивается, поскольку его свалили в одну кучу с нами, но ничего не отвечает. У женщины насмешливо-изумленный вид. Она наклоняется, чтобы наши глаза были на одном уровне, хотя я не настолько ниже ее. – Ты хотел бы узнать, что это за артефакт, настройщик?

Я немедленно наполняюсь ненавистью к ней.

– Да, прошу вас, – говорю я.

Она берет меня за руку прежде, чем Галлат успевает остановить ее. Я не испытываю дискомфорта. У нее сухая кожа. Она подводит меня к колонне стазиса, так что я теперь могу как следует рассмотреть ту штуку, что парит над ней.

Сначала мне кажется, что это всего лишь сферический кусочек железа, висящий в нескольких дюймах над поверхностью колонны стазиса и освещенный ее белым светом. Это и есть всего лишь кусок железа, его поверхность покрыта косыми круговыми линиями. Фрагмент метеора? Нет. Я осознаю, что сфера вращается – медленно. На слегка наклонной оси север-юг. Я смотрю на знаки предостережения вокруг края колонны и вижу маркеры чрезвычайно высокой температуры и давления и предостережения против нарушения поля стазиса. Внутри, как указывают маркеры, воссоздана природная среда объекта. Никто не станет такого делать ради какого-то куска железа. Я смаргиваю, перестраиваю восприятие с сэсунального на магическое и быстро возвращаюсь, когда вспыхивает и проходит сквозь меня обжигающе-белый свет. Эта железная сфера полна магии – концентрированных, трескучих перекрывающихся нитей, некоторые из них протягиваются за пределы сферы наружу и… еще дальше. Я не могу отследить нити, утекающие за пределы комнаты; они уходят за границы моей досягаемости. Я могу видеть, как они тянутся к небу – по какой-то причине. И в пульсации нитей я читаю… я хмурюсь.

– Он в гневе, – говорю я. И он мне знаком. Где я прежде видел магию, подобную этой?

Женщина непонимающе моргает. Галлат стонет про себя.

– Хоува…

– Нет, – говорит женщина, поднимая руку. Она снова сверлит меня взглядом, теперь настойчивым и любопытным. – Что ты сказал, маленький настройщик?

Я поворачиваюсь к ней. Она явно важная персона. Возможно, мне следует бояться, но я не боюсь.

– Эта штука в гневе, – говорю я. – В ярости. Она не хочет быть здесь. Ведь вы ее взяли откуда-то из другого места?

Остальные в комнате заметили наш разговор. Не все они проводники, но все смотрят на женщину и на меня с ощутимым недовольством и смятением. Галлат затаил дыхание.

– Да, – говорит она мне наконец. – Мы совершили тестовое бурение в одном из антарктических узлов. Затем запустили туда зонды, взявшие этот образец из самой глубины ядра. Это образец самого сердца планеты. – Она горделиво улыбается. – Именно богатство магии в ядре обеспечит нам Геоарканию. Именно в результате этого теста мы построили Сердечник, фрагменты и тебя.

Я вновь смотрю на железную сферу и дивлюсь тому, что она стоит так близко к ней. Оно в гневе, снова думаю я, не понимая, почему мне пришли на ум именно эти слова. Оно сделает то, что должно.

Кто? Кто сделает что?

Я мотаю головой, необъяснимо раздраженный, затем поворачиваюсь к Галлату.

– Не пора ли нам начать?

Женщина с удовольствием смеется. Галлат зло смотрит на меня, но чуть расслабляется, когда становится очевидно, что женщина приятно удивлена. И все же он говорит:

– Да, Хоува, думаю, пора. Если ты не против… (Он обращается к женщине по какому-то титулу и имени. Я со временем забуду оба. Через сорок тысяч лет я буду помнить только ее смех и то, что для нее Галлат был таким же, как мы, и как беспечно она стоит возле железной сферы, исходящей чистой злобой – и магией, достаточной для уничтожения всех до единого зданий Нулевой Точки.

И я запомню, как и я тоже отмахнулся от всех предзнаменований грядущего.)

Галлат уводит меня в комнату с проволочным креслом, где мне приказывают в него забраться. Мои конечности пристегнуты, чего я никогда не осознавал, поскольку, когда я был в аметисте, я едва чувствовал свое тело, что уж говорить о том, чтобы шевелиться. Мои губы покалывает от сефа, что означает, что туда добавили стимулятор. Он не был мне нужен.

Я тянусь к другим и обнаруживаю их твердыми как гранит в своей решимости. Да. На смотровой стене передо мной появляются изображения голубой сферы Земли, всех пяти кресел остальных настройщиков и картинка Сердечника с ониксом, висящим наготове над ним. Остальные настройщики смотрят на меня со своих изображений. Подходит Галлат и напоказ проверяет контактные точки проволочного кресла, которые должны посылать данные биомагестрическому отделу.

– Сегодня оникс держишь ты, Хоува.

Я слышу, как еле заметно вздрогнула в другом здании Нулевой Точки Гэва. Мы сегодня настроены друг на друга.

– Оникс держит Келенли, – говорю я.

– Уже нет. – Галлат не поднимает головы, пока говорит, без нужды проверяя мои ремни. И я вспоминаю, как он точно таким же движением привлекал к себе Келенли в саду. А, теперь я понимаю. Все это потому, что он боялся потерять ее… из-за нас. Боялся сделать ее лишь очередным инструментом в глазах начальства. Позволят ли они ему сохранить ее, когда получат Геоарканию? Или он боится, что и ее тоже бросят в терновую рощу? Должен бояться. Зачем же еще так сильно менять конфигурацию в самый важный день истории человечества?

Словно подтверждая мою догадку, он говорит:

– Биомагестрия говорит, что ты сейчас показываешь гораздо большую, чем требуется, совместимость для поддержания связи в течение нужного времени.

Он смотрит на меня, надеясь, что я не буду протестовать. Внезапно я осознаю, что могу это сделать. При таком внимании к каждому решению Галлата сегодня важные люди заметят, если я буду настаивать на том, что новая конфигурация – плохая идея. Всего лишь повысив голос, я могу отнять Келенли у Галлата. Я могу уничтожить его, как он уничтожил Тетлеву.

Но это глупая, бесполезная мысль, потому что как я могу испытать свою силу на нем, не сделав больно ей? Я и так причиню ей достаточно страданий, когда мы обратим мощность Планетарного Движителя на него самого. Она должна пережить начальный спазм магии; даже если она в контакте с любым устройством потока, у нее хватит мастерства, чтобы отвести обратное воздействие. Потом она станет просто еще одной выжившей, равной с остальными в страданиях. Никто не будет знать, что она такое на самом деле – она или ее ребенок, если он станет как она. Как мы. Мы освободим ее… чтобы она боролась за существование вместе с остальными. Но ведь это лучше, чем иллюзия безопасности в золотой клетке, не так ли?

Лучше, чем все, что ты дал бы ей, думаю я о Галлате.

– Хорошо, – говорю я. Он чуть расслабляется.

Галлат покидает мою комнату и возвращается в смотровую вместе с прочими проводниками. Я один. Я никогда не одинок, остальные со мной. Поступает сигнал начинать, когда само мгновение словно затаило дыхание. Мы готовы.

Сначала сеть.

Поскольку мы настроены друг на друга, модулировать серебряные потоки и снимать сопротивление легко и приятно. Ремва работает регулятором, но едва ли нужно обуздывать кого-то из нас, чтобы мы резонировали выше или ниже или тянули с одинаковой скоростью – мы настроены друг на друга. Мы все этого хотим.

Над нами, но в пределах нашей достижимости Земля тоже, кажется, гудит. Почти как нечто живое. Мы путешествовали в Сердечник и обратно в начале нашего обучения; мы путешествовали сквозь мантию и видели массивные потоки магии, которая по природе пенится и поднимается вверх из железно-никелевого сердца планеты. Отрегулировать краном эту бездонную купель будет величайшим достижением человечества. Однажды эта мысль будила во мне гордость. Теперь я делюсь этим со всеми остальными, и камнетрепетное слюдянистое мерцание горестного смешка проходит волнами сквозь всех нас. Они никогда не считали нас людьми, но сегодня мы докажем, что мы больше, чем инструмент. Даже если мы не относимся к человеческому виду, мы люди. Они больше никогда не смогут этого отрицать.

Хватит глупостей.

Сначала сеть, затем надо собрать фрагменты Движителя. Мы тянемся к аметисту, поскольку он ближе всего на земном шаре. Хотя мы за целый мир от него, мы знаем, что он тянет низкую ровную ноту, его накопитель пылает, переполненный энергией, пока мы погружаемся вверх в его бурное течение. Он уже закончил выкачивать остатки из терновой рощи у его корней, становясь замкнутой системой; теперь он ощущается почти живым. Когда мы уговариваем его перейти из покоя в звучную активность, он начинает пульсировать, а затем, в конце концов, мерцать по схеме, имитирующей жизнь, как включение нейромедиаторов или сокращение кишечника. Он живой? Я впервые задаюсь этим вопросом, вызванным уроками Келенли. Это вопрос состояния высокого уровня энергий, но он неразрывно связан с вопросом подобного состояния высокого уровня магии, взятой из тел людей, которые некогда смеялись, гневались, пели… Осталось ли в аметисте что-нибудь от их личностей?

Если так… одобрили бы ньессы то, что мы, их карикатурные дети, намереваемся сделать?

Я больше не могу тратить времени на такие мысли. Решение принято.

Мы распространяем этот цикл запуска на макроуровне на всю сеть. Мы сэссим без сэссапин. Мы ощущаем изменение. Мы чувствуем его костями – поскольку мы часть этого двигателя, компоненты величайшего чуда человечества. На Земле, в сердце каждого узла Сил Анагиста по городу эхом катится звук сирен, и на сигнальных пилонах красным горит предостережение, видное издалека, пока фрагменты один за другим начинают монотонно петь, и мерцать, и выходить из гнезд. Мое дыхание учащается, когда я, в резонансе с остальными, чувствую поначалу отделение кристалла от более грубого камня, тягу, когда мы вспыхиваем и начинаем пульсировать вместе с изменением состояний магии и начинаем подниматься…

(Здесь возникает заминка, короткая и едва заметная в этот опьяняющий момент, хотя и пылающая в линзах памяти. Некоторые фрагменты причиняют нам боль, небольшую, выходя из гнезд. Мы ощущаем царапанье металла, которого быть не должно, скрежет игл по нашей кристаллической коже. Мы ощущаем дуновение ржавчины. Это краткая боль и забывается быстро, как и любой укол иглы. Только потом мы это вспомним и будем скорбеть.)

…подниматься, и гудеть, и вращаться. Я делаю глубокий вдох, когда гнезда и городские пейзажи вокруг них уходят вниз. Сил Анагист переключается на резервные энергетические системы; их должно хватить до момента включения Геоаркании. Но эти мирские вопросы сейчас не важны. Я теку, лечу, падаю вверх в стремительный свет – пурпурный, индиговый, лиловый или золотой – шпинель, топаз, гранат и сапфир – сколько их, такие яркие! Такие живые от нарастающей мощности. (Такие живые, снова думаю я, и от этой мысли по сети проходит дрожь, поскольку об этом подумали и Гэва, и Душва, и Ремва, который направляет нас к цели треском, подобным разлому: Идиоты, мы погибнем, если вы не сфокусируетесь! Потому я отпускаю эту мысль.)

И – ах, да, в центре экрана, в центре нашего сознания, как пылающее око, взирающее на добычу, – оникс. Расположенный так, как в последний раз попросила его Келенли, над Сердечником.

Я не нервничаю, говорю себе я, устремляясь к нему.

Оникс не похож на остальные фрагменты. Даже лунный камень по сравнению с ним спокоен – в конце концов, он всего лишь зеркало. Но оникс могуч, пугающ, темнее темного, непостижим. Если остальные фрагменты надо найти и активно привлечь, этот вцепляется в мое сознание, как только я приближаюсь, пытаясь втянуть меня глубже в свои грозные конвекционные потоки серебра. Когда я прежде связывался с ним, оникс отверг меня, как и всех остальных по очереди. Лучшие магесты Сил Анагиста не могли понять, почему – но теперь, когда я предлагаю себя, и оникс выбирает меня, я внезапно осознаю, почему так. Оникс живой. То, что при контакте с другими фрагментами было всего лишь вопросом, здесь становится ответом: он сэссит меня. Он изучает меня, касается меня своим присутствием, которое внезапно оказывается неоспоримым.

И в тот самый момент, когда я понимаю это, и у меня есть достаточно времени, чтобы со страхом подумать – что все эти личности думают обо мне, своем жалком потомке, сделанном из сплава их генов с ненавистью их губителей…

…я постигаю, наконец, тайну магестрии, которую даже ньессы скорее просто принимали, чем понимали. В конце концов, это магия, не наука. В ней всегда будут моменты, которых никто не поймет. Но теперь я знаю: вложи достаточно магии в нечто неживое, и оно станет живым. Вложи достаточно жизней в матрицу памяти, и она сохранит нечто вроде коллективного разума. Они помнят ужас и зверства всем, что осталось от них – своими душами, если хочешь.

И оникс поддается мне сейчас, поскольку в конце концов понимает, что я тоже знал боль. Мои глаза открылись, и я увидел собственные эксплуатацию и унижение. Конечно, я испуган и зол, и уязвлен, но оникс не презирает меня за эти чувства. Однако он ищет чего-то еще, чего-то большего и, наконец, находит это в маленьком горящем узле в моем сердце – решимость. Я посвятил себя созданию из всех этих неправильностей чего-то правильного.

Это то, чего желает оникс. Справедливости. И поскольку я хочу того же – я открываю свои плотские глаза.

– Я связался с контрольным кабошоном, – отчитываюсь я проводникам.

– Подтверждаю, – говорит Галлат, глядя на экран, где отдел биомагестрии мониторит наши нейроарканные связи. Наблюдатели начинают аплодировать, и внезапно я ощущаю презрение к ним. Их неуклюжие инструменты и их слабые, примитивные сэссапины, наконец, сказали им то, что для нас очевидно, как дыхание. Планетарный Движитель успешно запущен. Теперь, когда запущены все фрагменты, каждый поднимается, гудит и мерцает над всеми двумястами пятьюдесятью шестью городами-узлами и сейсмическими энергетическими точками, мы начинаем цикл ускорения. Между фрагментами сначала загораются бледные поточные буферы, затем мы повторно запускаем цикл более глубоких драгоценнокаменных тонов генераторов. Оникс отмечает начало цикла одиночным, тяжелым звуковым ударом, от которого рябью идет Полушарный океан.

Кожа моя натянута, сердце колотится. Где-то в ином пространстве я стискиваю кулаки. Мы сделали это, наперекор ничтожному разделению шести тел и двухсот пятидесяти шести рук и ног и одного огромного черного пульсирующего сердца. Мой рот открывается (наши рты открываются), когда оникс настраивается совершенным образом для направления бесконечно кипящей земной магии туда, где глубоко-глубоко внизу лежит ее обнаженное сердце. Ради этого момента мы были созданы.

Теперь, должны мы сказать. Здесь и сейчас, осуществить связь, и мы замкнем потоки сырой магии планеты в бесконечный цикл служения человечеству. Поскольку вот для чего на самом деле создали нас силанагистанцы: для подтверждения своей философии. Жизнь священна в Сил Анагисте – как и должно быть, ибо город сжигает жизнь как топливо ради своей славы. Ньессы были не первым народом, которые он перемолол своей пастью, просто это пример последнего и наиболее жестокого истребления множества жизней.

Но для общества, построенного на угнетении, нет большей угрозы, чем если не останется ни единого угнетаемого. И теперь, если ничего не сделать, Сил Анагисту придется вновь найти способ разделить свой народ на подгруппы и измыслить причину для конфликтов между ними. Магии, получаемой из растений и генджинированной фауны, недостаточно; кто-то обязан страдать, если остальные упиваются роскошью.

Лучше пусть страдает Земля, считает Сил Анагист. Лучше поработить огромный неодушевленный объект, который не чувствует боли и не будет сопротивляться. Лучше Геоаркания. Но это обоснование все равно порочно, поскольку Сил Анагист сам по себе нежизнеспособен. Он паразит – его жажда магии растет с каждой каплей, которую он глотает. Сердце Земли не бесконечно. В конце концов, через пятьдесят тысяч лет оно тоже иссякнет. И все погибнет.

Все, что мы делаем, бесполезно, и Геоаркания – ложь. И если мы поможем Сил Анагисту и дальше идти по этому пути, нам придется сказать – То, что сделали с нами, справедливо и неизбежно.

Нет.

Что же, вместо этого мы сказали – Сейчас. Здесь, сейчас, соединение: бледные фрагменты с темными, все фрагменты с ониксом, а оникс… опять с Сил Анагистом. Мы полностью отделяем лунный камень от контура. Теперь вся мощность, запасенная во фрагментах, хлынет в город, и когда Планетарный Движитель умрет, умрет и Сил Анагист.

Все начинается и заканчивается задолго до того, как инструменты проводников успевают хотя бы зарегистрировать проблему. Поскольку остальные соединены со мной, наша нота замолкает, когда мы затихаем и ждем, когда нас захлестнет обратная петля отдачи. Я чувствую себя удовлетворенным. Хорошо будет умереть не в одиночку.

* * *

Но. Но.

Вспомни – не мы одни решили сражаться в этот день. Это я пойму лишь позже, когда посещу руины Сил Анагиста и загляну в пустые гнезда и увижу железные иглы, торчащие из их стен. Что это враг, я пойму лишь после того, как буду унижен и переделан у его ног… но объясню я сейчас, чтобы ты могла научиться на моих страданиях.

Не так давно я рассказывал тебе о войне между Землей и жизнью на его поверхности. Вот тебе часть вражеской психологии: Земля не видит разницы между нами. Ороген, глухач, силанагистанец, ньесс, будущее, прошлое – для него человечество есть человечество. И даже если другие руководили моим рождением и развитием, даже если Геоаркания была мечтой Сил Анагиста задолго до того, как мои проводники родились на свет, даже если я всего лишь исполнял приказы, даже если мы шестеро решили нанести ответный удар… Земле плевать. Мы все виновны. Все соучастники преступления – попытки поработить сам мир.

Теперь, признав нас всех виновными, Земля подписал приговор. Здесь, по крайней мере, он хоть отчасти учел намерения и хорошее поведение.

Вот что я помню, что сложил по кусочкам позже и во что я верю. Но помни – никогда не забывай – что это было лишь началом войны.

* * *

Мы ощущаем это нарушение поначалу как какой-то призрак в машине.

Присутствие рядом, внутри нас, настойчивое, неотступное и чудовищное. Он выбивает оникс из моей хватки прежде, чем я понимаю, что творится, и затыкает наши испуганные сигналы Что? и Что-то не так и Как это случилось? ударной волной земноречи, столь же ошеломляющей для нас, как однажды станет для тебя Разлом.

Привет, маленькие враги.

В смотровой камере проводников наконец-то взвывают сирены. Мы замерли в своих проволочных креслах, беззвучно крича и получая ответ чего-то вне нашего понимания, так что биомагестры замечают проблему лишь тогда, когда девять процентов Планетарного Движителя – двадцать семь фрагментов – уходят из сети. Я не вижу, как ахает и обменивается смертельно испуганным взглядом с остальными проводниками и их уважаемыми гостями проводник Галлат; это предположение, я ничего о нем не знаю. Я представляю, что в какой-то момент он поворачивается к консоли и блюет своим ланчем. Я также не вижу, как у него за спиной железная сфера пульсирует, разбухает и раскалывается, разрушая поле стазиса и осыпая всю комнату горячими, острыми как иглы железными осколками. Я слышу крики, когда железные осколки прожигают себе путь по венам и артериям, и зловещую тишину потом, но в тот момент у меня свои проблемы.

Ремва, самый сообразительный, выводит нас из шока, осознавая, что кто-то еще контролирует Движитель. Нет времени гадать, кто и почему. Гэва понимает, как, и бешено сигнализирует: двадцать семь «оффлайн» фрагментов все еще активны. На самом деле они образовали что-то вроде подсети – дополнительный ключ. Именно так это иное присутствие сумело сбить контроль оникса. Теперь все фрагменты, которые генерируют и удерживают объем мощности Планетарного Движителя, – под чужим враждебным контролем.

В сердце я гордое существо – это непереносимо. Оникс был отдан мне – и потому я снова перехватываю его и восстанавливаю связи, составляющие Движитель, немедленно устраняя чужой контроль. Салева гасит ударные волны магии, вызванные этим грубым нарушением, чтобы они не отрикошетили в Движитель и не запустили резонанс, который – ну, мы на самом деле не знаем, что сделает этот резонанс, но это будет плохо. Я держусь, несмотря на реверберации, в реальном мире я оскалил зубы, слушая, как мои братья и сестры кричат, рычат вместе со мной или ахают среди афтершоков этой первой волны.

Все в смятении. Во владениях плоти и крови свет в наших камерах погас, по краям комнаты горят лишь аварийные щиты. Постоянно воют сирены, и повсюду в Нулевой Точке я слышу, как трещит и щелкает оборудование от запущенной нами в систему перегрузки. Вопящие в смотровой камере проводники не могут нам помочь – да и могли бы, не помогли бы. Я на самом деле не понимаю, что творится. Я знаю только, что это битва, полная ежеминутного хаоса, как всегда в бою, и с того момента я ничего четко не помню…

Это странное нечто, напавшее на нас, сильно тянет Планетарный Движитель, снова пытаясь вырвать его из-под нашего контроля. Я кричу в бессловесной гейзерокипящей магмагремящей ярости. Уходи! Я в бешенстве. Отстань от нас!

Вы это начали, шипит оно в пласте, снова делая попытку. Однако, когда попытка проваливается, оно рычит в досаде – и затем вместо этого запирается внутри этих двадцати семи фрагментов, которые таинственным образом вышли из сети. Душва ощущают намерение этой враждебной сущности и пытаются выхватить один из двадцати семи, но фрагменты выскальзывают из их хватки, словно смазанные маслом. Фигурально выражаясь, это довольно верно – что-то загрязнило эти фрагменты, запятнав их так, что их практически невозможно схватить. Мы могли бы сделать это общими усилиями, поймав каждого по очереди, – но времени нет. И до тех пор враг держит двадцать семь.

Тупик. Мы по-прежнему держим оникс. Мы держим оставшиеся двести двадцать девять фрагментов, готовые послать обратный импульс, который уничтожит Сил Анагист – и нас. Но мы отложили этот момент, поскольку не можем оставить ситуацию как есть. Откуда взялась эта сущность, столь злобная и феноменально могучая? Что она сделает с обелисками, которыми завладела? Несколько долгих мгновений висит молчание. Я не могу говорить за остальных, но я, по крайней мере, начал было думать, что атак больше не будет. Я всегда был таким дурнем…

Из тишины приходит насмешливо-изумленный, злобный вызов нашего врага, скрежещущий магией, железом и камнем.

Жгите ради меня, говорит Отец-Земля.

* * *

То, что было потом, мне приходится домысливать даже после всех этих веков поиска ответов.

Я не могу рассказать больше ничего, поскольку в какие-то мгновения все почти одномоментно, ошеломляюще и опустошительно. Земля меняется лишь постепенно, до тех пор, пока не перестает. И когда он наносит ответный удар, бьет он решительно. Вот подоплека. Это первое пробное бурение, инициировавшее проект Геоаркании, также привлекло внимание Земли к попыткам человечества взять его под контроль.

Последующие десятилетия он изучал врага и начал понимать, что хочет сделать. Металл был его инструментом и союзником – потому никогда не доверяй металлу. Он послал свои осколки на поверхность, чтобы исследовать фрагменты в гнездах – здесь жизнь была по крайней мере запасена в кристаллах, понятных неорганической сущности так, как не была понятна плоть. Лишь постепенно он научился брать под контроль отдельные человеческие жизни, хотя ради этого требовалось посредничество сердечника. Иначе мы такие маленькие твари, которых трудно отловить. Жалкие паразиты, если не считать нашей опасной тенденции иногда становиться опасно значительными. Обелиски, однако, были более полезными инструментами. Их легко обратить против нас, как любое оружие, которое держат небрежно.

Выжигание.

Помнишь Аллию? Умножь все это на двести пятьдесят шесть. Представь Спокойствие, продырявленное во всех узлах и сейсмически активных точках, и океан тоже – прорыв сотни горячих точек и газовых мешков, и нефтяных пластов, и дестабилизацию всей системы тектонических плит. Для такой катастрофы нет слова. Вся поверхность планеты превратилась бы в жидкость, океаны выкипели бы, и все от мантии и выше стало бы стерильным. Миру, нам и всем существам, которые могли бы развиться в будущем, чтобы причинить боль Земле, пришел бы конец. Но сам Земля был бы в порядке.

Мы могли бы это остановить. Если бы захотели.

Не скажу, что у нас не возникло соблазна, когда перед нами встал выбор между разрушением цивилизации или всей жизни на планете. Участь Сил Анагиста была предрешена. Нельзя ошибиться – мы были намерены исполнить его приговор. Различие между тем, что намеревался сделать Земля и мы – лишь в масштабе. Но по чьему сценарию погибнет мир? Мы, настройщики, будем мертвы, так что это мало меня волновало в тот момент. Нет смысла задавать такой вопрос тем, кому нечего терять.

Только мне было что терять. В эти мгновения вечности я подумал о Келенли и ее ребенке.

Потому так и вышло, что моя воля получила приоритет в сети. Если у тебя есть сомнения, то сейчас я скажу откровенно: это я решил, как кончится мир.

Это я взял контроль над Планетарным Движителем. Мы не могли остановить Выжигания, но мы могли ввести задержку в последовательность и направить в другую сторону самый мощный выброс энергии. После вмешательства Земли мощность стала слишком нестабильна, чтобы просто хлынуть назад в Сил Анагист, как мы изначально планировали; это за нас сделал Земля. Но такую кинетическую силу надо куда-то истратить. Не на планете, если я намеревался дать человечеству шанс выжить, – но здесь, где ждали наготове Луна и лунный камень.

Я торопился. Не было времени передумывать. Силе нельзя было отразиться от лунного камня, как предполагалось; это лишь усилило бы мощность Выжигания. Вместо этого я, рыча, сгреб остальных и заставил их помочь мне – они и не отказывались, просто действовали медленно – и мы разбили лунный кабошон.

В следующее мгновение мощь ударила по расколотому камню, не смогла отразиться и начала прогрызать себе путь сквозь Луну. Даже при таком смягчении удара сила его была сама по себе опустошительной. Более чем достаточной, чтобы вышвырнуть Луну с орбиты.

Отдача от такого злоупотребления Движителем должна была бы просто убить нас, но Земля все еще был здесь, призраком в машине. Пока мы извивались в предсмертных конвульсиях, а Нулевая Точка рассыпалась вокруг нас, он снова перехватил контроль.

Я сказал уже, что он считал нас виновными в попытке покушения на него – но каким-то образом, возможно, после долгих лет изучения, он понял, что мы – орудие в руках других, а не вершители собственных желаний. Не забывай и о том, что Земля не до конца понимает нас. Он считает человечество краткоживущими слабыми тварями, загадочно отдельными от вещества и сознания планеты, от которой зависит их жизнь, которые не понимают, какую пытаются причинить боль, – вероятно, потому, что они так кратки, хрупки и отстранены. И потому он избрал для нас то, что казалось ему наказанием со смыслом: он сделал нас частью себя. Я вопил в моем проволочном кресле, когда на меня волна за волной накатывала алхимия, превращая мою плоть в сырую, живую, затвердевшую магию, выглядевшую как камень.

Нам досталось не самое худшее – это Земля приберег для тех, кто обидел его сильнее всего. Он использовал фрагменты-сердечники для прямого контроля над самыми опасными паразитами – но это сработало не так, как он задумывал. Человеческую волю труднее понять, чем человеческую плоть. Они не должны были продолжать существовать.

Я не буду описывать шок и смятение, охватившие меня в эти первые часы после моего изменения. Я никогда не смогу ответить на вопрос, как я вернулся с Луны на Землю; помню лишь кошмар бесконечного падения и горения, возможно, это был бред. Я не буду просить тебя представить, каково это вдруг оказаться в одиночестве, без голоса, после того, как целую жизнь пел для других таких как я. Таково было правосудие. Я принимаю его; я признаю свои преступления. Я искал искупления за них. Но…

Ладно. Что сделано, то сделано.

В эти последние моменты перед трансформацией мы успели отменить приказ о Выжигании двумстам и двадцати девяти фрагментам. Некоторые раскололись от напряжения. Остальные погибнут за последующие тысячелетия, их матрица была разрушена непостижимыми магическими силами. Большинство перешли в режим сна, продолжая тысячелетиями парить над миром, которому больше не нужна их сила, – пока, по воле случая, одна из хрупких тварей внизу не пошлет смутного, нецеленаправленного запроса о допуске.

Мы не могли остановить двадцать семь, захваченных Землей. Но нам, однако, удалось ввести задержку в их командную структуру: сто лет. Сказки ошибаются лишь в одном – в периодизации, понимаешь ли. Через сто лет после того, как дитя Отца-Земли было отнято у него, двадцать семь обелисков прожгли путь к сердцу земли, оставив огненные раны по всей коре планеты. Это не было тем очищением, которое задумал Земля, но все же это стало первым и самым страшным Пятым временем года – вы называете его Расколом. Человечество выжило потому, что для Зимы сотня лет – ничто, и ничто даже для человеческой истории, но для переживших падение Сил Анагиста это было достаточным сроком для подготовки.

Луна, роняя кровь обломков из раны в сердце, исчезла через несколько дней.

И…

Я никогда больше не увидел ни Келенли, ни ее ребенка. Я никогда не искал их, стыдясь себя, того чудовища, которым я стал. Но она выжила. То и дело я слышал скрежет и рокот ее каменного голоса и нескольких рожденных ею детей. Они не были совсем одиноки – при помощи остатков своей магестрической технологии уцелевшие силанагистанцы вывели еще несколько настройщиков и использовали их для строительства убежищ на случай чрезвычайной ситуации, систем предупреждения и защиты. Однако эти настройщики со временем умирали, когда кончалась их полезность или когда остальные обвиняли их в гневе Земли. Только дети Келенли, которые не показывали себя, чья сила не была видна простым взглядом, продолжали существовать. От ньессов остались только потомки Келенли – лористы, бродящие от поселения к поселению, предупреждающие о грядущей катастрофе и учащие остальных сотрудничать, приспосабливаться и помнить.

Но, однако, все получилось. Ты жива. Это ведь тоже моих рук дело, не так ли? Я делал лучшее, что мог. Помогал чем и когда мог. И теперь, любовь моя, у нас есть второй шанс.

Пришла тебе пора снова покончить с миром.

* * *

2501: Тектонический сдвиг в направлении Минималь-Максималь: массивный.

Ударная волна прошла по половине Северного Срединья и Арктике, но остановилась на внешнем рубеже экваториальной узловой системы. На другой год цены на продовольствие резко возросли, но голод предотвращен.