Роне тяжело сглотнул. В горле внезапно пересохло, колени ослабли. И почему он был уверен, что шисов светлый шер возмутится и станет сопротивляться, а Роне придется надавить на него, показать, кто здесь хозяин…

— Разумеется, ты, мой темный шер, — так же тягуче сказал Дюбрайн, скидывая на пол перевязь со шпагой и френч, а потом открывая шальные, с расширенными зрачками глаза.

— Перчатки. Сними, — непослушными губами прошептал Роне.

— Как пожелаешь, — улыбнулся Дюбрайн, не отрывая взгляда от глаз Роне, и дотронулся средним пальцем до губ, прикусил черную лайку перчатки, потянул…

Роне едва не застонал, так вызывающе и непристойно это выглядело. Перчатка. Всего лишь перчатка. А ощущение, словно Роне сам касается горячей и нежной кожи, ощущает кончиками пальцев дыхание, влажность языка…

И не факт, что только пальцами.

— Какой неожиданный талант для генерала Магбезопасности.

Прозвучало хрипло и слишком восхищенно. Или в самый раз. Плевать. Когда Дюбрайн расстегивает сорочку, неспешно обнажая широкую грудь, поросшую тонкими золотисто-рыжими волосками, вытаскивает полы из штанов, и тонкий белый батист скользит вниз по его рукам… Слишком много восхищения быть не может.

— Я умею быть послушным. — Сорочка упала на пол, вслед за шпагой на перевязи, френчем и перчатками. Длинные пальцы взялись за ремень, щелкнули пряжкой, расстегнули пуговицы на брюках… замерли. — Мой темный шер.

Роне тоже замер, любуясь всполохами рыжего огня, сбегающими по поджарому животу вниз, под белье.

Огня. Рыжего. Это морок такой? Или в самом деле третья стихия?

Роне поднял взгляд — грудь, шея, голова… темно-рыжие, с золотой искрой, волосы. Чуть длиннее, чем раньше. Наверное, до лопаток. И намного, намного ярче.

— Ты стал рыжим, — ощущая, что это очень важно и очень хорошо, сказал Роне.

— Тебе нравится?

— Я еще не понял. Хочу видеть все.

— Как пожелает мой темный шер, — где-то на грани между тонкой издевкой и жарким искушением.

Как Дюбрайн избавился от сапог, Роне не заметил. Наверное, магически. А вот падающие штаны вместе с бельем проводил взглядом до самого пола. И почему-то прилип к босым ногам, переступающим через ненужные тряпки.

Узкие, немного чересчур изящные для такого высокого и мощного тела, щиколотки и ступни. С длинным пальцами и аккуратными розовыми ногтями. И — рыжий пух на голенях и бедрах. Как лепестки огня, совершенно естественно вплетающиеся в привычную воздушную лазурь и ментальный аметист.

И — откровенное, бесстыдное возбуждение. Без малейший попыток прикрыться. Наоборот, горделивое. Любуйся, темный шер, это все — твое. Для тебя.

Роне не был уверен, сказал Дайм это вслух или нет. Неважно. Просто он был слишком хорош. Настолько хорош, что Роне отступил на полшага — чтобы не подбежать к нему, сломав игру к екаям лысым — и упал в очень кстати оказавшееся позади кресло.

С подлокотниками. В которые можно было вцепиться дрожащими пальцами. Грозная могущественная Тьма, кажется, опять продула коварной Магбезопасности.

И страшно этому рада.

— На колени. — Роне указал на место у своих ног.

С удовлетворением отметил, как светлый шер раздул крылья носа и прищурился. Могло бы показаться, что от гнева — но мятущиеся всполохи ауры ясно говорили: от возбуждения и предвкушения. Никакого гнева даже близко.

«Если только ты не вздумаешь бросить на половине пути, мой темный шер».

«Даже не надейся. Ты — мой».

— Твой, — отозвался Дайм, опускаясь на колени перед Роне и склоняясь низко-низко, к самому полу.

Так, что темно-рыжие, отливающие огнем волосы расплескались вокруг босых стоп. И тут же…

Роне едва подавил стон, а подлокотники кресла затрещали, так сильно он их сжал. Потому что шисов генерал МБ вовсе не собирался останавливаться на половине пути. Просто Роне оказался к этому не готов.

К тому, что Дайм коснется губами его пальцев. Потрется щекой о подъем стопы, лизнет выступающую косточку. Возьмет стопу в обе ладони и примется неспешно массировать и целовать, откровенно наслаждаясь каждым прикосновением.

И — вливать в тело Роне свет. Ласковый, сумасшедше прекрасный, омывающий его изнутри и снаружи божественный Свет.

На этот раз Роне застонал вслух, так это было хорошо. Прикосновение ладоней, скул, шелковых волос. Дыхание на коже. Мурашки. Дрожь. Настойчивые губы, рисующие огненный узор на колене — остром, некрасивом… плевать, Дайму все равно нравится!.. Тяжелые пряди, скользящие между пальцами. Легкие укусы — вверх по внутренней стороне бедра… и вниз — по второй ноге, до щиколотки, и сильное, влажное от испарины плечо под стопой, и снова губы…

— Мой темный шер, — сорвано, хрипло и голодно. — Позволь мне…

Не дослушав, Роне сгреб рыжие волосы в горсть, сжал — до сладкого стона — и притянул к себе. Полы шелкового халата давно разъехались, и руки светлого шера им в этом помогли.

Он опускал голову Дайма медленно, чтобы хорошенько рассмотреть, как тот охватывает его губами, прикрывая глаза, и принимает все глубже и глубже, в самое горло — так горячо, мокро и тесно, что мышцы сводит судорогой, а наслаждение выплескивается криком:

— Да-айм!

Дюбрайн успокаивающе погладил его по бедрам и сам застонал, сжимая горло. Вибрация его стона вышибла из Роне дыхание, залила все тело жаркой дрожью, заставила откликнуться — таким же горловым стоном, откинуть голову и вцепиться в волосы, потянуть, выпить короткую боль и вернуть ее стократ усиленным удовольствием…

Все было так хорошо и правильно! Снова — вместе, снова — единым целым, проникнуть друг в друга, слиться, ощутить себя живым. Нужным. Любимым. Поверить, что теперь — все будет хорошо. Дайм никуда больше не денется. Можно будет просто дышать. Свободно дышать. Как мало нужно для счастья-то.

Роне не очень понял, когда Дайм успел развязать его халат, стянуть с плеч и прижаться всем телом. Он просто обнял светлого шера, вдохнул его запах и прикусил мочку уха. Слегка. Но так, что Дайм тихонько застонал и потерся об него.

— Я соскучился по тебе, мой темный шер.

Лучше бы он этого не говорил. Месяцы одиночества, сотни непринятых вызовов, десятки безответных писем. Золотые крылья, укрывающие Шуалейду и ее убийцу — и взгляд мимо Роне, словно он — подозрительный чужак. Враг.

Едва утихшая боль в искалеченном и отравленном теле вспыхнула вновь, разлилась по венам кислотой, застряла шипастым комом в горле.

— Какая удача, мой светлый шер, — намотав рыжие пряди на кулак и притиснув обнаженное тело к себе, проскрипел Роне. — Потому что я не собираюсь тебя отпускать.

«Я сдохну, если ты снова уйдешь, шисов ты дысс», — не вслух, ни в коем случае не вслух!

— А что собираешься? — наполовину стон, наполовину насмешка. Чистая провокация.

— Трахать тебя, пока не разучишься сидеть.

«Все что угодно, чтобы ты остался. Приковать тебя к кровати. Свернуть пространство, чтобы ты не мог выйти. Остановить время. Умолять тебя. Валяться в ногах. Дать все, что ты захочешь. Все, что еще у меня осталось, а если не осталось — украсть, сотворить, неважно. Что угодно», — не вслух, ни в коем случае не вслух. Будет слишком больно, если Дюбрайн откажет. Если снова оттолкнет.

Вместо ответа Дайм снова застонал и вжался еще плотнее, так, что Роне ощутил каждую косточку, каждую мышцу его тела. И ярко выраженное согласие. Физически выраженное. А для полной ясности светлый шер потерся щекой о его руку и подставил напряженную шею с пульсирующими синими жилками — под самые губы, прося, нет, требуя поцелуя.

Вместо поцелуя Роне его укусил. Сильно, так что Дайм вздрогнул и резко выдохнул, но вырваться не попытался.

— Ну ты и сука, Дюбрайн, — сквозь зубы прошипел Роне и зализал укус. — Что, девчонка не дала, поэтому пришел ко мне?

Ответить Роне не позволил, снова укусил — сильнее, до крови. И выпил полный боли и наслаждения стон — с губ, вместе с дрожью и возмущением. На этот раз настоящим, острым и терпким, почти как светлая кровь.

— Почему ты не писал? Не отвечал на вызовы? Этот проклятый лотос — ты послал мне, да? Чтобы я заткнулся и не смел даже…

— Придурок, — совершенно трезвым голосом оборвал его Дайм, сам схватил за волосы и заткнул ему рот. Своим ртом. А когда Роне потерялся в сумасшедших ощущениях и разучился дышать, бессовестно трезво и внятно выдал: — Хватит думать ерунду. Я здесь. Я твой. Я люблю тебя. И если ты, имбецил, этого не видишь, то сам себе зеленый гоблин.

— Синий гоблин, — ошарашенно поправил его Роне.

— По дыссу. Идиот и есть идиот.

— Почему ты не отвечал? Почему оттолкнул? По…

— Чтобы не убить тебя, кретина. — Губы в губы, глаза в глаза: бешеные, штормовые, манящие. — Знаешь, как хотелось? И сейчас хочется.

Судя по тому, как светлый шер толкался бедрами, хотелось ему вовсе не убивать. Ну, может, затрахать насмерть. Роне был согласен.

— Мог хоть пару слов написать! Что жив! Три месяца, дери тебя Мертвый, три месяца я понятия не имел, жив ты или сдох в проклятой Хмирне! Сука ты…

Его снова заткнули поцелуем. А потом — опустили глаза, спрятались, уткнулись лицом между плечом и шеей.

— Прости, — выдохнул светлый шер.

— Э… Дайм? — голос предательски сломался.

— Прости, Роне. Я не мог.

— Почему? Тебя там на привязи держали?

— На лотосе.

Роне вздрогнул, погладил светлого шера по спине, ощупывая пальцами плечи, лопатки и ниже, вдоль позвоночника.

Гладко.

Можно выдохнуть — у Дайма шрамов не осталось. По крайней мере, на теле. Не то что у Роне. Только он пока не готов их показывать. Чуть позже. Совсем чуть. Когда надышится.

— Зачем лотос? Ты… ты забыл меня? Снова?

— Вспомнил же, — пробормотал Дайм. — И сразу вернулся.

— Твое «сразу» длилось полтора месяца, Дюбрайн. И все это время ты не желал меня ни видеть, ни слышать. Это потому что… ты не простил? — последние слова Роне прошептал едва слышно. Может быть даже не вслух. Но его в любом случае услышали.

Прижались ближе, хотя куда еще-то. Помотали головой, так и не подняв глаз.

— Нет. Если тут кто-то и виноват, то я сам. Я… мне просто больно. Видеть тебя, слышать, даже думать о тебе больно. Как будто я снова там. На эшафоте.

Роне зажмурился и тяжело сглотнул. Проклятый Люкрес. Проклятая девчонка. Они достойны друг друга! Вот почему они не сдохли прямо там, оба?!

— И сейчас тоже больно?

— Не… неважно, — не смог соврать Дайм. — Справлюсь. Я знаю, ты пытался. Ты сделал все возможное. Просто…

— Просто явилась эта истеричка и все сломала.

От возмущения Дайм весь напрягся, закаменел… но не отстранился. Слава Хиссу, не отстранился.

— Чушь! Она не истеричка. Она пыталась помочь, просто не смогла ничего…

— Не смогла? — Роне нервно засмеялся, но тут же прикусил губу. — Еще как смогла. Сила есть, ума нет. Все, что я успел выстроить и связать, она порвала и переломала! Идиотка, она даже думать не пробовала! Увидела Ужасного Черного Колдуна — и все, получите виноватого. Она даже не посмотрела толком!

— О чем ты, Роне? — Дайм поднял голову с его плеча и настороженно заглянул в глаза.

— О том, что если бы она хоть немного держала себя в руках! Если бы не прыгала с разбегу во все ловушки твоего сумасшедшего брата, все бы прекрасно обошлось. Без смертей и без дурацких клятв. Я — темный менталист, я учился у Паука половину века, ты не забыл, Дюбрайн? Неужели ты думаешь, я не нашел способа обмануть Люкреса? Он бы увидел дохлый труп, отдал тебя мне — и все. Ты свободен.

— Так не бывает, Роне. Этот способ казни… — Дайм болезненно поморщился, — он полностью блокирует магию и регенерацию, а барьер завязан на жизнь приговоренного. Я знаю, мне приходилось…

— Быть на моем месте? — закончил за него Роне. — Только ты светлый шер. Законопослушный светлый шер. И между тобой и тем… теми… неважно, кем. Не было связи. Как между нами. Разве ты ее не чувствовал?

— Связь? Но… — Дайм нахмурился, на его лбу выступил пот, зрачки расширились от боли. — Было что-то странное поначалу…

— Не надо. Не вспоминай, мой свет. Или нет, вспомни и отдай эту боль мне. Я знаю, что с ней делать.

— Я… да. Просто не сейчас.

— Если бы не эта легковерная дура, все было бы иначе, мой свет. Если бы не она…

— Она пыталась спасти меня, Роне.

— И чуть не угробила нас обоих!

— Чш-ш. Хватит ненависти. Прошу тебя.

Все возражения — а они были? — пришлось оставить на потом. Потому что Дайм снова его поцеловал. Невыносимо нежно и голодно, так, что Роне почти поверил — эти проклятые месяцы не он один маялся в холодной постели и сходил с ума от невозможности коснуться. Слиться. Впустить в себя — или взять, какая к екаям разница — лучшую часть себя. Свой божественный свет.

Ему хотелось ощутить все в подробностях, впитать, запомнить — чтобы потом, одинокими ночами, перебирать воспоминания, как скупцы перебирают свое золото. Но не вышло. Ощущений было так много, а свет стал таким ярким, что он ослеп и оглох, потерялся в ласковой бездне, позволил шторму унести себя, разбить о скалы на миллион крохотных кусочков, ярких и прекрасных, как звезды.

Очнулся он не потому, что хотел очнуться. Он бы остался там, среди звезд, навсегда. Просто потому что не нужно было ничего больше. Только он сам, его светлый шер, постель под ними и звезды вокруг.

— …люблю тебя, троллья ты отрыжка, как ты мог? Как ты посмел, идиот? Ты не понимаешь, что если не будет тебя, то и меня тоже не будет? Следующий раз я сам тебе голову оторву, придурок, ну кто тебя заставлял лезть…

Роне замер, вслушиваясь в рваное бормотание пополам со всхлипами.

Его свет — плачет? Обнимает его, жмется, держит так крепко, что кости трещат, и — плачет?

Почему? Ведь все хорошо. Кроме того, что почему-то болит шея, словно ему в самом деле оторвали голову и приставили обратно, и в горле комок острой нежности.

Кто бы мог подумать, что генерал Магбезопасности способен плакать. Что он позволит себе плакать вот так, в объятиях темного шера. Позволит видеть себя уязвимым, беззащитным, жалким… нет. Ни в коем случае не жалким. Прекрасным. Доверившимся. Ему, темному шеру, своему палачу и любовнику. Тому, кто подарил ему свое сердце и подарит все остальное. Все, что осталось. А если не осталось — украдет, сотворит… неважно. Отдаст, и все тут.