Вот если бы так смотрели на него, Мориса! И не Ристана Великолепная — в траве он видел и блеск короны, и прилагающуюся к ней головную боль. Его бы вполне устроила ласковая пышечка Виола, с ее прозрачными голубыми глазами, похожими на весеннее небо…
Может быть теперь, после скандала, граф Ландеха куда благосклоннее посмотрел бы на сватовство виконта? Вряд ли Виоле теперь светит выгодный брак. Хотя, скорее всего ей придется уйти в монастырь во исполнение клятвы. А ему — окрутить девицу Альгредо. Иначе его жизнь не будет стоит и ломаного динга.
Будущая виконтесса Торрелавьеха нашлась в обществе полудюжины девиц и кавалеров. Она улыбалась, шутила, строила глазки какому-то юнцу — но не надо было быть менталистом, чтобы увидеть ее злость: даже избавившись от шеры Ландеха, король пригласил на танец не ее! При появлении Мориса девочка еще больше оживилась, даже шагнула навстречу, игнорируя приличия. Ведь приближенным к монарху особам с длиннющим счетом в банке позволено много больше, чем простым смертным.
— Светлого дня, — поздоровался Морис со всеми сразу и тепло улыбнулся Таис: — Рондо заканчивается, но, быть может, вы подарите мне следующий танец? Право, вы так чудесно танцуете, что удержаться от искушения нет никакой возможности.
Девочка порозовела, кинула короткий взгляд из-под ресниц на короля: видит ли? Упрямо выпятила подбородок и шагнула к Морису.
— Разумеется! Сегодня прекрасная музыка, не находите?
— Королевская опера собрала лучших из лучших, — ответил он. — Их первую скрипку может превзойти разве что маэстро Клайво.
В любой другой день Морис наслаждался бы удивлением и завистью юнцов, не решившихся ухаживать за бывшей королевской невестой. Перешептывание и косые взгляды мамаш тоже приятно щекотали нервы — наверняка заново пересчитывают, что за наследство свалилось на голову нищему виконту, что им заинтересовался сам Альгредо. Но время расслабляться не пришло — к гадалке не ходи, сегодня вечером секретарь Ристаны будет ждать его в отцовском кабинете с требованием закончить дело еще вчера.
А теперь рассмотрим интереснейшее явление под названием «ненависть». Яркое, сильное, я бы даже сказал мощное чувство. Апофеоз отрицания. Ненависть движет людьми ничуть не слабее, чем любовь. И по сути своей является противоположностью любви. Любовь суть стремление быть как можно ближе, одним целым, стремление давать и делать счастливым любимого человека. С ненавистью все строго наоборот. Отдалиться, уничтожить, никогда не видеть…
Вот оно! Не видеть! Ну вы поняли, я думаю.
Ненависть – это нежелание видеть. Видеть что? Вы можете логично ответить, что объект ненависти. Однако все мы знаем, что ненависть и так слепа и объекта не видит, а видит лишь что-то свое, не имеющее зачастую ни малейшего отношения к объекту, которому приписываются достойные кары злодеяния. Значит, ненависть — это нежелание видеть кое-что другое.
Если конкретнее, то себя. Да. Именно себя. Те свои решения и поступки, которые настолько отвратительны и неприемлемы для самого человека, что он буквально выпихивает их из своей зоны ответственности и приписывает… да кому угодно, лишь бы не себе.
Чуете, к чему я клоню. Да, именно к тому, что любая ненависть — это ненависть к себе, отрицание себя, помноженное на самый любимый человеческий обман: обвинение кого угодно, кроме самого себя…
С.ш. Бруно Майнер, из лекции «Природа эмоций»
1 день журавля, Риль Суардис
Шуалейда шера Суардис
Вельса длилась и длилась. Шу притопывала, кружилась и улыбалась так, что скулы задеревенели. Дайм тоже улыбался — и молчал, спокойно изучая обстановку в зале. Может быть, если бы он злился, ревновал или обижался, Шу было бы проще. Но он вел себя, будто красавец-раб рядом с ней — не более чем мелкая прихоть балованной девчонки, на которую не стоит обращать внимания. И, что самое ужасное, она сама вела себя именно как девчонка. Отослала Тигренка домой, как надоевшую игрушку, и осталась с Даймом. Злые боги, но что она может поделать? Заявить, что разлюбила Дайма и прогнать? Вот уж точно девчонка. К тому же… к тому же Дайм не поверит, и правильно сделает.
— С каких это пор Альгредо любезничает с Сильво? — не переставая улыбаться, шепнул Дайм.
Шу словно окатило холодной водой: о чем я думаю! Она проследила за взглядом Дайма до сервированных в дальнем конце зала столов, остановилась на Альгредо и его собеседниках, Сильво и пожилом бездарном незнакомце. Тот что-то рассказывал, размахивая наколотым на вилку канапе. Оказавшиеся поблизости шеры останавливались, улыбались и присоединялись к беседе.
— Сильво странно себя ведет, — ответила Шу. — На днях я просила Урмано выяснить, в чем дело.
— С Шампуром определенно что-то не так. С герцогом тоже. — Дайм взглядом показал на Таис Альгредо, танцующую все с тем же Торрелавьехой. — У вас моровое поветрие?
Конечно же, Дайм не сказал «у всех, начиная с тебя», но это и не требовалось. Она и так ощущала себя полной дурой.
Жар прилил к щекам, Шу сбилась с ритма, едва не наступив Дайму на ногу.
— Прости.
— Вашему высочеству пора немного проветриться, — усмехнулся Дайм и, подхватив Шу под руку, повел прочь из зала.
На недовольство шеров, которым они мешали танцевать, и на оживленное перешептывание он не обращал внимания. Шу, впрочем, тоже. Единственного человека, которого могло бы огорчить ее бегство вместе с Даймом, и на чье мнение ей не было плевать, здесь все равно не было. Возможно, Тигренок послушается и останется в покоях? На несколько мгновений Шу перестала видеть окружающее, сосредоточившись на поисках его ауры… и облегченно выдохнула, найдя золотые отблески в парке, неподалеку от башни Заката.
Слава Двуединым, он не сбежал.
— Шу, что случилось? — сжал ее руку Дайм, возвращая в реальность.
— Ничего, — покачала головой она и попыталась улыбнуться. — Ничего нового.
Дайм улыбнулся в ответ, призвал два бокала с ледяным ардо, один подал ей.
— Тебе определенно нужно расслабиться, моя Гроза. Поверь, мир не рухнет, если ты на полчаса отвлечешься.
«Ты прав. Спасибо», — подумала, она, прикрывая глаза и отпивая глоток. Ей в самом деле стоит успокоиться, обдумать ситуацию и поговорить с Даймом. Не на виду у благородных шеров.
Парк встретил их прохладой, нежными напевами флейты под аккомпанемент цикад и перемигиванием цветных жуков, летающих между деревьями. Над дорожками сияли радуги, по лужайкам бродили единороги, в фонтане играли в ладоши две русалки, то и дело смеясь, феи со стрекозьими крыльями водили хороводы над цветами, а гоблины в шапочках с бубенцами прыгали через ручьи и играли в салочки. Фантомы отличались от настоящих волшебных существ лишь куда более милым характером и леденцовым видом. И, конечно же, золотая пыльца, окутывающая фей, вовсе не была настоящей пыльцой циль — той, что по восемьдесят империалов за наперсток. Вряд ли бы феи, порождение света, вышли к людям по просьбе темного шера Бастерхази, не так ли? Ведь феи не любят темных.
О том, что Остров Фей посреди Вали-Эр они создали втроем — светлый, темный и сумрачная — Шу предпочла не вспоминать. Да и втроем это совсем не то, что в одиночку.
Словно насмехаясь над ней, с ветки цветущего апельсина спорхнула фея. Она приземлилась на край бокала, покачнулась, рассыпая пыльцу с крыльев, и нырнула в вино. Шу замерла, пытаясь сообразить, это снова фантом или настоящая фея? И не утонет ли она? Но тонуть фея и не думала. Через миг она вынырнула, забралась на край бокала, отряхнула волосы и крылья — и со звонким смехом взлетела, присоединившись к хороводу над дорожкой.
— Эта настоящая, — с оттенком печали усмехнулся Дайм, стер каплю вина с открытого плеча Шуалейды и провел затянутой в перчатку ладонью по ее руке вниз. — Выпей, тебе не помешает немного расслабиться.
Почему-то при этих словах вспомнилась мышь в горошек. А еще — волшебное тепло и счастье, оставшееся далеко-далеко, на Острове Фей.
— Намного ближе, чем ты думаешь, — шепнул Дайм, поднимая ее руку вместе с бокалом и поднося к ее губам.
Шу машинально глотнула терпко мерцающее вино, по горлу прокатилось сладкое и щекотное тепло. А Дайм, не отпуская ее руки, склонился и тоже отпил из бокала. Близко-близко. Сладко. Маняще.
Ох… она не думала, что это будет так… так сложно — стоять рядом с ним, смотреть в хищно мерцающие бирюзовые глаза, ощущать огненное касание мужской руки — обжигающее даже сквозь две перчатки, его лайковую и ее кружевную. И таять, таять в объятиях светлых крыльев, обещающих безопасность и любовь.
Любовь? Да нет же, не может такого быть! Дайм не слепой, он прекрасно видел те чувства, которые связывают ее с Тигренком! К тому же Энрике наверняка подробно отчитался о золотом шере в ее постели. А значит, Дайм не может… вот это все… всерьез…
От этой мысли стало пусто и горько. Уронив на землю бокал с недопитым ардо и оттолкнув обнимающие ее эфирные крылья, Шу отпрянула.
— Перестань! На нас уже не смотрят, тебе не нужно притворяться.
— Ты права, притворяться — глупо, — кивнул Дайм, не отпуская ни ее рук, ни ее взгляда. — Так что рассказывай, твое сумрачное высочество.
— Я должна отчитаться перед Тихим Голосом императора? — попыталась задрать нос Шу, но получилось без огонька. Даже как-то жалобно.
Дайм укоризненно покачал головой и чуть сильнее сжал ее пальцы.
— Ты же это не всерьез, Шу.
Опустив глаза, Шу помотала головой. Мгновение злости прошло, а стыд остался. Наверное, действительно моровое поветрие — лишает разума.
— Забудь про отчеты и просто расскажи с самого начала. Кто такой твой Тигренок, почему ошейник.
— Он… он светлый шер, искусство, — вздохнула Шу, вспомнив появление Тигренка в башне Заката и свой отчаянный страх потерять его. — Его привел Убеда. Смертный приговор за ограбление и убийство… он… в смысле… я хотела его отпустить, тут наверное какая-то ошибка! Тигренок не мог! Он…
Шу осеклась, понимая, что несет чушь. Во-первых, она не хотела его отпустить, а боялась этого до колик. А во-вторых – он мог. Еще как мог. Королевский суд не ошибается с приговорами. И если бы не золотой дар, она бы легко поверила Бастерхази. Ну, насчет мастера теней. То, как Тигренок двигается, как умеет казаться невидимым, и… как он скрутил ее, сумрачную колдунью… как близко было дыхание Бездны…
— Бастерхази сказал правду, Шу. Он — мастер теней, — с неподдельным сочувствием сказал Дайм.
Шу вздрогнула от пронзившего ее холода. И стыда. И запоздалого страха.
Глупости! Ей нечего бояться, Тигренок никогда не причинит ей вреда. Он любит ее. Он не мог сказать этого вслух (потому что одна трусливая жадная девчонка запретила ему говорить), но он точно любит. Или… или нет? Да нет же, он не сумел бы так хорошо притворяться. Наверное.
— Мне все равно! — Она обхватила себя за плечи, просто потому что нужно было хоть за что-то держаться. — Он сказал, что хочет новую жизнь, и я… он…
И она все еще боится сказать Дайму правду, потому что пока слово не произнесено вслух, можно сделать вид, что ничего не было. Злые боги, какая чушь! И как же стыдно лгать Дайму! Она просто должна сказать правду, даже если…
Что «если» она даже додумывать не стала. И не успела бы, Дайм ее прервал, положив ладони ей на плечи.
— Шу, тебе не идет такое страдаль…
— Я люблю его! — выдохнула она и замерла, опустив глаза.
Несколько мгновений она ждала. Ширхаб знает, чего. Да чего угодно, но не смеха. Тихого, но искреннего, с нотками облегчения — и горячие, затянутые в черную лайковую кожу ладони по-прежнему лежали на ее напряженных плечах.
— Ох, помилуй Светлая, какая же ты… — выдохнул Дайм и снова засмеялся.
Шу смерила его злым взглядом, попыталась отступить и отвернуться, но Дайм прижал ее к себе и погладил по голове, снова окутывая собственным светом и… любовью.
— Не сердись, маленькая. Просто видеть тебя такой… ох! Колдунья, положившая орду зургов, притворяется нахохленной синичкой! Шу, моя прекрасная Гроза…
Прижимаясь щекой к подрагивающему от смеха плечу, Шу горела от стыда, но верила, что теперь-то все будет хорошо. Дайм здесь, он поймет, он поможет ей выпутаться из собственных чувств. Светлая, как же хорошо, что он вернулся!
— Тебе смешно. А мне? — зашептала она прямо в бархат его сюртука. — Я не понимаю, что со мной. Дайм! Я, правда, не знаю. Я не хотела!
— Чего ты не хотела?
— Обманывать тебя! Его! То есть… я вообще не понимаю, что со мной, почему так! Когда он пришел, я… это было… сразу, понимаешь? Как молния, как… Я не смогу без него.
— Я знаю, маленькая, — в голосе Дайма звучала такая нежность и такая печаль, что Шу стало не просто стыдно. Ей провалиться захотелось. Прямиком в Бездну. — Не вздумай плакать, слышишь? Все хорошо. Все обязательно будет хорошо, я обещаю тебе.
— Ты правда?.. Прости меня. Я не хотела так… предавать тебя.
Ну вот. И это слово тоже было сказано вслух.
Целое мгновение Дайм молчал. А потом выдохнул и поцеловал ее в макушку. Ее пронзило его болью — такой привычной, такой неправильной. И она забрала ее. Снова. Как делала всегда. Превращая его боль в их общее наслаждение. Правильное. Несмотря ни на что.
— Ты такая умная, моя Гроза, но иногда такая глупышка. — Печали в Дайме стало меньше, а нежности еще больше. — Ты не предавала меня. Ты меня спасла… о, шис! Чш-ш… не надо, не возвращайся туда.
— Я не… — соврала она: ужас и боль казни снова были в ней, вокруг нее, и ей некуда было спрятаться…
Кроме как в объятиях Дайма. Живого. Настоящего. Дайма, который простил ее, понял, который по-прежнему…
— Я люблю тебя, Шу. Всегда буду любить, что бы ни случилось.
О, как же ей хотелось поверить! Вот только не получалось. Совсем. Потому что она знала, как это бывает.