— Нет, не остановило бы.
— Двуединые хранят тебя, моя Гроза. А того мастера теней, что избавил Валанту от Пророка, я бы взял на службу в Магбезопасность, нам нужны такие кадры… — Ну вот, теперь он опустился до прямого подкупа. Шис подери, на что только не пойдешь, чтобы спасти кое-чью шкуру! — Кстати, я чуть не забыл. Подарок Ци Вея!
Дайм жестом фокусника достал из-за пазухи плоскую коробочку.
— Что это? — с недоумением спросила Шу, обнаружив в настроенном только на ее прикосновение футляре круглый мутный опал с дыркой посреди и шнурком, но без малейших следов магии.
— Ци Вей сказал, говорящий опал.
— Говорящий?.. — переспросила Шу, словно что-то вспоминая, и положила камень на ладонь. Ничего не произошло. — Наверное, какая-то реликвия. Очень ценная.
Пожав плечами, Шу спрятала опал обратно в футляр.
— Наверняка ценная, — усмехнулся Дайм. — А это тебе не от Мудрейшего, а просто так.
Он осторожно снял с хвоста обвивающей его запястье змейки Синюю жемчужину и подал на открытой ладони. Шу замерла, забыв про футляр, и бережно коснулась пальцем аквамариновой капельки. Где-то далеко послышался плеск волн и крик чайки.
— Она родилась сегодня.
О том, что еще было сегодня, он расскажет Шу потом. Сильно потом. Когда все останется позади.
— Какая… — Шу подняла на него сияющие глаза. — Спасибо, Дайм!
— Остальные подарки еще не успели доставить со шхуны, — сказал он вместо ответа и поцеловал ее пальцы: медленно, обжигающе сладко. Так, что Шуалейда залилась жаром.
И если бы мальчишка-убийца не торчал позади ее кресла, она упала бы Дайму в руки прямо сейчас. Не то чтобы Дайм осмелился спорить с Двуедиными, одарившими Шуалейду любовью к юному чудовищу, но… ладно. Осмелился и спорит.
— Потанцуй со мной, моя Гроза.
— Дайм, я… — едва слышно шепнула она.
И искоса глянула на убийцу. Шис его дери! Если бы Дайм не видел, что стало с Шуалейдой, когда тот умер — убил бы собственными руками.
Озвучить отказ Дайм не позволил, прервал на полуслове:
— Кстати, а с кем это любезничает малышка Альгредо?
Он кивнул на дочь своего верного союзника, воркующую со смутно знакомым темным шером: третья нижняя категория, огонь, лет двадцать пять от роду, типичный южанин, неплохо танцует и одет с иголочки. Пару лет назад Дайм встречал его в одном сомнительном заведении за игрой в карты и не обвинил в шулерстве только потому, что не желал раскрывать собственное инкогнито.
Шу проследила за его взглядом и удивленно ответила:
— Виконт Торрелавьеха.
— Виконт? Мне казалось, виконт несколько старше.
— Старый виконт умер в конце весны. А нового Ристана назначила в свиту Кая. Не думала, что он вернется так быстро. — Шуалейда так хищно прищурилась и так громко подумала о покушении на Каетано, что Дайм сделал себе заметку: непременно узнать подробности. Попозже. — Надеюсь, хоть этот красавчик заставит моего братика действовать активнее.
— Судя по тому, как их величество смотрит на парочку — ждать осталось недолго. А пока ты можешь подарить мне следующую вельсу, — добавив в голос манящих бархатных обертонов (и почти услышав эту же фразу, но голосом Бастерхази) предложил он. — Конечно, если ты не предпочтешь удрать со мной в парк.
Вместе с последними словами он обнял Шуалейду эфирными потоками, обещая защиту и любовь.
На мгновение она позволила себе прильнуть к нему, так же обнять крыльями сумрака — но тут же отшатнулась со стыдом… и удивлением.
— Огонь и тьма? В тебе?
Дайм лишь пожал плечами.
— Если бы я сам понимал. Наверное, подарок Ци Вея. Он же перворожденный Дракон. Никто не знает границ его возможностей и не может постигнуть его намерений.
— Да уж… — растерянно кивнула Шу, опустила взгляд и наткнулась на футляр в собственных руках. — Хотела бы я понять, что это такое.
— Когда в твоих глазах светится научное любопытство, я начинаю бояться, моя Гроза.
— А… не стоит…
Она определенно была где-то не здесь. Но пока еще — не в своей лаборатории.
— Мне тоже интересно. Исследуем это чуть позже, в более подходящей обстановке? Заодно поможешь мне разобраться с огнем.
— Да, и твоя тьма! Ты же позволишь?
Теперь исследовательский интерес искрил, сверкал и грозился устроить пожар с потопом прямо среди бального зала. То есть с точки зрения Шу это наверняка казалось всего лишь парочкой безобидных научных экспериментов.
— Обязательно. Но позже. А опал лучше пока убрать… стой! — он успел схватить Шу за руку за половину секунды до того, как она попробовала переместить подарок магически, а заодно либо покорежила бы защиту Народного зала, либо устроила локальный потоп и ураган в замкнутом пространстве. — Тут охранный контур. Ты же не хочешь, чтобы чары приняли тебя за агрессора?
— О… я… не хочу, конечно.
— Пусть кто-нибудь отнесет… вот он.
Дайм впервые прямо глянул в глаза убийце и едва подавил невольную дрожь: столько там бурлило эмоций. И гнев, и растерянность, и отчаяние, и последние отголоски ненависти. Но прежде всего — выворачивающая наизнанку нежность и желание защитить любой ценой свою принцессу.
— Тигренок?
Шу вздрогнула, словно только-только вспомнив о его существовании. Ее эмоции тоже вскипели: та же нежность, вина и сожаление. И — золото, небесное золото любви, которую она совершенно не желала показывать Дайму. Из страха. Проклятье.
— Если ты достаточно ему доверяешь, — пустил Дайм еще одну коварную стрелу.
Ничего личного, мальчик, просто на войне — как на войне. За твою же жизнь война, дери тебя семь екаев. И если ты сдохнешь в попытке выпутаться, я сам тебя подниму и своими же руками убью. Медленно и мучительно.
— Достаточно, — собрав эмоции в кулак и запихав под ментальную защиту, ответила Шуалейда и обернулась к мальчишке, протягивая футляр. — Положи на мой туалетный столик. И сам останься в покоях.
Убийца поклонился, окинул Дайма пустым взглядом готовой к броску змеи и направился прочь из зала. Шу несколько мгновений провожала его взглядом, словно не в силах оторваться. А Дайм смотрел на нее и задавался вопросом: не перегнул ли он? Что, если мальчишка окажется невосприимчив к тонкому ментальному воздействию? Если артефакт, сделанный Шуалейдой, защитил его, и одних только слов не хватит? Что, если у мальчишки хватит глупости напасть на Бастерхази, и они все же поубивают друг друга?
На всякий случай Дайм еще раз ощупал зал ментальным потоком и убедился: Роне здесь, по-прежнему рядом с Ристаной. То ли убеждает ее отступиться, то ли сочиняет на ходу новую интригу. А ему, Дайму, по-прежнему невыносимо больно на него смотреть, и едва утихшая буря снова поднимается внутри, гудя и грозя уничтожить все на своем пути — чтобы наконец-то избавиться от всей боли и сомнений.
Нет. Нельзя. Пока Дайм не успокоится и не будет способен себя контролировать, лучше ему не подходить к темному шеру. Довольно того, что тот жив и вроде пока не собирается бросаться в самоубийственную атаку на мастера теней. В конце концов, он же видит, что Дайм уже рядом с Шуалейдой и вполне способен защитить ее.
Но вот видит ли Бастерхази любовь, связывающую убийцу и принцессу? В этом Дайм почему-то сомневался. Наверное, потому что и сам предпочел бы ее не видеть. Как тогда было бы просто избавиться от мальчишки и забыть, что он когда-то существовал!
— Идем, моя Гроза, — позвал Дайм, беря Шуалейду за руку.
— Да… — отозвалась та, с трудом отрывая взгляд от удаляющейся золотистой макушки и натужно улыбаясь.
Весь танец они молчали. Дайм не слушал ее мыслей и сам не пытался ничего ей сказать. Ну, кроме «я с тобой, и все будет хорошо».
Обязательно будет. Не зря же Двуединые подарили им еще один шанс.
Эмоции не есть кирпич, ниспосланный вам на голову свыше. Все ваши чувства и реакции — ваши, вы сами их причина, и вы же сами их следствие. И кем вы будете, причиной или следствием, зависит только от вашего выбора. Вашей точки зрения. Поэтому первое, что должен прояснить для себя менталист, не желающий сойти с ума, это систему приоритетов. Пока в приоритете полная ответственность за все свои мысли, чувства и поступки, контроль в ваших руках. Как только «виноват» кто-то другой или что-то другое, внешнее, контроль над вашим разумом — в чужих руках.
С.ш. Бруно Майнер, «Основы ментального здоровья»
1 день журавля
Морис шер Торрелавьеха
Дворец сиял огнями и благоухал роскошью и респектабельностью, словно царственные особы только что не скандалили подобно базарным торговкам. Но на то они и царственные особы, что им простительно любое непотребство. К самому Морису благородная публика относилась далеко не так снисходительно, особенно мамаши девиц на выданье — они отгоняли его от своих чад, как вороны отгоняют от птенцов пробегающего мимо пса. Зато богатые старухи улыбались весьма заинтересованно и выставляли напоказ свои драгоценности, словно он и есть голодный пес, готовый вилять хвостом за любую подачку. Мерзость.
Проходя мимо группы сверкающих, как новогоднее дерево глие, матрон, Морис холодно улыбнулся дебелой дамочке третьей молодости, в прошлом году открыто предложившей ему содержание, и проигнорировал смазливого юнца, держащего на руках собачонку в украшенном бриллиантами ошейнике. Юнец тоже был украшен бриллиантами, но скромнее размером, видимо, его родословная не дотягивала до родословной собачонки.
— А, Морис! — Вдова предпочла не заметить холодности. — Иди сюда, мой сладкий!
Юнец с собачонкой насторожились, разряженные дамы все той же третьей молодости принялись разглядывать Мориса через модные лорнеты. Пришлось замедлить шаг и поклониться.
— Светлого дня, сиятельные.
— Дорогая, это тот самый Торрелавьеха, помнишь, я тебе говорила? — улыбаясь во все четыре собственных и двадцать восемь перламутровых зубов, вдова заступила дорогу. — Морис, познакомься с баронессой Шольцен из Ольбера.
— Весьма польщен.
Кивнув пирамиде из медных локонов и жемчужных лент, увенчивающей нечто подобное воздушному крему — пышное, бесцветное и приторно пахнущее — Морис сделал брезгливое лицо и попытался обойти дамочек. Не тут-то было. Пирамида качнулась, цапнула его за руку и заговорила неожиданно низким голосом:
— Ах, шалун! Весь в папеньку! — баронесса раскатисто рассмеялась, а Морис передернулся: вот только напоминания о папеньке не хватало. — Душка Джофре был такой шутник. Ах! А как танцевал!
— Я не танцую с подругами моего деда. — Морис отцепил пухлую руку в шелковой перчатке от своего рукава и демонстративно стряхнул с него пылинку. — Приятных воспоминаний, сиятельные.
Пока дамочки возмущенно шипели позади, Морис выискивал в толпе Таис. Отпускать ее от себя после первых танцев было неблагоразумно, но этот ее брат! Наглый щенок просто утащил сестру за руку, как неразумное дитя. А дитя и не подумало протестовать, только виновато улыбнулось — и скрылось.
Виноватая улыбка девочке Альгредо не шла. Куда лучше смотрелся задранный носик или капризно выпяченная губка. Но что делать, если единственным, на что она ловилась, было благородство?! При воспоминании о вчерашнем вечере кулаки сжимались сами собой, а уши пытались уловить вожделенный хруст отцовской шеи. Проклятье, он был вынужден признать перед девицей собственную финансовую несостоятельность и принять ее жалость! Он, потомок древнего рода, истинный шер, играл для девочки классическую сцену под балконом, словно какой-то актеришка. Он признавался в любви и клялся, что не примет ее приданого, пока сам не сможет обеспечить достойную жизнь любимой… и плевать, что когда-то он в самом деле так считал. Ни одна любимая не станет ждать, пока нищий сын проигравшегося виконта добудет сокровища Царицы Сирен, если под рукой есть знойный бей с банковским счетом длиной с Вали-Эр. Да если бы он мог сам выбраться из долгов, кой шис бы его занес к высокомерным Альгредо?
Шис, подтолкнувший его к герцогским миллионам, танцевал с придворным магом. Регентша томно улыбалась, ворковала и строила темному шеру глазки, забыв о только что проигранной партии. Еще бы. Теперь дело Мориса — не допустить, чтобы король женился на шере Альгредо.
Сегодня Морису везло. Герцог был занят беседой с графом Сильво и каким-то немолодым сиятельным шером. Что-то в нем казалось знакомым… конечно! Этот лошадиный профиль и вислые усы могли принадлежать только шеру Акану, автору знаменитых «Записок путешественника» и «Традиционной кухни зургов». На книжной гравюре он казался старше, и усы были длиннее, к тому же Морису почему-то казалось, что хоть капля дара у знаменитого писателя есть. Морис бы и сам хотел побеседовать с Акану, но пока ему было не до того: король пригласил на рондо одну из фрейлин Шуалейды, следовало пользоваться моментом.
Честно говоря, короля он совершенно не понимал. Как можно предпочесть высокомерную зазнайку Альгредо очаровательной Виоле Ландеха? Милая, нежная и добрая, она освещала все вокруг. От одной ее улыбки любой, самый дерьмовый день становился ясным. О, если бы Виола хоть раз посмотрела на Мориса так, как смотрела на недокороля! Сколько раз Морис ловил ее восторженные и влюбленные взгляды — увы, не в свою сторону. Его Виола не замечала в упор, ослепленная… он мог бы сказать — блеском короны, но это было бы грязной ложью. Любовью она была ослеплена, любовью к глупому, капризному мальчишке, по божескому попущению ставшему королем Валанты.
Именно поэтому Морис ни на ломаный динг не поверил, что Виола вот так взяла и вмиг влюбилась в какого-то смазливого раба. Еще и, какая пошлость, заколдованного в кота. Мерзость же! Наверняка все это устроила сумрачная колдунья, ей-то законы не писаны.
И темному шеру Бастерхази не писаны.
Хотел бы Морис, чтобы то же самое относилось и к нему. Чтобы к нему обращались «ваша темность» и выполняли любой каприз. Чтобы на него прекрасная шера смотрела влюбленными глазами и прощала ему все на свете, даже срыв собственной интриги. А ведь именно придворный маг виноват, что ничего не вышло из королевской помолвки. За то ему, конечно же, большое спасибо. Но… все равно — удачливая сволочь. Ему достаточно только руку протянуть, и любая красавица, любая богатая невеста упадет в его объятия. Если уж сама Ристана Великолепная вот уже пятнадцать лет держит его в своей постели и, судя по пылким взглядам, не собирается отпускать.