СЕРДЕЧНИК МОЛЧИТ.
Нэссун замечает это, когда трансмаль, в котором они пронзили планету, выныривает на соответствующей станции на другой стороне света. Она расположена в одном из странных наклонных зданий, окружающих массивную дыру в центре Сердечника. Она зовет на помощь, зовет хоть кого-нибудь, плачет, когда дверь трансмаля открывается и она тащит обмякшее, не реагирующее тело Шаффы по молчаливым коридорам и затем по молчаливым улицам.
Он большой и тяжелый, так что хотя она так и эдак пытается применить магию, чтобы тащить его, ничего не выходит – магия не предназначена для чего-то такого грубого и локализованного, да и концентрация в этот момент у нее плохая. Она отволакивает его всего на квартал или около того, прежде чем тоже падает от измождения.
Какой-то ржавый день какого-то ржавого года.
Нашел эти книги, пустые. Материал, из которого они сделаны, – не бумага. Толще. Согнуть нелегко. Наверное, хорошая вещь, иначе уже стала бы пылью. Сохранить мои слова для вечности! Ха! Это дольше, чем продержится мой ржавый разум.
Не знаю, что написать. Иннон рассмеялся бы и сказал – пиши о сексе. Ладно, итак: я сегодня онанировал впервые с того момента, как С утянула меня сюда. Подумал о нем в процессе и не смог закончить. Может, я слишком стар? Так сказала бы Сиен. Она была бы в бешенстве, что я все еще могу ее обрюхатить.
Забыть, как пахло от Иннона. Здесь все пахнет морем, но не так, как море возле Миова. Другая вода? Иннон пах как здешняя вода. Каждый раз, как дует ветер, я теряю частичку его. Сердечник. Как же я ненавижу это место.
Сердечник не совсем чтобы руины. Он не разрушен и не безлюден.
Этот город на поверхности открытого, бесконечного океана представляется какой-то аномалией из зданий – не слишком высоких как по сравнению с погибшим Юменесом, так и еще раньше погибшим Сил Анагистом. Сердечник, однако, уникален как для бывшей, так и для нынешней культур. Здания Сердечника построены прочно, из нержавеющего металла, странных полимеров и прочих материалов, способных противостоять частым ураганным соленым ветрам, преобладающим в этой части мира. Те немногие растения, что растут здесь в парках, созданных давным-давно, – уже давно не милые декоративные тепличные создания, любимые строителями Сердечника. Деревья Сердечника – гибридизированные одичавшие потомки первоначального ландшафтного дизайна – огромные, древовидные, скрученные ветром. Они давно вырвались из прежних ухоженных клумб и резервуаров и теперь расползлись по тротуарам из прессованного волокна. В отличие от архитектуры Сил Анагиста, здесь много более острых углов, чтобы минимизировать сопротивление зданий ветру.
Но в этом городе есть большее, чем можно увидеть глазами.
Сердечник стоит на вершине огромного подводного щитового вулкана, и первые несколько миль дыры, просверленной в его центре, действительно окружены вырезанным в его массиве комплексом с жилыми помещениями, лабораториями и фабриками. Эти подземные строения, первоначально предназначенные для геомагестов и генджинеров Сердечника, давно уже переоборудованы для совершенно другой цели – поскольку эта изнанка Сердечника – Уоррент, где между Зимами живут Стражи и создают новых.
Мы поговорим об этом позже.
Наверху в Сердечнике день клонится к вечеру, над городом небо с редкими облаками в ошеломляюще-яркой синеве. (Зимы, начинающиеся в Спокойствии, редко сильно влияют на погоду в этом полушарии, или если и влияют, то спустя несколько месяцев или лет.) Как и должно быть в яркий день, на улицах вокруг Нэссун много народу. Она плачет и с трудом тащит Шаффу, но они не пытаются ей помочь. Они по большей части вообще не двигаются, поскольку это камнееды с розовыми мраморными губами, сияющими слюдяными глазами и косами из золотистого пирита или прозрачного кварца. Они стоят на ступенях зданий, которые не знали человеческих ног уже десятки тысяч лет.
Они сидят на каменных или металлических парапетах, которые начали уже деформироваться под их чудовищным весом в течение десятилетий. Одна сидит, подняв колени и свесив руки, привалившись к дереву, чьи корни оплели ее; мох покрывает ее плечи и волосы. Она смотрит на Нэссун, и лишь глаза ее двигаются, что может отражать заинтересованность.
Все они смотрят, но ничего не делают, когда это быстрое, шумное человеческое дитя всхлипывает на соленом ветру, пока не садится от усталости и просто сидит, все еще стискивая в кулаках рубашку Шаффы.
Другой день, тот же (?) год
Ничего не писать об Инноне или Кору. С нынешнего момента это табу.
Сиен. Я все еще могу чувствовать ее – не сэссить, чувствовать. Здесь есть обелиск, думаю, это шпинель. Когда я коннн контачу с ним, я словно бы чувствую все, с чем они связаны. Аметист следует за Сиен. Интересно, знает ли она.
Сурьма говорит – Сиен добралась до материка и стррр странствует.
Вот почему я ощущаю, будто я брожу, наверное? Она все, что осталось, но она – блин…
Это место нелепо. Сррма права, что есть способ запустить Врата Обелисков без контрольного каба? (Оникс. Слишком мощный, не могу рисковать, запустит настройку слишком быстро, и кто тогда сделает втрую ппытку зменить?) Но ржавяки пстроившие его сунули все в эту тупую дырру. С рассказала кое-что. Великий проект, чтоб меня. Но налицо куда хуже. Весь этот ржавый город – место преступления. Поболтался вокруг и нашел здоровые трубы, что тянутся по дну океана. ги ГИГАНТСКИЕ, готовые качать что-то из дыры на континент. Магию, говорит Сурьма, им что, правда столько было надо????? Больше чем у Врат!
Просил Русьму сегодня отнести меня в дыру, она сказала – нет. Так что же в той дыре? Что в той дыре.
Перед закатом появляется еще один камнеед. Здесь, среди изящно одетых, разноцветных своих сородичей, он выделяется еще сильнее своим серым цветом и обнаженной грудью: Сталь. Он несколько минут стоит над Нэссун, возможно, ожидая, что она поднимет взгляд и заметит его, но нет. Наконец, он говорит:
– Океанский ветер к ночи может стать холодным.
Молчание. Она то отпускает рубашку Шаффы, то снова наматывает ее на кулаки, не то чтобы конвульсивно. Она просто устала. Она держала его с самого центра Земли.
Через некоторое время солнце еще чуть ниже спускается к горизонту, и Сталь говорит:
– В двух кварталах отсюда в одном здании есть пригодное для жилья помещение. Запасенная там пища должна до сих пор быть съедобной.
– Где? – говорит Нэссун. У нее сиплый голос. Ей нужна вода. В ее фляге и у Шаффы есть немного, но она еще не открывала ни одну. Сталь меняет позу, показывая. Нэссун поднимает голову и видит неестественно прямую улицу, вымощенную вплоть до горизонта. Она устало встает, покрепче хватается за одежду Шаффы и снова тащит его.
Кто в дыре, что в дыре, куда идет дыра, как я задырявился!
Она принесла сегодня еду получше, поскольку я недостаточно ем. Такая особенная еда, ссссвежедоставленная с того конца света. Попытаюсь высушить семена и посадить их. Не забыть нассскресссти помидор, чтоб бросить С.
Язык книг выглядит почти как санзе-мэт. Одинаковые буквы?
Предшественник? Некоторые слова я почти узнаю. Некоторые древний этурпик, некоторые хладдак, немного раннединастический регво. Жаль, нет тут Шинаша. Он наорал бы на меня, что я хожу ногами по книгам, древним как вечность. Его всегда так легко было дразнить. Тоскую по нему.
Тоскую по всем, даже по людям этого ржавого Эпицентра (!) Тоскую по голосам из ржавых ртов. СИЕНИТ могла заставить меня есть, ты, булыжник говорящий. СИЕНИТ было насрать на меня, не только на то, могу ли я починить этот мир, на который насрать мне. СИЕНИТ должна была быть здесь, рядом со мной, я бы все за это отдал (вычеркнуто).
Нет. Она должна забыть меня и Ин (вычеркнуто) и Миов. Найти какого-нибудь унылого дурака, с которым действительно захочет спать. Вести скучную жизнь. Она заслуживает это.
Когда Нэссун добирается до нужного здания, опускается ночь. Сталь меняет положение, оказываясь перед странным асимметричным строением в форме клина, чей верхний край направлен против ветра. Наклонная крыша здания с подветренной стороны покрыта неопрятными спутанными зарослями.
На крыше полно почвы, больше, чем могло бы нанести ветром за столетия. Эти заросли разбиты по плану, хотя и не ухожены. И все же Нэссун видит, что кто-то вырубал дорожку в саду. Недавно; эти растения тоже разрослись, из упавших плодов и расщепленных неухоженных лоз пробиваются ростки, но с учетом относительно немногочисленных сорняков и довольно аккуратных рядов, этот сад заброшен всего год-два. Зима тянется уже почти два года.
Позже. Дверь здания сама отъезжает в сторону перед Нэссун. И закрывается тоже сама, как только она затаскивает Шаффу внутрь. Сталь перемещается внутрь, показывая вверх по лестнице. Она подтаскивает Шаффу к основанию лестницы и падает рядом, трясясь от усталости, неспособная идти дальше.
Улегшись на грудь Шаффы как на подушку, она думает, что его сердце еще сильное. Закрыв глаза, она почти представляет, как он обнимает ее, а не как на самом деле. Это жалкое утешение, но достаточное, чтобы она уснула без сновидений.
Другая сторона мира на той стороне дыры. Разве не…
Утром Нэссун затаскивает Шаффу по ступеням наверх. Помещение, по счастью, на втором этаже, с дверью прямо на лестничную площадку. Внутри все странно на вид, но знакомо. Вот диван, хотя у него спинка на одном конце, а не вдоль него. Вот кресла, одно соединено с каким-то большим наклонным столом. Наверное, для рисования. Постель в соседней комнате страннее всего – большая широкая полусфера с ярким разноцветным матрасом без простыней или подушек. Когда Нэссун осторожно ложится, постель становится плоской и потрясающе удобно подстраивается под ее тело. Она еще и теплая – активно нагревается под ней, пока тупая боль после сна на холодной лестнице не уходит. Очарованная вопреки себе, Нэссун исследует постель и в шоке осознает, что та полна магии и окутывает ее. Нити серебра струятся по ее телу, определяя ее дискомфорт прикосновением к нервам и леча ее синяки и царапины; другие нити взбивают частички постели, пока трение не нагревает их; еще больше нитей обшаривают ее кожу в поисках малейшего шелушения и пыли и стирают их прочь. Примерно так она делает, когда при помощи серебра режет или лечит, но каким-то образом автоматически. Она не может представить, кому понадобилось делать постель, способную на магию. Она не может представить, зачем это. Не может понять, как кому-то удалось убедить все это серебро делать такие хорошие вещи, но ведь это и происходит. Немудрено, что строителям обелисков требовалось столько серебра, если они использовали его вместо изнашивающихся простыней или душа, или для периодического исцеления.
Нэссун обнаруживает, что Шаффа обмарался. Ей становится стыдно от того, что она снимает с него одежду и моет его, используя тянучие тряпки, которые нашла в ванной, но хуже было бы оставить его в собственном дерьме. Глаза его снова открыты, хотя он не шевелится, пока она трудится. Они открываются днем и закрываются ночью, но хотя Нэссун и говорит с Шаффой (умоляет очнуться, помочь ей, говорит, что он ей нужен), он не отвечает.
Она затаскивает его в постель, подкладывая тряпки ему под обнаженные ягодицы. Она льет струйкой ему в рот воду из фляг, и когда она кончается, она опасливо пытается добыть еще воды из этого странного насоса на кухне. На нем ни рычага, ни ручек, но когда она ставит флягу под кран, льется вода. Она аккуратная девочка. Сначала она использует порошок из своего рюкзака, чтобы сделать чашку сафе из этой воды, проверяя ее на отраву. Сафе растворяется, но остается мутным и белым, так что она пьет его сама, а потом приносит воды Шаффе. Тот пьет охотно, что, вероятно, означает, что он на самом деле хочет пить. Она дает ему размоченного изюма, он жует и глотает, хотя медленно и без особого энтузиазма. Она плохо заботилась о нем. Она решает, что теперь будет усерднее, и выходит наружу в сад, чтобы набрать плодов для них обоих.
Сиенит назвала мне дату. Шесть лет. Уже шесть лет? Немудрено, что она так сердита. Велела мне провалиться в дыру, поскольку это было так давно. Она не хочет снова меня видеть. Такая жестокая. Я извинился. Все это моя вина. Моя вина. Моя Луна. Повернуть сегодня запасной ключ. (Линия зрения, линия силы, три на три на три? Кубическое строение как у хорошей кристаллической решетки.) Этот ключ открывает Врата. Опасно приводить столько обелисков в Юменес, тут Стражи повсюду. У меня не будет времени, они схватят меня. Лучше сделать запасной ключ из орогенов, и кого я могу использовать? Достаточно сильных. Не Сиен, она почти, но недостаточно. Не Иннон. Кору да, но я не могу его найти. В любом случае он младенец, это неправильно.
Дети. Много детей. Узловики? Узловики!
Нет. Они достаточно настрадались. Лучше старших Эпицентра.
Или узловиков.
Почему я должен делать это здесь? Заткни дыру. Сделай здесь тор… Накрой Юменес. Эпицентр. Большинство Стражей.
Кончай подзуживать, женщина. Скажи Иннону оттрахать тебя или что еще.
Ты всегда такой раздражительный, если тебя не уложить. Я прыгну в дыру завтра.
Это становится рутиной.
Утром она обрабатывает и кормит Шаффу, затем днем выходит исследовать город и искать нужные им вещи. Больше не приходится ни мыть Шаффу, ни убирать за ним; постель, что потрясает ее, и об этом заботится. Так что Нэссун может проводить время, разговаривая с ним и прося его очнуться, говоря ему, что не знает, что делать.
Сталь снова исчезает. Ей все равно.
Периодически появляются другие камнееды, или она, по крайней мере, чувствует их присутствие. Она спит на диванчике и однажды утром просыпается и обнаруживает, что накрыта одеялом. Оно простое, серое, но теплое, и она благодарна за это. Когда она начинает разрывать одну из своих колбасок, чтобы выковырять из нее сало, чтобы сделать потом свечей – свечи в ее дорожном рюкзаке заканчиваются, – она обнаруживает на лестнице камнееда, у которого палец согнут, будто он подзывает ее. Когда она идет за ним, он останавливается перед панелью, покрытой любопытными символами. Камнеед показывает на один из них. Нэссун касается его, и он вспыхивает серебром, разгорается золотом и рассылает вопрошающие нити по ее коже. Камнеед говорит что-то на языке, которого Нэссун не понимает, и исчезает. Но когда она возвращается к себе, там теплее, и мягкий белый свет льется сверху. Касаясь квадратов на стенах, можно выключить свет.
Однажды днем она заходит домой и видит камнееда, сидящего рядом с грудой предметов, словно бы принесенных из хранилища припасов: холщовые мешки с корнеплодами, грибами и сушеными фруктами, большим кругом острого белого сыра, кожаными мешками, набитыми вяленым мясом, сумками с рисом и бобами и драгоценной маленькой коробочкой соли. Камнеед исчезает, когда Нэссун подходит к груде, так что она даже поблагодарить его не успевает. Ей приходится со всего смахнуть пепел прежде, чем переложить. Нэссун догадывается, что эта квартира, как и сад, наверняка недавно использовались. Повсюду следы чужой жизни – слишком большие для нее штаны в ящиках, рядом мужское исподнее. (Однажды все это заменяется одеждой, пригодной для Нэссун. Очередной камнеед? Или, возможно, магия этого помещения куда сложнее, чем она думала.) В одной из комнат кучей свалены книги, многие местные, из Сердечника – она начинает узнавать особенный, чистый, не совсем натуральный вид вещей Сердечника. Однако несколько нормальных – с обложками из потрескавшейся кожи и страницами, все еще воняющими химикатами и чернилами. Некоторые на языке, который она читать не может. Какой-то побережный.
Одна, однако, сделана из материала Сердечника, но ее пустые страницы заполнены рукописным текстом на санзе-мэте. Нэссун открывает ее, садится и начинает читать.
УШЕЛ
В ДЫРУ
НЕ
не хорони меня
пожалуйста, Сиен, я люблю тебя, прости, храни меня, прикрой мне спину, и я прикрою твою, нет никого сильнее тебя, мне так жаль, что тебя не было рядом, прошу НЕ НАДО
Сердечник – город мертвой жизни.
Нэссун начинает терять ход времени. Камнееды порой заговаривают с ней, но большинство не знают ее языка, а она не так много слышала их речей, чтобы ухватить смысл. Она порой наблюдает за ними и с изумлением узнает, что некоторые выполняют какие-то задачи. Она смотрит на малахитово-зеленую женщину среди наклонных от ветра деревьев и запоздало понимает, что та держит ветку вверх и чуть вбок, чтобы та росла определенным образом. Все деревья, наклоненные ветром, тем не менее какие-то чересчур театральные, искусственные в своей раскидистости и изгибах, были сформированы именно так. Это должно занимать годы.
И близ одного края города, вдоль по одной из этих странных спицеобразных сооружений, уходящих в воду от его края, – не пирсов, просто каких-то прямых бессмысленных кусков металла – еще один камнеед стоит каждый день с вытянутой рукой. Нэссун однажды оказывается рядом, когда камнеед размывается, слышится плеск и его рука внезапно вздымается, держа за хвост огромную извивающуюся рыбину длиной с него самого. Его мраморная кожа сверкает от влаги. Нэссун никуда особо не торопится, потому она садится посмотреть. Через некоторое время некое океанское млекопитающее – Нэссун читала о таких существах, похожих на рыбу, но дышащих воздухом, – подкрадывается к краю города. Оно серое, цилиндрическое, у него пасть полна острых зубов, но они маленькие. Когда оно выталкивает себя из воды, Нэссун видит, что оно очень старое, и что-то в неуверенных движениях его головы говорит ей, что оно слепое. На передней части головы у него старые шрамы – что-то сильно повредило голову твари. Тварь толкает носом камнееда, который, конечно же, не шевелится, а затем дергает рыбу в его руке, отрывая куски и заглатывая их, пока камнеед не выпускает хвост. Закончив, тварь издает сложный, высокий звук вроде… чириканья? Или смеха. Затем она соскальзывает в воду и уплывает.
Камнеед мерцает и поворачивается к Нэссун. Та, полная любопытства, встает, чтобы подойти и поговорить с ним. Но к тому времени он исчезает.
Вот что она осознает: здесь, среди этих людей, есть жизнь. Не такая, которую знает она или выбрала бы, но все же жизнь. Это дает ей утешение, поскольку рядом больше нет Шаффы, который сказал бы ей, что она хорошая и в безопасности. Это осознание и молчание дают ей время для печали. До этого момента она не понимала, что ей надо поплакать.
Я решил.
Это неправильно. Все неправильно. Кое-что настолько сломано, что восстановлению не подлежит. Остается лишь добить до конца, вымести мусор и начать заново. Сурьма согласна. Некоторые другие КЕ тоже. Некоторые нет. Ржавь с ними. Они сломали мне жизнь, чтобы сделать из меня свое оружие, им я и стану. Это мой выбор. Мое решение. Мы сделаем это в Юменесе. Решение, записанное в камне.
Я спрашивал сегодня о Сиен. Не знаю, почему мне еще не все равно. Сурьма, однако, продолжает хранить таблички. (Для меня?) Сиенит живет в какой-то дыре в Южном Срединье, я забыл название, изображает учителя. Изображает счастливую глухачку. Замужем, с двумя новыми детьми. Как вам это. Не уверен насчет дочери, но сына тянет к аквамарину. Забавно. Немудрено, что Эпицентр спарил тебя со мной. И ведь, несмотря ни на что, мы родили красивого ребенка, не так ли? Моего мальчика.
Я не дам им найти твоего мальчика, Сиен. Я не дам им забрать его, выжечь ему мозги и сунуть в проволочное кресло. Я не дам им найти и твою девочку, если она одна из нас, и даже если у нее потенциал Стража. Когда я закончу, Эпицентров не останется. Последствия будут нерадостными, но они будут плохими для всех – богатых и бедных, экваториалов и неприкаянных, санзе и арктов, достанется всем. Каждое время года – Зима для нас. Это апокалипсис, который никогда не кончится. Они могли бы выбрать другой тип равенства. Мы все могли бы жить хорошо и безопасно вместе, выживать вместе, но они не захотели. Теперь в безопасности не будет никто. Может, хоть это заставит их в конце концов понять, что именно надо менять.
Затем я закрою его и притяну Луну назад. (Я не должен окаменеть от первичной корректировки траектории. Если только не просчитаюсь (зачеркнуто). Не должен.) В конце концов, ржавь, в этом я хорошо смыслю.
Потом… дальше твой черед, Сиен. Сделай мир лучше. Я знаю, я говорил тебе, что это невозможно, что мир нельзя сделать лучше, но я ошибался. Я ломаю его потому, что я был неправ. Начни его заново, ты была права, измени его. Сделай его лучше для детей, которые остались у тебя. Сделай мир таким, в котором Корунд был бы счастлив. Сделай мир таким, в котором люди вроде нас с тобой, Иннон и наш милый мальчик, наш прекрасный мальчик, могли бы жить как они есть.
Сурьма сказала, что я мог бы увидеть этот мир. Да уж. Ржавь. Я прокрастинирую. Она ждет. Сегодня возвращаюсь в Юменес.
Ради тебя, Иннон. Ради тебя, Кору. Ради тебя, Сиен.
Ночь. Нэссун может видеть Луну.
Она была в ужасе, когда в первую ночь, выглянув наружу, она увидела странную бледную белизну, заливавшую улицы и деревья города, а затем подняла голову и увидела в небе огромный белый шар. Он для нее огромен – больше солнца, намного больше звезд, за ним тянется слабый люминесцентный след – она не знает, что это испаряющийся лед, наросший на поверхности Луны за время ее блужданий. Истинным чудом является белизна. Она очень мало знает о Луне – только то, что рассказывал Шаффа. Это спутник, сказал он, потерянное дитя Отца-Земли, чей лик отражает солнце. Потому она ожидала, что он будет желтым. Ее тревожит, что она так ошиблась.
Ее это тревожит даже больше, чем дыра в этой штуке, почти в самом центре: огромная, зияющая тьма, подобная булавочному зрачку. Она сейчас слишком мала, чтобы точно сказать, но Нэссун думает, что если долго смотреть туда, то через эту дырку можно увидеть звезды по ту сторону Луны.
Каким-то образом все складывается. Что бы ни случилось века назад, то, из-за чего была утрачена Луна, определенно было катаклизмом на многих уровнях. Если Земля пережил Раскол, то нормально, что и на лике Луны шрамы. Нэссун потирает большим пальцем ладонь, где в прошлой жизни мать сломала ей кость.
И все же, пока она стоит в саду на крыше, всматриваясь в Луну, она начинает казаться ей прекрасной. Это льдистое око, и у нее нет причины думать о нем плохо. Как о серебре, когда оно кружится и сплетается внутри чего-то вроде раковины улитки. Это заставляет ее подумать о Шаффе – что он по-своему охраняет ее, – и от этого ей не так одиноко.
Через некоторое время Нэссун обнаруживает, что может использовать обелиски, чтобы привыкнуть к Луне. Сапфир остался на той стороне мира, но здесь, над океаном, есть и другие, подплывающие в ответ на призыв, и она перехватывает и укрощает каждый по очереди. Обелиски помогают ей ощущать (не сэссить), что Луна скоро окажется в ближайшей точке. Если она ее упустит, та уйдет и начнет быстро уменьшаться, пока совсем не исчезнет с небес. Или она может открыть Врата, притянуть ее и все изменить. Жестокость выбора: статус-кво или спокойствие небытия. Выбор кажется ей ясным… за исключением одного момента.
Раз ночью, когда Нэссун сидит, неотрывно глядя на огромную белую сферу, она говорит вслух:
– Это было нарочно, ведь так? Ты не сказал мне, что случится с Шаффой. Чтобы избавиться от него.
Гора, которая таится неподалеку, еле заметно смещается и становится позади нее.
– Я ведь пытался предупредить тебя.
Она поворачивается к нему. При виде ее лица он издает короткий смешок, который звучит самоуничижительно. Смех замирает, когда она говорит:
– Если он умрет, я возненавижу тебя сильнее, чем ненавижу мир.
Это война на износ, начинает она понимать, и она проиграет. За те недели (?) или месяцы (?) с тех пор, как они пришли в Сердечник, Шаффа заметно сдал, кожа его приобрела нездоровую бледность, волосы потускнели и стали ломкими. Люди не предназначены для того, чтобы лежать неподвижно, моргая, но не думая, целыми неделями. Утром того дня ей пришлось подстричь его. Постель очищала его волосы от грязи, но они стали жирными и спутались – за день до того, когда она с трудом переворачивала его на живот, одна прядь обмоталась вокруг его руки, перекрыв кровообращение, а она и не заметила. (Она накрывает его простыней, хотя постель теплая и этого не нужно. Ей неприятно, что он обнажен и унижен.) Этим утром, когда она, наконец, заметила проблему, рука стала бледной и чуть сероватой. Она освободила ее, растерла, надеясь вернуть ей цвет, но выглядит она все равно плохо. Она не знает, что будет делать, если с его рукой действительно что-то случилось. Она ведь так всего его может потерять, медленно, но верно, он будет умирать по кусочкам, поскольку ей было почти девять, когда началась Зима, и сейчас ей всего лишь почти одиннадцать, а в яслях ее не учили ухаживать за инвалидами.
– Если он выживет, – отвечает своим бесцветным голосом Сталь, – у него не будет ни мгновения без страданий. – Он замолкает, глядя ей в лицо, пока его слова эхом отдаются в Нэссун, полной отрицания. В ней нарастает тошнотворный страх, что Сталь прав.
Нэссун встает на ноги.
– Мне надо знать, как вылечить его.
– Ты не можешь.
Она сжимает кулаки. Впервые за долгое, как столетия, время часть ее ищет пласты вокруг. Это означает, что щитовой вулкан под Сердечником… но когда она орогенистически «хватает» его, она с неким изумлением обнаруживает, что он каким-то образом заякорен. Это отвлекает ее на миг, пока она переключает свое сознание на серебро, – и тут она обнаруживает плотные, мерцающие столпы магии, вогнанные в основание вулкана и пришпиливающие его к месту. Он все еще активен, но никогда не взорвется из-за этих столпов. Он стабилен как плита, несмотря на дыру в его центре, пробуравленную до сердца Земли.
Она отмахивается от этого как от не имеющего отношения к делу и, в конце концов, произносит вслух ту мысль, которая сформировалась у нее в голове за дни, прожитые в городе каменных людей.
– Если… если я превращу его в камнееда, он будет жить. И ему больше не будет больно. Верно? – Сталь не отвечает. В затянувшемся молчании Нэссун закусывает губу. – И ты должен рассказать мне, как… как сделать его таким, как ты. Готова поспорить, я смогу это сделать при помощи Врат. Я с ними все смогу. За исключением…
За исключением. Врата Обелисков не делают мелочей. Как Нэссун чувствует, сэссит, знает, что Врата на время сделают ее всемогущей, так же она знает и то, что не сможет использовать их для превращения лишь одного человека. Если она сделает Шаффу камнеедом… то все люди на планете изменятся точно так же. Все общины, все банды неприкаянных, каждый голодный странник: десять тысяч мертвых городов вместо одного. Все они станут как Сердечник.
Но так ли это ужасно? Если все камнееды, то не будет ни орогенов, ни глухачей. Ни обреченных на смерть детей, ни убивающих их отцов. Зимы могут приходить и уходить, это не будет иметь значения. Больше никто не умрет от голода. Весь мир будет спокойным, как Сердечник… это ли не милосердие?
Лицо Стали, поднятое к Луне, хотя глаза его оставались устремлены на Нэссун, медленно поворачивается к ней. Ее всегда нервирует от того, как он медленно движется.
– Знаешь, каково жить вечно?
Нэссун моргает, хмурится. Она ожидала противостояния.
– Что?
Лунный свет превратил Сталь в создание из резких теней, белого и чернильно-черного в темноте сада.
– Я спросил, – говорит он почти приятным голосом, – знаешь ли ты, каково это – жить вечно. Как я. Как твой Шаффа. Ты знаешь, сколько ему лет? Тебе это небезразлично?
– Я… – Готовая сказать «да», Нэссун вдруг колеблется. Нет. Она никогда и не думала об этом. – Я… я не…
– По моим прикидкам, – продолжает Сталь, – Стражи, как правило, живут три-четыре тысячи лет. Ты можешь себе представить такой срок? Подумай о двух последних годах. О твоей жизни с начала Пятого времени года. Представь еще один год. Не можешь, правда? Здесь, в Сердечнике, каждый день тянется как год или так говорили мне твои сородичи. Теперь сложи все эти три года вместе и умножь на тысячу. – Он подчеркивает это резко, чеканно. Нэссун невольно подпрыгивает. Но в то же время невольно… думает. Она ощущает себя старой, уставшей от жизни почти одиннадцатилеткой. Столько случилось с тех пор, как она пришла домой и увидела своего братика мертвым на полу. Она теперь совсем другая, едва ли вообще Нэссун; иногда ее удивляет, что ее до сих пор зовут Нэссун. Как она изменится через три года? Десять? Двадцать?
Сталь молчит, пока не замечает перемены в ее лице, – возможно, это свидетельство того, что она слушает его. Затем он говорит:
– Однако у меня есть причина быть уверенным, что твой Шаффа намного, намного старше, чем остальные Стражи. Он не из первого поколения – они давно вымерли. Не выдержали. Но он один из самых ранних. Эти языки, понимаешь ли; по ним всегда поймешь. Они никогда их не забывают, даже если забывают данное при рождении имя.
Нэссун вспоминает, что Шаффа знал язык подземной повозки. Странно думать, что Шаффа родился в то время, когда на этом языке еще говорили. Значит, ему… она даже представить не может. Старая Санзе, как предполагается, насчитывает семь Зим, с учетом нынешней – восемь. Почти три тысячи лет. Цикл возвращения и ухода Луны намного старше, и Шаффа это тоже помнит, так что… да. Он очень, очень стар. Она хмурится.
– Редко встретишь одного из них, кто реально может протянуть так долго, – продолжает Сталь. Он говорит легко, тоном беседы, как мог бы говорить о старых соседях Нэссун в Джекити. – Сама видишь, как мучает его Сердечник. Они устают, становятся небрежны, и затем Земля начинает их отравлять, пожирая их волю. Как только это начинается, после этого они долго не живут. Земля использует их – или их собратья Стражи их используют, пока они не переживают свою полезность, и та или иная сторона их убивает. То, что твой Шаффа протянул так долго, свидетельствует о его силе. Или, может, о чем-то еще. Остальных убивает, понимаешь ли, потеря того, что обычным людям нужно для счастья. Представь, каково это, Нэссун. Видеть, как все, кого ты знаешь и кто тебе небезразличен, умирают. Видеть, как гибнет твой дом, и искать новый – и все это повторяется снова и снова. Представь, что ты никогда не осмелишься сблизиться с другим человеком. Никогда не сможешь иметь друзей, поскольку ты переживешь их. Ты одинока, Нэссун?
Она забыла о своем гневе.
– Да, – признает она прежде, чем успевает подумать, что надо промолчать.
– Представь вечное одиночество. – На его губах она видит еле заметную улыбку. Она там уже давно. – Представь, что ты вечно живешь в Сердечнике, что тебе не с кем поговорить, кроме меня – когда я снисхожу до ответа. Как думаешь, каково это, Нэссун?
– Ужасно, – отвечает Нэссун. Уже спокойно.
– Так что вот моя теория: я уверен, что твой Шаффа выжил благодаря тому, что любил своих подопечных. Ты и прочие вроде тебя скрашивали его одиночество. Он действительно любит тебя, не сомневайся в этом. – Нэссун проглатывает тупую боль. – Но он нуждается в тебе. Ты делаешь его счастливым. Ты помогаешь ему оставаться человеком, иначе время давно превратило бы его в нечто другое.
Затем Сталь снова перемещается. Это движение нечеловеческое из-за его равномерности, осознает, наконец, Нэссун. Люди быстры на большие движения, но медленны на тонкую регулировку. А Сталь делает все одинаково размеренно. Следить за его движениями – все равно что видеть, как плавится статуя. Но тут он замирает с протянутыми руками, словно говорит: Взгляни на меня.
– Мне сорок тысяч лет, – говорит Сталь. – Плюс-минус пара тысячелетий.
Нэссун пялится на него. Его слова подобны той чепухе, что нес трансмаль – почти разборчиво, но на самом деле нет. Нереально.
Так все же каково это?
– Ты умрешь, когда откроешь Врата, – говорит Сталь, дав Нэссун момент переварить все, что он сказал. – Или если нет, то когда-нибудь позже. И что бы ты ни сделала, Шаффа потеряет тебя. Он потеряет единственное, что позволяет ему оставаться человеком, несмотря на все усилия Земли пожрать его волю. Он не найдет больше никого, чтобы любить, – здесь не найдет. И он не сможет вернуться в Спокойствие, если только не рискнет отправиться снова по маршруту через Чрево Земли. Так что если он каким-то образом исцелится или если ты превратишь его в одного из нас, у него не останется выбора кроме как продолжать жить в одиночестве, бесконечно тоскуя по тому, чего он больше никогда не будет иметь. – Руки Стали медленно опускаются. – Ты понятия не имеешь, каково это.
И затем внезапно, ошеломляюще, он оказывается прямо перед Нэссун. Без размытости, без предупреждения, просто миг – и он здесь, стоит согнувшись в поясе, чтобы его лицо оказалось прямо перед ее лицом, так близко, что она ощущает дуновение воздуха и даже чует запах глины и даже видит, что радужки его глаз в серых слоистых полосках.
– ЗАТО Я ЗНАЮ, – кричит он.
Нэссун отшатывается и вскрикивает. Однако между двумя мгновениями Сталь оказывается в прежнем положении – прямой, с руками по бокам, с улыбкой на губах.
– Так что подумай хорошенько, – говорит Сталь. Голос его снова легок, будто ничего не произошло. – Подумай не только с детским эгоизмом, малышка Нэссун. И спроси себя: даже если бы я мог помочь тебе спасти эту марионетку, садиста, мешок с дерьмом, который сейчас прикидывается твоим приемным отцом, зачем мне это? Даже мой враг не заслуживает такой участи. Никто не заслуживает.
Нэссун по-прежнему трясет. Она отважно выпаливает:
– Ш… Шаффа может захотеть жить.
– Может. Но должен ли? Должен ли кто-либо жить вечно? Вот в чем вопрос.
Она ощущает несуществующий вес бесконечных лет и неявно чувствует стыд от того, что она еще дитя. Но в душе она доброе дитя, и ей невозможно слушать историю Стали, не чувствуя чего-то другого, чем ее обычная злость на него. Она неловко отводит взгляд.
– Я… мне жаль.
– Мне тоже. – Наступает момент молчания. Нэссун медленно собирается с духом. Когда она снова фокусируется на нем, Сталь уже не улыбается.
– Как только ты откроешь Врата, я не смогу остановить тебя, – говорит он. – Да, я манипулировал тобой, но окончательный выбор – за тобой. Но все же подумай. Пока Земля не умрет, я жив, Нэссун. Таково наше наказание: мы стали его частью, связаны с его судьбой. Земля не забывает ни того, кто пырнул его в спину… ни тех, кто вложил нам в руку этот кинжал.
Нэссун моргает при слове нам. Но она теряет эту мысль среди ощущения собственного ничтожества и осознания, что для Шаффы нет исцеления. До нынешнего момента какая-то часть ее души лелеяла иррациональную надежду, что Сталь, как взрослый, знает все ответы, включая исцеление. Теперь она знает, что ее надежда была глупой. Детской. Она и есть дитя. А единственный взрослый, на которого она могла положиться, умрет нагим, в страданиях, беспомощный, неспособный даже попрощаться.
Это слишком невыносимо. Она садится на корточки, одной рукой обхватывает колени, другой – голову, чтобы Сталь не видел, что она плачет, даже если точно будет знать, что происходит.
Он тихо смеется в ответ. Удивительно, но смех не кажется жестоким.
– Ты ничего не достигнешь, оставив любого из нас жить, – говорит он, – разве что жестокости. Выведи нас, сломленных чудовищ, из нашего ничтожества, Нэссун. Землю, Шаффу, меня… всех нас.
Затем он исчезает, оставив Нэссун в одиночестве под белой растущей Луной.