ОХРАНА НА УЗЛОВОЙ СТАНЦИИ, похоже, действительно думает, что может справиться с вами, когда ты и прочие кастримиты появляетесь из пеплопада. Ты полагаешь, что многие из вас действительно выглядят как большая, чем обычно, банда с учетом вашей засыпанной пеплом и изъеденной кислотой одежды и исхудалого вида. У Юкки даже нет времени, чтобы послать Данель попробовать договориться прежде, чем они начинают палить из арбалетов. Они никудышные стрелки, в чем вам везет; но закон средних чисел на их стороне, в чем вам не везет. Три кастримита падают под стрелами прежде, чем ты понимаешь, что Юкка понятия не имеет, как использовать торус в качестве щита, – но после ты вспоминаешь, что и ты тоже не можешь этого сделать без последствий. Ты кричишь Матчишу, и он делает это с алмазной точностью, превратив стрелы в снег с ошметками дерева, примерно так же, как ты в Тиримо в тот последний день.

Он не так искусен, как ты тогда. Часть торуса остается вокруг него; он просто растягивает и переформирует его передний край, образуя барьер между Кастримой и большими шлаковыми воротами узловой станции.

К счастью, перед ним никого нет (после того как ты крикнула, чтобы все убрались с дороги). Затем последним выбросом перенаправленной кинетической энергии он разбивает ворота и замораживает арбалетчиков прежде, чем распустить торус. Затем, пока Опоры Кастримы бросаются вперед, чтобы взяться за дело, ты идешь к Матчишу, который распростерся на полу телеги, тяжело дыша.

– Грязновато, – говоришь ты, поймав его руку и прижав к себе, поскольку ты не можешь взять ее в ладони. Ты ощущаешь холод его кожи сквозь слои одежды. – Надо было заякорить торус как минимум в десяти футах.

Он ворчит, закрывает глаза. Выносливость у него источилась просто в ржавь, но, вероятно, он слишком ослаб от голода, а с орогенией это не очень-то сочетается.

– Мне не приходилось делать ничего затейливей, чем людей морозить, да и то пару лет назад. – Затем он сердито смотрит на тебя. – Ты-то сама, вижу, помочь не удосужилась.

Ты устало улыбаешься.

– Потому, что я знаю, что ты справишься. – Затем ты соскребаешь лед с дна телеги, чтобы тебе было где посидеть, пока сражение не закончится. Когда все кончено, ты гладишь заснувшего Матчиша и идешь искать Юкку. Она прямо за воротами внутри вместе с Эсни и парой Опор, и все они с изумлением смотрят на маленький загон. Там коза – равнодушно смотрит на всех и жует свое сено. Ты не видела коз с самого Тиримо.

Но главное – прежде всего.

– Постарайтесь, чтобы они не убили доктора или докторов, – говоришь ты Юкке и Эсни. – Они, вероятно, забаррикадировались с узловиком. Лерна не знает, как ухаживать за ним, здесь нужно особое умение. – Ты на миг замолкаешь. – Если ты еще придерживаешься этого плана.

Юкка кивает и смотрит на Эсни, которая кивает и бросает взгляд на другую женщину, которая зыркает на молодого человека, который бросается в здание узла.

– Каков шанс, что доктор убьет узловика? – спрашивает Эсни. – Ради милосердия.

Ты подавляешь желание сказать: Милосердие для людей. Такой образ мысли должен исчезнуть, даже если ты думаешь так в своем озлоблении.

– Невелик. Объясните ему сквозь дверь, что вы не намерены убивать тех, кто сдается, если думаешь, что это поможет. – Эсни посылает с этим другого гонца.

– Конечно, я все еще придерживаюсь плана, – говорит Юкка. Она трет лицо, размазывая пепел. Под этим пеплом еще пепел, и въелся он глубоко. Ты уж и забыла, каков у нее природный цвет лица, и не можешь сказать, красит ли она глаза по-прежнему. – В смысле, большинство из нас могут справиться с толчками контролируемым образом, теперь даже дети, но… – Она смотрит на небо. – Ладно. Тут вот это. – Ты следуешь за ее взглядом, но уже знаешь, что увидишь. Ты пыталась не видеть этого. Все пытались.

Разлом.

По эту сторону Мерца неба не существует. Дальше к югу пепел, который выбрасывает Разлом, успевает подняться в атмосферу и немного рассеяться, формируя рябые облака, царящие в небе, к чему ты привыкла за последние пару лет. Но здесь… Здесь ты пытаешься поднять глаза, но прежде чем ты вообще добираешься до неба, твой взгляд захватывает нечто вроде медленно кипящей черно-красной стены вдоль всего видимого северного горизонта. То, что ты видишь, при извержении вулкана называлось бы столбом извержения, но Разлом – не какой-то одинокий выброс. Это тысячи вулканов, поставленных впритык непрерывной линией подземных огней и хаоса от одного побережья Спокойствия до другого. Тонки пытается заставить всех называть то, что ты видишь, правильным термином: пиро-кучево-дождевое облако, гигантское грозовое облако из пепла, огня и молний. Ты уже слышала, как люди использовали другой термин – просто Стена. Ты думаешь, что это название и приживется. А вообще ты подозреваешь, что если через пару поколений кто-то останется жив, чтобы дать название этой Зиме, то это будет что-то вроде Зима Стены.

Ты слышишь слабый, но вездесущий рокот в земле. Низкий бесконечный рык в твоем среднем ухе. Разлом – не просто землетрясение, это продолжающееся, динамическое расхождение двух тектонических плит по новой линии тектонического нарушения. Афтершоки первоначального разлома не прекратятся в течение долгих лет. Твои сэссапины в эти дни просто звенят, веля тебе крепиться или бежать, зудят от необходимости сделать хоть что-нибудь с сейсмической угрозой. Ты все понимаешь, но в этом-то и проблема: все орогены Кастримы сэссят то же, что и ты. Ощущают тот же зудящий позыв что-то сделать. И если они не многоколечники с отточенной в Эпицентре точностью, способные обуздать других многоколечников, прежде чем активировать древнюю сеть артефактов мертвой цивилизации, это сделать что-нибудь убьет их.

Так что Юкка свыкается с истиной, которую ты поняла с тех пор, как проснулась с каменной рукой: чтобы выжить в Реннанисе, Кастриме понадобятся узловики. Придется позаботиться о них. И когда эти узловики умрут, Кастриме придется найти кого-то на замену. Вот об этом пока никто не говорит. Первостепенное прежде всего. Через некоторое время Юкка вздыхает и бросает взгляд на открытую дверь здания.

– Похоже, бой окончен.

– Похоже, – говоришь ты. Молчание затягивается. На ее скулах играют желваки. Ты добавляешь: – Я пойду с тобой.

Она смотрит на тебя.

– Ты не обязана. – Ты рассказывала ей о том, как впервые увидела узловика. Она слышит этот все еще живой ужас в твоем голосе.

Нет уж. Алебастр показал тебе путь, и ты больше не увиливаешь от долга, возложенного им на тебя. Ты повернешь голову узловика, покажешь Юкке шрам на затылке, объяснишь процесс поражения. Тебе нужно будет показать ей, как провода минимизируют пролежни. Поскольку если она собирается сделать этот выбор, она в точности должна знать, какую цену ей – и Кастриме – придется платить.

Ты сделаешь это – заставишь ее все это увидеть, заставишь себя еще раз на это посмотреть, поскольку это вся правда о том, что есть орогены. Спокойствие боится вас не просто так, это правда. Но оно должно по той же причине и уважать вас. Но они выбрали только одно. Юкка прежде других должна услышать все.

Она стискивает челюсти, но кивает. Эсни с любопытством смотрит на вас обеих, но затем пожимает плечами, когда вы с Юккой идете в узел вдвоем.

* * *

Узел представляет собой полностью забитый склад, который, как вы понимаете, предназначен служить дополнительным хранилищем для самой общины. Припасов больше, чем даже голодная, неприкаянная Кастрима способна съесть, и здесь есть все, в чем все так отчаянно нуждаются, – сушеные красные и желтые фрукты и консервированная зелень. Юкка не дает людям устроить нежданный пир по случаю – вам по-прежнему необходимо сохранять хранилища Земля знает сколько – но не мешает основной части общины прийти в почти праздничное настроение, когда все устраиваются на ночь с почти полными животами впервые за много месяцев.

Юкка ставит охрану на входе в комнату узловика.

– Никому не надо видеть это дерьмо, – заявляет она, и по ее словам ты подозреваешь, чтобы у кого-нибудь из глухачей общины не зародилось идей – как и по поводу склада. Она приставляет тройную охрану к козе. Среди Инноваторов есть девушка из сельскохозяйственной общины, которой поручается узнать, как доить козу. Она справляется. Беременная женщина, потерявшая в пустыне одного из своих домашних партнеров, получает первую долю молока. Это может оказаться бесполезным. Голод и беременность плохо сочетаются, и она говорит, что ребенок уже несколько дней не шевелится. Вероятно, лучше потерять его сейчас, если уж на то пошло, здесь, когда Лерна добыл антибиотики и можно простерилизовать инструменты и спасти как минимум жизнь матери. И все же ты смотришь, как она берет маленький горшочек молока, когда ей его дают, и выпивает до дна, хотя и кривится от вкуса. Рот ее тверд. Это шанс. Это то, что имеет значение.

Также Юкка ставит наблюдателей у душа узловой станции. Это не то чтобы охрана, но они нужны, поскольку многие кастримиты родом из простецких срединных общин и не знают, как работает внутренний водопровод. К тому же, некоторые часами стоят под горячим душем, рыдая, пока пепел и въевшийся в кожу пустынный песок сползают с их высохшей от кислоты кожи. Теперь после десяти минут наблюдатели тихонько выпроваживают людей оттуда и направляют к скамейкам вдоль стен комнаты, где они могут выплакаться, пока остальные в свою очередь моются.

Ты принимаешь душ и не чувствуешь ничего, кроме чистоты. Когда ты садишься в уголке столовой узла, откуда вынесли мебель, чтобы несколько сотен людей могли поспать без пепла, – ты садишься на спальник, привалившись к шлакоблочной стене, и погружаешься в размышления. Невозможно не заметить гору, скрывающуюся в камне прямо за тобой. Ты не зовешь его, поскольку остальные кастримиты настороженно относятся к Хоа. Он единственный камнеед в округе, а они помнят, что камнееды не нейтральная безобидная сторона. Но ты тянешься назад и похлопываешь по стене рукой. Гора чуть шевелится, и ты что-то ощущаешь – жесткий тычок – в крестец. Послание получено, и ответ прислан. Удивительно, как приятно ощущается этот момент личного контакта.

Тебе нужно ощущать снова, думаешь ты, наблюдая за двумя десятками маленьких сцен, разыгрываемых перед тобой. Вот две женщины спорят о том, кто из них получит последнюю долю сушеных фруктов в их общинном пайке. Двое мужчин, прямо позади них, украдкой перешептываются, в то время как один передает другому мягкую губку – вроде тех, которыми экваториалы подтираются. Всем нравятся эти маленькие моменты роскоши, когда судьба их дает. Темелл, мужчина, который теперь учит детей-орогенов общины, лежит, обложенный ими, похрапывая на своем спальнике. Один мальчик свернулся у него под животом, а нога Пенти в носке лежит у него на шее. Напротив через комнату Тонки стоит рядом с Хьяркой – или, скорее, Хьярка держит ее за руки и пытается вовлечь во что-то вроде медленного танца, а Тонки стоит неподвижно и выкатывает глаза, пытаясь не улыбаться.

Ты не знаешь точно, где Юкка. Зная ее, ты предполагаешь, что, возможно, она проводит ночь под навесом или в палатке снаружи, но надеешься, что на сей раз она позволила одному из ее любовников остаться с ней. У нее целое стойло сменяющих друг друга молодых мужчин и женщин, некоторые из них проводят время и с другими партнерами, и несколько одиночек, которые не против, чтобы Юкка использовала их порой для снятия стресса. Юкке сейчас это нужно. Кастрима должна позаботиться о своей предводительнице. Это нужно Кастриме, тебе, и как раз когда ты об этом думаешь, из ниоткуда появляется Лерна и садится рядом с тобой.

– Пришлось прикончить Чету, – спокойно говорит он. Чета, насколько ты знаешь, одна из трех Опор, подстреленных реннанитами, – по иронии судьбы, она сама бывшая реннанитка, зачисленная в армию вместе с Данель. – Остальные двое, вероятно, выживут, но болт пробил Чете живот. Смерть была бы медленной и ужасной. Хотя здесь полно обезболивающих. – Он вздыхает и трет глаза. – Ты видела… это… в проволочном кресле.

Ты киваешь, медлишь, затем касаешься его руки. Он не особо потрясен, как ты с облегчением понимаешь, но порой любому нужны маленькие утешения. Напоминание, что он не один и что не все безнадежно. Потому ты говоришь:

– Если мне удастся закрыть Разлом, может, вам и не понадобятся узловики. – Ты не уверена в этом, но надеешься.

Он легонько сжимает твою руку. Замечательно осознавать, что он никогда не является инициатором ваших контактов. Он ждет твоей инициативы, а затем отвечает на твой жест с той же или меньшей интенсивностью, что и ты. Он уважает твои границы, острые и на волосок от срыва. Ты все эти годы и не подозревала, что он настолько наблюдателен, – но сейчас-то должна была догадаться. Он много лет назад понял, что ты ороген, просто наблюдая за тобой. Иннону, думаешь ты, он не понравился бы. Словно услышав твои мысли, Лерна смотрит на тебя беспокойным взглядом.

– Я думал кое о чем тебе не рассказывать, – говорит он. – Или, скорее, не указывать на то, чего ты, вероятно, предпочитаешь не замечать.

– Ничего себе вступление.

Он еле заметно улыбается, затем вздыхает и смотрит на ваши сжатые руки, и улыбка его гаснет. Этот момент тонкий; напряжение растет в тебе, поскольку это так непохоже на него. Наконец он вздыхает.

– Когда в последний раз у тебя была менструация?

– Как… – ты осекаешься.

Срань.

Срань.

Ты молчишь, и Лерна вздыхает, прислонившись головой к стене. Ты пытаешься придумывать объяснения. Голод. Чрезвычайная физическая нагрузка. Тебе сорок четыре года – так ты думаешь. Ты не можешь припомнить, какой сейчас месяц. Шансы ниже, чем были у Кастримы на выживание в пустыне. Но… у тебя всю жизнь были сильные и регулярные месячные, прерываясь лишь в трех случаях. Трех важных случаях. Именно потому Эпицентр и решил размножить тебя. Приличная орогения и хорошие бедра срединницы.

Ты знала. Лерна прав. На каком-то уровне ты замечала. А затем решила не замечать, поскольку – Лерна рядом с тобой какое-то время молчит, глядя как община отдыхает, и рука его безвольна в твоей. Очень тихо он говорит:

– Я верно понимаю, что тебе нужно завершить твое дело в Сердечнике к определенному времени?

Тон его слишком формален. Ты вздыхаешь, закрываешь глаза.

– Да.

– Скоро?

Хоа сказал тебе, что перигей – когда Луна ближе всего – наступит через несколько дней. После этого она пройдет мимо Земли, наберет скорость и снова улетит к далеким звездам или где еще была все это время. Если не поймать ее тогда, то никогда.

– Да, – говоришь ты. Ты устала. Ты… обижена. – Очень скоро.

Ты не обсуждала этого и, вероятно, должна это сделать ради ваших отношений. У тебя никогда не было необходимости это обсуждать, поскольку и говорить было нечего. Лерна говорит:

– Использование всех обелисков однажды сделало это с твоей рукой.

Ты невольно смотришь на культю.

– Да. – Ты знаешь, в какую сторону пойдет этот разговор, потому решаешь перейти сразу к завершению. – Именно ты спрашивал меня, что я собираюсь сделать с Зимой.

Он вздыхает.

– Я был зол.

– Но прав. – Его рука чуть вздрагивает поверх твоей.

– Что если я попрошу тебя не делать этого?

Ты не смеешься. Иначе смех был бы злым, а он этого не заслуживает. Вместо этого ты вздыхаешь и укладываешься, толкая его, пока он не делает то же самое. Он чуть короче тебя, так что ты обнимаешь его со спины. От этого ты, конечно же, утыкаешься носом в его седые волосы, но он тоже побывал в душе, так что ты не против. У него хороший запах. Здоровый.

– Ты не просил, – говоришь ты ему в затылок.

– А если бы попросил? – Это сказано устало и бесцветно. Он не попросил бы. Ты целуешь его в шею.

– Я бы сказала «ладно», и нас стало бы трое, и мы оставались бы вместе, пока не умерли бы от пепельного легкого. – Он снова берет тебя за руку. На сей раз инициатива не твоя, но тебе все равно.

– Пообещай, – говорит он.

Он не дожидается твоего ответа и засыпает.

* * *

Через четыре дня вы добираетесь до Реннаниса.

Хорошая новость в том, что пеплопад больше вас не допекает. Разлом слишком близко, и Стена выбрасывает более легкие частицы наверх; больше вам не придется об этом беспокоиться. Но вместо этого возникают периодические выбросы воспламеняющегося материала – лапиллей, крохотных кусочков вулканического материала, слишком крупных, чтобы их вдохнуть, но горящих на лету. Данель говорит, что реннаниты называют это искропадом, он по большей части не опасен, хотя надо держать в стратегических точках канистры с водой, на случай если какая-то искра что-то подожжет.

Но более зрелищной является пляска молний над горизонтом города, так близко к Стене. Инноваторов это восхищает. Тонки говорит, что существует множество способов использовать надежные молнии. (Ты пялишься на нее, словно это сказала не Тонки.) Однако ни одна молния не попадает в землю – только в высокие здания, которые все снабжены громоотводами прежними жителями города. Это безопасно. Просто надо привыкнуть.

Реннанис не совсем таков, как вы ожидали. О, это огромный город, весь в экваториальном стиле, со все еще функционирующей гидросистемой, и фильтрованная вода бежит в гладких, высоких обсидиановых стенах, на которых вырезаны внушающие ужас изображения того, что ждет врагов города. Его здания не столь красивы или впечатляющи, как в Юменесе, но ведь Юменес был величайшим из экваториальных городов, а Реннанис едва дотягивает до этого титула. «Всего полмиллиона жителей», вспоминаешь ты чью-то насмешку из прошлой жизни. Но две жизни назад ты родилась в жалкой деревушке Северного Срединья, и для той Дамайи, что еще осталась в тебе, Реннанис по-прежнему великолепен. Вас меньше тысячи на многотысячный город. Юкка приказывает всем занять небольшой комплекс зданий неподалеку от зеленых зон города. (В нем таких шестнадцать.) Бывшие жители удобно пометили городские здания цветовым кодом на основе их структурной прочности, поскольку город пережил Разлом не без потерь. Дома, помеченные зеленым крестиком, считались безопасными. Желтый означает повреждения, которые могут вызвать обрушение, особенно в случае очередного сильного толчка. Красные заметно повреждены и опасны, хотя вы видите признаки, что в них тоже жили – вероятно, те, кто предпочел иметь хоть какое-то убежище, чем стоять под пеплом. Здесь более чем достаточно зеленых домов для Кастримы, так что каждое хозяйство получает жилье с обстановкой, крепкое, с функционирующими гидро– и геосистемами.

По городу бегает несколько одичавших стай расплодившихся кур и коз. Урожай на зеленых зонах, однако, погиб без полива и ухода за месяцы между тем, как ты убила реннанитов, и приходом Кастримы. Несмотря на это, среди запасов семян достаточно одуванчика и других стойких, способных выносить недостаток солнечного света съедобных растений, включая исключительно экваториальные массовые продукты вроде таро. Городские склады переполнены долгим хлебом, сыром, жирной острой колбасой, зерном и фруктами, еще больше трав и листьев, залитых маслом. Некоторые свежее прочих – их доставила в город грабительская армия. И всего этого больше, чем люди Кастримы способны съесть, даже если будут пировать каждый вечер в течение десяти лет.

Это замечательно. Но есть несколько нюансов.

Первый – что управлять системой очистки воды Реннаниса сложнее, чем все ожидали. Она работает автоматически и пока не сломалась, но никто не знает, как управляться с этой машинерией, если вдруг такое случится. Юкка приказывает Инноваторам в этом разобраться или создать работающую альтернативу, если оборудование выйдет из строя. Тонки в высшей степени раздражена:

– Я шесть лет отучилась в Седьмом, чтобы дерьмо фильтровать? – Но, несмотря на жалобы, она берется за дело.

Второй нюанс в том, что Кастрима никоим образом не сможет охранять периметр городских стен. Город просто слишком велик, а вас слишком мало. Пока вас защищает тот факт, что никто не пойдет на север, если не припрет.

Если кто, однако, придет как завоеватель, между общиной и ими не будет ничего, кроме стены.

У этой проблемы решения нет. Даже орогены в военном отношении могут сделать не больше этого, поскольку здесь, в тени Разлома, орогения опасна. Армия Данель представляла собой лишнее население Реннаниса, и теперь она кормит кипячей в юго-восточном Срединье – не сказать, что тебе хочется, чтобы они оказались здесь и обошлись с вами как с незваными гостями, каковыми вы и являетесь. Юкка приказывает Селектам повысить уровень воспроизводства, но даже если они привлекут всех здоровых членов общины к делу, у Кастримы не будет достаточно людей для защиты общины в течение нескольких поколений. Делать нечего кроме как защищать любыми способами хотя бы часть города, ныне занятую общиной.

– А если придет другая армия, – слышишь ты, как бормочет Юкка, – мы просто пригласим их внутрь и дадим каждому по комнате. Это должно успокоить их.

Третий нюанс – и самый весомый экзистенциально, если не логистически – следующий: Кастриме приходится жить среди трупов побежденных. Статуи повсюду. Стоят на кухнях, моя посуду. Лежат в постелях, просевших или сломавшихся под их каменным весом. Поднимаются по ступеням на парапеты, чтобы сменить других на страже. Сидят в общих столовых, попивая давно высохший чай. Они в своем роде красивы с их гривами из дымчатого кварца и гладкой яшмовой кожей и одеждами из турмалина, бирюзы, граната или цитрина. На их лицах улыбки, закаченные глаза или усталая зевота – поскольку ударная волна Врат Обелисков, преобразившая их, была милосердно мгновенной. Они даже испугаться не успели.

В первый день все обходят статуи по дуге. Пытаются не сидеть на их линии прямого взгляда. Иначе было бы… непочтительно. И все же Кастрима испытала как войну, которую эти люди развязали, так и жизнь беженцев в результате этой войны – и выжила. Точно таким же неуважением к мертвым Кастримы было бы позволить чувству вины затмить эту истину. Так что через день-два люди начинают просто… принимать эти статуи. А что еще сделаешь?

Однако что-то в этом тревожит тебя.

Как-то ночью ты бродишь по городу. Неподалеку от вашего комплекса есть здание с желтым крестиком. Оно красивое, с фасадом, покрытым резными мотивами лоз и цветов, некоторые выложены блестящей золотой фольгой. Фольга ловит свет и чуть мерцает по мере твоего приближения, углы отражения смещаются, создавая иллюзию живой, шевелящейся растительности. Это здание старше большинства других в Реннанисе. Оно нравится тебе, хотя ты и не знаешь почему. Ты поднимаешься на крышу, находя по пути только привычные комнаты, населенные статуями. Двери не заперты и распахнуты; возможно, кто-то стоял на крыше, когда случился Разлом. Ты, конечно же, проверяешь, на месте ли громоотвод, прежде чем шагнуть через порог; это же одно из самых высоких зданий в городе, хотя в нем всего шесть или семь этажей. (Всего семь, хмыкает Сиенит. Целых семь? – изумляется Дамайя. Да, всего, рявкаешь ты на обеих, чтобы заткнулись.) Здесь не только громоотвод, здесь еще и пустая водонапорная башня, так что пока ты не касаешься металлических поверхностей и не стоишь в непосредственной близости к громоотводу, ты, вероятно, не погибнешь.

Вероятно.

И там, лицом к грозовой стене Разлома, словно его поставили здесь смотреть на север еще тогда, когда цветочные мотивы были новыми, ждет Хоа.

– Здесь не так много статуй, как должно было бы быть, – говоришь ты, вставая рядом с ним.

Ты не можешь не проследить за взглядом Хоа. Отсюда ты все равно не можешь видеть самого Разлома; похоже, что между городом и этим чудовищем лежит мертвый дождевой лес и какие-то холмы. Однако Стена достаточно омерзительна. И, возможно, один экзистенциальный ужас встречать лицом к лицу легче, чем другой, но ты помнишь, как использовала Врата Обелисков против этих людей, скрутив магию между их клетками и превратив мельчайшие их частички из углерода в кремний. Данель рассказывала тебе, каким перенаселенным был Реннанис – настолько, что ради выживания пришлось высылать завоевательные армии. Однако теперь город не перенаселен статуями. Есть признаки, что некогда, однако, был: есть статуи, погруженные в разговор с собеседниками, которых вроде недостает; только двое сидят за столом, накрытым на шестерых. В одном более крупном здании с зеленым крестиком в постели лежит обнаженная статуя с открытым ртом, навеки торчащим пенисом, поднятыми вверх бедрами и руками, словно бы охватывающими чьи-то ноги. Но он один. Чья-то жестокая, отвратительная шутка.

– Мои сородичи неразборчивы в пище, – говорит Хоа.

Да, именно это ты и боялась услышать.

– И, похоже, ржавски голодны? Здесь было много народу. Большинства не хватает.

– Мы тоже бережем избыточный ресурс на потом, Иссун.

Ты трешь лицо оставшейся рукой, пытаясь не представлять огромную кладовую камнеедов, набитую яркими разноцветными статуями. У тебя не получается.

– Злой Земля. Так чего же ты возишься со мной? Я… не такая легкая добыча, как эти.

– Моим младшим сородичам надо стать крепче. Мне – нет. – Интонация Хоа чуть заметно меняется. Ты уже знаешь его – это презрение. Он гордое создание (даже сам он это признает). – Они плохо сделаны, слабы, чуть лучше тварей. Мы были так одиноки все эти годы и поначалу понятия не имели, что делать. Эти голодные – результат нашей неловкости.

Ты колеблешься, не понимая, действительно ли тебе хочется узнать… но ты уже несколько лет как перестала быть трусихой. Так что ты ожесточаешься, поворачиваешься к нему и говоришь:

– И сейчас вы делаете очередного. Не так ли? Из меня. Ведь если это для вас не вопрос еды, значит, это… воспроизводство. – Чудовищное воспроизводство, если оно зависит от смерти человеческого существа в результате окаменения. И в этом должно быть нечто большее, чем просто превращение людей в камень. Ты вспоминаешь о киркхуше в дорожном доме, о Джидже, о женщине в Кастриме, которую ты убила. Ты думаешь о том, как ты ударила ее, размазала магией за не то чтобы преступление – она заставила тебя заново пережить смерть Уке. Но в конце жизни Алебастр был не тем же самым, что ты сделала из этой женщины. Она была сверкающей, разноцветной коллекцией драгоценных камней. Он был уродливым комком коричневого камня – и все же этот коричневый камень был тонко сделан, точно обработан, тщательно, в то время как женщина под красивой поверхностью представляла собой беспорядочную мешанину.

Хоа молчит, что само по себе является ответом. И тут ты, наконец, вспоминаешь. Сурьма, через несколько мгновений после того, как ты закрыла Врата Обелисков, но прежде, чем ты впала в постмагический травматический сон. Рядом с ней другой камнеед, странный в своей белизне, тревожащий своей знакомостью. О, Злой Земля, ты не хочешь этого знать, но…

– Сурьма использовала этот… – Слишком маленький комок коричневого камня. – Использовала Алебастра. Как сырье для… о, ржавь, чтобы сделать другого камнееда. И она сделала его похожим на него. – Ты снова ненавидишь Сурьму.

– Он сам выбрал внешность. Мы все выбираем.

Это выбивает твою ярость из нарастающей спирали. Твой желудок сжимается, на сей раз не от отвращения.

– То есть… значит… – Тебе приходится сделать глубокий вдох. – Значит, это он? Алебастр. Он… он…

Ты не можешь заставить себя вымолвить это слово.

Мгновение, и Хоа стоит лицом к тебе с сочувственным выражением лица, но еще почему-то предостерегающим.

– Решетка не всегда формируется совершенной, Иссун, – говорит он ласковым тоном. – Но если даже и так, всегда есть… потеря данных.

Ты понятия не имеешь, что это значит, и все же тебя трясет. Почему? Ты знаешь, почему. Ты повышаешь голос.

– Хоа, если это Алебастр, если я смогу поговорить с ним…

– Нет.

– Ржавь, почему нет?

– Во-первых, потому что это должен быть его выбор. – Голос более жесткий. Укоризненный. Ты вздрагиваешь. – Что еще важнее – мы вначале хрупки, как все новые создания. У нас уходят столетия, у тех, кто личность, на то, чтобы… остыть. Даже слабейшее давление – вроде тебя, требующее, чтобы он подстроился под твои нужды, а не под свои, – может повлиять на окончательное формирование его личности.

Ты неожиданно для себя делаешь шаг назад – ты не понимала, что стоишь так близко к нему. А затем ты горбишься. Алебастр жив – и не жив.

Похож ли камнеед Алебастр хоть немного на того человека из плоти крови, которого ты знала? Имеет ли это значение теперь, когда он так сильно преобразился?

– Я вновь потеряла его, – шепчешь ты.

Поначалу кажется, что Хоа не движется, но затем по твоему боку проходит порыв воздуха, и внезапно твердая рука касается внутренней части твоей, мягкой.

– Он будет жить вечно, – говорит Хоа так тихо, насколько способен его гулкий голос. – Пока существует Земля, часть того, кем он был, будет жить тоже. Это для тебя все еще существует опасность погибнуть. – Он замолкает. – Но если ты решишь не заканчивать того, что мы начали, я пойму.

Ты поднимаешь взгляд и тут, может, во второй или третий раз думаешь, что понимаешь его. Он знает, что ты беременна. Может, он узнал об этом раньше тебя, хотя что это значит для него, ты понятия не имеешь. Он знает и подоплеку твоих мыслей об Алебастре и говорит… что ты не одна. Что неправда, что у тебя ничего нет. У тебя есть Хоа, Юкка, Тонки и, может быть, Хьярка – друзья, которые видели тебя во всей чудовищности рогги и, несмотря на это, приняли тебя. И у тебя есть Лерна – спокойно-требовательный, упорный Лерна, который не сдается, не терпит твоих оправданий и не притворяется, что любовь устраняет страдания. Он отец очередного твоего ребенка, который, вероятно, будет красивым. Пока все твои дети были красивы. Красивы и могущественны. Ты закрываешь глаза, чтобы не сожалеть.

Но из-за этого в твои уши вторгается шум города, и ты вздрагиваешь, услышав принесенный ветром с самого низа смех. Вероятно, от одного из общинных костров. И это напоминает тебе о том, что у тебя есть еще и Кастрима, если ты этого хочешь. Эта нелепая община из неприятных людей, которых невозможно представить вместе, за которую ты сражалась и которая, пусть и неохотно, сражалась за тебя. Твой рот растягивается в улыбке.

– Нет, – говоришь ты. – Я сделаю то, что нужно.

Хоа рассматривает тебя.

– Ты уверена.

Конечно. Ничего не изменилось. Мир сломался, и ты можешь его починить – это обязали тебя сделать Алебастр и Лерна. Кастрима – дополнительная причина сделать это, не менее. И ты перестала трусить и отправилась искать Нэссун. Даже если она тебя ненавидит. Даже если тебе придется одной столкнуться с ужасным миром. Даже если ты самая плохая мать на свете… ты сделала что могла.

И, возможно, это значит, что сейчас ты делаешь выбор между своими детьми – у кого лучший шанс на выживание. Но это ничем не отличается от того, что приходилось делать матерям с начала мира: жертвовать настоящим ради надежды на лучшее будущее. Если жертва сейчас тяжелее, чем прежде… что же. Да будет так. В конце концов, это тоже работа матери, и ты десятиколечница. Ты об этом позаботишься.

– Так чего мы ждем? – спрашиваешь ты.

– Лишь тебя, – отвечает Хоа.

– Верно. Сколько у нас времени?

– Перигей через два дня. Я могу доставить тебя в Сердечник за день.

– Хорошо. – Ты делаешь глубокий вдох. – Мне надо попрощаться.

С полнейшей легкой небрежностью Хоа говорит:

– Я могу взять остальных с нами.

О.

Ты же хочешь этого, не так ли? Ты не хочешь быть одной в конце. Хочешь чувствовать за спиной непоколебимое присутствие Лерны. Тонки взбесится, если не получит шанса увидеть Сердечник, если ты оставишь ее. Хьярка будет в ярости, если ты возьмешь Тонки без нее. Данель хочет создать хронику преображения мира, чтобы затмить доводы экваториальных лористов.

Юкка же…

– Нет. – Ты мрачнеешь и вздыхаешь. – Снова становлюсь эгоисткой. Кастрима нуждается в Юкке. И все они и так настрадались.

Хоа просто смотрит на тебя. Как, ржавь, ему удается передавать такие эмоции каменным лицом? Даже если это холодный скепсис по поводу всего твоего самоедства. Ты издаешь смешок – и он ржавый. Был немного.

– Я думаю, – медленно говорит Хоа, – что если ты кого-то любишь, то не тебе выбирать, как тебя будут любить в ответ.

Сколько же слоев в пласте этого утверждения.

Ну что же. Ладно. Это не о тебе.

Все меняется Зимой – и часть тебя устала, наконец, от повести об одинокой, жаждущей мести женщине. Может, Нэссун – не единственная, ради кого тебе нужен дом. И, может быть, даже тебе не стоит пытаться изменить мир в одиночку.

– Ну так пойдем, спросим их, – говоришь ты. – А потом отправимся искать мою маленькую девочку.

* * *

Кому: Ятру Инноватору Дибарс.

От: Альмы Инноватора Дибарс.

Меня просили сообщить тебе о прекращении финансирования. Ты должен вернуться в Университет немедленно с минимальными возможными издержками.

И поскольку я тебя знаю, старый друг, позволь добавить следующее. Ты веришь в логику. Ты думаешь, что наши высокочтимые коллеги не подвержены предвзятости или политике перед лицом неумолимых фактов. Именно поэтому тебя никогда на милю не подпустят к Комитету по выделению фондов, несмотря на все твои титулы. Нас финансирует Старая Санзе. Семьи столь древние, что в их библиотеках есть книги старше всех Университетов – и они не позволят нам к ним прикоснуться. Как думаешь, почему эти семьи такие древние, Ятр? Почему Санзе продержалась так долго? Вовсе не из-за Предания Камня.

Нельзя просто так прийти к таким людям и просить денег на исследовательский проект, который делает из рогг героев! Просто нельзя. Их же кондратий хватит, а когда они придут в себя, они тебе голову оторвут. Они уничтожат тебя так же, как любую угрозу их состоянию и наследию. Да, я знаю, ты думаешь, что делаешь совершенно иное, но это так.

И если этого недостаточно, вот факт, который должен быть достаточно логичным даже для тебя: Стражи начинают задавать вопросы. Не знаю, почему. Никто не знает, что движет этими чудовищами. Но именно потому я проголосовал вместе с большинством Комитета, даже если теперь ты меня возненавидишь. Я хочу, чтобы ты остался в живых, старина, а не валялся в переулке со стеклянным кинжалом в сердце. Извини.

Доброго пути домой.