Ее голос перешел в шипение, пряди волос зашевелились и засветились синими разрядами, маленькими и быстрыми, как жуки-плавунцы. Стриж не мог пошевелиться, завороженный нереальным зрелищем. Он напрочь перестал понимать, где он и что происходит, только ждал чего-то… может быть, чтобы сжимающий шею металл отпустил, и не было так холодно и больно?
— Вот как… — протянула Лея, сделала неверный шаг, забыв опустить ногу на паркет, и зависла над полом. — Тигренок забыл, кому принадлежит. Так я напомню.
В ее руках появилась плеть, ремень метнулся через всю комнату — или не ремень, а магический поток — и, захлестнув за плечи, рванул Стрижа к ней.
— Упрямец. — Она покачала головой и указала плетью на пол. — Ты мой. Мой! Покорись, ты же хочешь.
Безо всяких эффектов последнее рванье упало, оставив Стрижа голым, глухо стукнула об пол коробочка с подарком. Он вздрогнул и еле подавил порыв схватить пьяную полоумную колдунью, сам не понимая, чего хочет, любить ее или свернуть ей шею.
— Хочешь! — Шуалейда коротко рассмеялась, огладив его взглядом с головы до ног, и вновь сердито сощурилась. — Мой. Будешь слушаться?
Она провела сложенной плетью по его груди, по животу, вызывая непроизвольную дрожь. И желание. Такое же пьяное и сумасшедшее, как она сама.
Стриж сжал зубы, заставляя себя остаться на месте и дышать, просто дышать.
— Будешь. Сейчас же! — выкрикнула она, вспыхнув фейерверком разноцветных искр, закусила губу и замахнулась плетью.
Стриж едва покачал головой, не отрывая взгляда от демонически светящихся глаз.
Светлая, чего я жду?..
Плеть ожгла, выбила воздух из легких и заставила покачнуться. Скорее от неожиданности — до последнего Стриж не мог поверить, что Шуалейда ударит.
Второй удар он опередил. Перехватил руку, вырвал и отбросил плеть. Прижал Лею к себе, не обращая внимания на горящий рубец поперек груди. Лея не сопротивлялась, лишь мелко вздрагивала и пыталась спрятать лицо.
Она что, смеется?
Поймав ее за волосы и потянув назад, Стриж заглянул в светящиеся глаза. Мокрые. Не смеется, плачет. Сумасшедшая. Любимая… Моя.
— Мой, — всхлипнула она, вцепившись пальцами в его плечи и притягивая его к себе.
Вместо ответа Стриж опустился на колени, усаживая ее на себя — жадную, льнущую, влажную — и поймал губами ее удивленный стон. Дурманно сладкий, пахнущий вином и фейской пыльцой стон:
— Мо-ой!
Дайм шер Дюбрайн
Птицы, сотня бумажных птиц, освещали зазеркалье нереальными разноцветными огоньками и шуршали на разные голоса бумажными крыльями. Сначала Дайму показалось, что Шуалейды нет, только птицы. Но через миг в нос ударил запах фейской пыльцы, заставив сердце болезненно сжаться от воспоминаний, и в мерцающем хаосе проявилась сидящая на ступенях фигурка. Одна.
— Шуалейда?.. — едва успел шепнуть Дайм, как скрипнула дверь в ее покои, полоса света легла на паркет, а поверх нее — тень мужчины.
— Что стоишь? Тигренок!
Шуалейда странно и хрипло засмеялась, а Дайм заметил рядом с ней бокал из-под вина, тот самый, в котором купалась фея.
Схватившись за раму зеркала так, что пальцы утратили чувствительность, Дайм смотрел на двух сумасшедших и почти не дышал: надо бы отойти, позволить им самим разобраться в том, что сами напутали. Но вдруг Шу понадобится помощь?.. и должен же он понимать, что они творят, иначе как потом все это разгребать?.. и… к шису отговорки. Слишком больно видеть потерянную мечту — так больно, что невозможно оторваться…
Те двое в зазеркалье не замечали силуэта в темном окне, занятые друг другом. А Дайм вглядывался в окутывающее их золотое сияние любви, не в силах поверить, что они сами не видят судьбы и все дерутся, как неразумные дети. Только чувства совсем не детские.
Дайм вздрогнул, когда плеть коснулась кожи Стрижа — словно удар ожег его самого. И слезы Шуалейды щипали глаза, словно собственные.
«Надо прекратить это», — подумал он… и не стал.
Они должны сами разобраться. Встретиться лицом к лицу с собственной тьмой — и победить. Сами, только сами. А он… все, что он может сейчас, это смотреть издали и надеяться, что они не поубивают друг друга.
И — не отрываться от зеркала ни на миг.
Слишком сильна потребность быть там, с ними, ощущать сладкий огонь их касаний, биение сердец в едином ритме… Словно он — там. Он — их неотъемлемая часть. Чужое — на самом деле не чужое, давно уже не чужое — наслаждение разливается по его венам, собственное сердце трескается пополам, истекает горько-сладкой тоской….
Он тонул. Захлебывался чужим — или все же своим? — счастьем. Тем, что он никогда не сможет разбить, тем, что сохранит и сбережет, чего бы это ему ни стоило.
Лишь когда девушка в зазеркалье уснула на руках у юноши, Дайм сумел отделить себя от них. С трудом разжав задеревеневшие пальцы, он отступил от зеркала, опустошенный, усталый, до краев полный болезненно-горьким счастьем и…
Новая мысль все больше владела им, заставляя сердце биться птицей. Когда убийца уложил Шуалейду на постель, снял ошейник, поцеловал ее и забрался на подоконник раскрытого настежь окна, Дайм уже знал, что делать дальше.
— Лети, Стриж, лети, — шепнул он, глядя на развернувшиеся за спиной убийцы призрачные крылья. — Спорим, далеко не улетишь?
Он почти услышал, почти ощутил сказанные низким, полным обертонов рычащего пламени голос: «Дураков нет, спорить с тобой, мой светлый шер». Почти ощутил насмешливо-нежную улыбку и бархатное касание тьмы…
Дайм нарисовал на зеркале руну вызова.
— Роне?
Холодное темное стекло так и осталось темным и холодным.
Подобает слугам Моим помнить, что Я берегу их, люблю и забочусь о них. Но так же подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой.
Канон Полуночи
2 день журавля. Суард
Себастьяно бие Морелле, Стриж
Красивого полета из окна не получилось. Крылья растаяли на третьем же взмахе, и Стриж свалился в уже знакомые кусты хмирской айвы под окнами Шуалейды.
— Проклятье, — прошипел он, выдираясь из колючек.
У сюртука оторвался рукав, сорочка превратилась в лохмотья, неудобная туфля застряла где-то в гуще ветвей, а чтобы мало не показалось, пошел мелкий холодный дождь. Содрав вторую туфлю, Стриж запустил ее в стену башни и, поминая шиса, устремился прочь от дворца. Как ни странно, Лес Фей не стал водить его кругами и морочить голову. Тропа мягко стелилась под ноги, листья одобрительно шелестели, заглушая плач дождя.
Стряхнув с лица морось, Стриж только открыл рот, чтобы помянуть шисовы наваждения в сотый раз, как обнаружил, что тропа закончилась — прямо у порога Алью Хисс. Он оглянулся на пару стриженых олеандров посреди мощеной площади, передернул плечами: удивляться чудесам — в другой раз. Если жив будет.
Черная дверь гостеприимно приотворилась, бросая на ступени теплый свет фейских груш. Из храма послышалось тихое фальшивое пение на два голоса: служки мешали фривольные песенки с Полуночным каноном. Вдруг захотелось зайти в сухое нутро храма, найти Риллаха, попросить совета — наверняка же он знает...
«Знает, что делать с отступниками», — оборвал себя Стриж.
В спину дохнуло холодом, в шелесте дождя снова послышалось что-то…
— Хватит пугать! — выплюнул Стриж, резко разворачиваясь кругом.
Кошка с диким мявом порскнула из-под куста, служка в храме замолк на мгновенье и рассмеялся. А Стриж, в несчетный раз пожелав всем кошкам, служкам, фейским лесам и сумасшедшим магам провалиться к троллям в болото, направился в ближайший переулок. Он точно знал, что делать.
Пойти к Мастеру.
Пусть Мастер не хуже Риллаха знает, что делать с отступниками, но он велел Стрижу вернуться — и Стриж возвращается. Не исполнив контракта, не избавившись от заказчика и зная, что есть третья сторона, Мастер Ткач, Стриж идет к нему. Убить или быть убитым. На все воля Хисса, не так ли?
Какова она, эта воля, гадать бесполезно. Надо действовать. Как-нибудь. Все лучше, чем оставаться игрушкой в руках этих всех…
«Эти» вспомнились совсем некстати. Вкусом губ, теплом обвивающих его рук, шепотом «мой Тигренок». Захотелось то ли завыть, то ли плюнуть на все и вернуться, пока она не проснулась, и будь что будет. Опомниться Стрижу помог поток ледяной воды, низвергнувшийся с крыши прямо перед его носом.
Вздрогнув, Стриж огляделся. Хорош убийца, не понимает, где находится! Прав Мастер: влюбленный убийца — мертвый убийца.
До дома номер шесть по улице Серебряного Ландыша оставалось не больше ста шагов. Окно кабинета на втором этаже, завешенное зелеными шторами, светилось. Мастер не изменял привычке спать не больше пяти часов в сутки, а отдыхать за чтением Хмирских Хроник. Только бы Шороха не оказалось поблизости!
Представив брата, заставшего его над трупом отца, Стриж поежился и отогнал эту мысль прочь. Мысль перевертыш — Мастера на трупом Стрижа, он прогнал к тем же шисам в болото. Что будет, то и будет. Лишь бы гильдия больше не трогала Шуалейду.
А Шороха их дела с Мастером не касаются. Шорох ни при чем.
«Ни при чем», — согласно шепнули ветви платана, приглашая его в Тень.
Проблеск надежды непонятно на что — ведь Хисс доволен, Хисс сам зовет его в Тень! — согрел и пропал, сменившись холодной сосредоточенностью. Игры кончились. Мастер — противник не менее опасный, чем Бастерхази. И, в отличие от придворного мага, Мастер знает своего ученика как облупленного.
— Вперед, — скомандовал себе Стриж…
Нет, уже не Стриж и не Тигренок. Тот мальчишка, что любил принцессу и был готов умереть за нее, остался где-то в Лесу Фей. В Тень ступил убийца, у которого вместо сердца — Канон Полуночи.
Закон должен быть исполнен. Так или иначе. Если Хисс желает получить смерть, он получит смерть. И если Хисс оставил Стрижу выбор, то Стриж не станет проявлять неуважения и этим выбором воспользуется.
«…подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой», — как наяву прозвучал голос Риллаха Черного. Голос самого Брата.
Иногда Хисс выражается более чем ясно, и плох тот мастер теней, который не слушает своего бога.
В этот раз демонические крылья не подвели. Полет к окну не был красивым — призрачную тварь никто не видел. Зато сам Стриж прекрасно различал все заклинания и ловушки, позволяющие Мастеру в своем доме спать спокойно и не опасаться незваных гостей. Вот только Стриж не был незваным гостем.
— Свои, — шепнул он, просачиваясь сквозь окно.
Настороженные нити защиты, не дрогнув, пропустили его. Сыновья Мастеру не опасны.
Диего бие Морелле сидел в кресле у горящего камина, листая толстый манускрипт и попивая красное вино из хрустального бокала. Длинные волосы с проблесками седины стягивала на лбу выцветшая полоска ткани с рунами — знак Мастера Ткача. Он всегда носил ее дома, и никогда — при посторонних. Рядом с креслом на низком столике поблескивали темная бутыль и второй бокал, пустой. Странно и непривычно: Мастер никогда не пил вина при сыновьях.
— Сегодня можно, — сказал Мастер, не поднимая глаз от книги и словно бы продолжая доверительную беседу. — Садись, Себастьяно, выпей со мной.
От этой обыденности приемный отец казался еще опаснее, хотелось убить его немедля — и бежать отсюда. Правда, не очень понятно, куда.
— Успеешь, — хмыкнул Мастер. — Ты же не откажешь наставнику в разговоре напоследок? Да, насчет Ориса не волнуйся. Мастер наш Шорох не появится до утра, Устрица До об этом позаботится.
Наконец Мастер поднял голову от книги и взглянул на Стрижа… не совсем на Стрижа, чуть левее. Ошибся на пару ладоней, не больше.
Страх отступил. Наставник не видит его, не слышит мыслей. Просто изучил его слишком хорошо. Но он не может знать о…
— Знать не могу. — Мастер пожал плечами. — Ни о том, что ты влюбился в колдунью, ни о том, что удрал от придворного мага. Но догадываюсь.
— Вот только не надо мне говорить, что догадывались, как все повернется, — с трудом заставив измененное горло произносить слова, проскрипел Стриж.
Из Тени он не вышел: умирать все еще не хотелось.
— И не собираюсь. — Мастер снова пожал плечами и поднял бокал, разглядывая вино на просвет. — Ты садись, Себастьяно. Сегодня мы не будем драться.
— Да ну?
— Я иногда могу идти против воли Хисса, но не настолько же. Твое здоровье! — Мастер отпил из бокала. — Черное бастардо тринадцатого года, неплохо Орис разбирается в винах.
Кольнуло неправильностью происходящего. Наставник не может сдаться без боя и не может рассчитывать на пощаду после того, как продал его колдунье — значит, где-то тут подвох. Засада, яд? Нет, не то. Пахнет не так. Может, Орис? Но Мастер не соврал, брата не будет до утра. Что же?
— Не доверяешь старику, и правильно. Никому не доверяй, малыш. — Отложив книгу, Мастер налил вина в оба бокала, один поставил на дальний край столика, второй снова поднял, словно готовился сказать здравицу. Но вместо того вдруг попросил, тихо и серьезно: — Не бросай брата. Седой получит Гильдию, но не успокоится, пока Орис жив.
— Вряд ли мне удастся бегать дольше, чем до утра. — Стриж потер горло, сжатое фантомным ошейником. Почему-то он вдруг успокоился и перестал бояться. Ведь раз Мастер прощается так, словно собирается умереть сам, значит… Значит, все будет так, как должно быть. — Но, быть может, Хисс отпустит из Ургаша на час-другой. Я бы сказал Седому пару слов.
— Отпустит. У меня есть для тебя кое-что. Погоди, это еще не подвох. — Мастер улыбнулся и достал из-за пазухи серебряный круг Райны на шнурке: окантовка из черненых рун почти стерлась, солнце в центре было выполнено в непривычном стиле. — Это было на тебе шестнадцать лет назад. Может, пригодится.