Сестре снилось солнце. Оно пылало в ослепительно-голубом небе, и женщина снова могла видеть свою тень. Ласковые лучи играли на ее лице, забирались в каждую морщинку, проникали под кожу к самым костям. «Благодать!» — думала она. Как приятно было больше не мерзнуть, видеть безоблачное голубое небо и собственную тень! Летний день обещал быть жарким. Лицо Сестры уже покрылось испариной, но и это было хорошо. Созерцать воздушную лазурь, не скрытую тучами, — это была одна из счастливейших минут ее жизни; и если бы Сестре пришлось выбирать, она попросила бы Бога разрешить ей умереть в лучах солнца.

Она протянула руки к светилу и громко заплакала от радости, потому что долгая, ужасная зима наконец-то закончилась.

Сидевшему на стуле у кровати Полу Торсону показалось, что Сестра сказала что-то, прозвучавшее как сонный шепот. Он подался вперед, прислушиваясь, но Сестра молчала. Воздух вокруг нее, казалось, дрожал от жары, хотя снаружи, за стенами домика, дул пронизывающий ветер, а сразу же после наступления темноты ударил мороз. Утром Сестра пожаловалась Полу на слабость, но провела на ногах весь день, пока лихорадка наконец не свалила ее. Обессилев, она упала на крыльце, а теперь, вот уже шесть часов, спала, время от времени впадая в горячечный бред.

Но и во сне Сестра не выпускала из рук кожаной сумки со стеклянным кольцом, и даже Джош не смог бы разжать ее пальцы. Пол знал, что она прошла с кольцом очень далекий путь, долго охраняла волшебный круг, защищала от посягательств. Она еще не готова расстаться с ним.

Раньше Пол предполагал, что встреча со Сван будет означать конец «путешествий во сне» с помощью кольца. Но утром он увидел, что Сестра вглядывается в стекло так же, как до их появления в Мериз-Ресте. Он заметил свет, сиявший в ее глазах, и понял, что значит этот взгляд: кольцо вновь уводило ее далеко-далеко, и она странствовала в мечтах, где-то в недосягаемых воображению Пола, немыслимых краях. Вернувшись — это обычно происходило через пятнадцать-двадцать секунд, — Сестра только покачала головой и отказалась говорить об этом. Она убрала стеклянное кольцо в сумку и больше в него не смотрела. Но Пол видел, что Сестра встревожена, и чувствовал, что тропа «снов наяву» сделала темный поворот.

— Как она?

В нескольких футах от него стояла Сван. Он не знал, давно ли она здесь.

— Без изменений, — ответил Пол. — Вся горит.

Сван подошла к постели. Она была уже знакома с симптомами этой болезни. Через два дня после визита Сильвестра Моуди с подарком для всех — яблоками — они с Джошем видели, как еще восемь человек с маской Иова провалились в горячечный коматозный сон. Когда наросты треснули у семерых из них, кожа их оказалась безупречна, и черты новых лиц выглядели намного красивее, чем прежде. Но с восьмым вышло иначе.

Этот человек по имени Делорен жил один в маленькой хижине на восточной окраине Мериз-Реста. Джоша и Сван позвал его сосед — он нашел Делорена на грязном полу сарая, неподвижного, в лихорадке. Джош поднял мужчину и понес его на тюфяк — и тут под весом гиганта треснула половица. Опустившись на колени, Хатчинс отжал доску, почувствовал запах гниющей плоти и увидел во мраке что-то мокрое и светлое. Он пошарил в образовавшейся дыре и вытащил отрезанную человеческую руку с обгрызенными пальцами.

В тот же момент маска Делорена треснула, и из-под нее выглянуло нечто черное, похожее на морду крокодила. Он с воплем сел, а как только понял, что его тайник обнаружен, пополз к Джошу, клацая острыми маленькими клыками. Сван отвела взгляд от Делорена прежде, чем отвалились остальные части его маски Иова, а Джош схватил каннибала сзади за шею и швырнул головой вперед в дверь. В последний раз они видели Делорена, когда он, закрыв руками лицо, бежал к лесу.

Трудно было сказать, сколько еще расчлененных тел спрятано под половицами лачуги и кем были эти люди. Потрясенный сосед рассказал, что Делорен всегда был тихим, спокойным человеком, который и мухи не обидит. По предложению Сван Джош поджег лачугу и спалил ее до основания. Вернувшись в дом Глории, он почти час отскребал руки, пока на коже не осталось и следов слизи Делорена.

Сван дотронулась до маски Иова, покрывавшей нижнюю половину лица Сестры, — там тоже пылал лихорадочный жар.

— Как ты думаешь, какая она в глубине души? — спросила Сван Пола.

— А?

— Скоро появится ее настоящее лицо, — сказала Сван, и ее темно-голубые глаза с множеством оттенков встретились с его глазами. — То, что находится под маской Иова, — это лицо человеческой души.

Пол почесал бороду. Он не понимал, о чем толкует Сван, но, когда она говорила, слушал ее, как и все остальные. Ее голос был мягким, однако в нем чувствовались сила мысли и способность приказывать, присущие обычно людям старше ее.

Вчера он работал в поле, помогал рыть лунки и увидел, как Сван сажает семена яблонь, собранные после праздника яблок. Она ясно и точно объяснила, какой глубины должны быть ямки и как далеко друг от друга располагаться. Затем — Джош шел за ней с корзиной, полной семян, — Сван взяла пригоршню почвы, поплевала на нее и обмазала этой землей все семена, прежде чем опустить их в лунки и засыпать. Самым безумным было то, что рядом со Сван у Пола появлялось стремление работать, хотя рытье ямок вовсе не являлось тем занятием, которому он хотел бы посвятить свою жизнь…

Присутствие Сван вселяло в Пола желание делать лунки старательно, не спеша, а одно слово ее похвалы заряжало его энергией, как электрический разряд — истощившуюся батарею. Наблюдая за другими, он видел, что и с ними происходит то же самое. Он знал, Сван может вырастить яблоню из каждого посаженного семени, и был горд собой, копая для нее лунки. Он верил в Сван и, коль скоро она сказала, что вот-вот покажется истинное лицо Сестры, верил и этому.

— Как ты думаешь, какая она в глубине души? — снова спросила Сван.

— Не знаю, — наконец ответил он, — я никогда не встречал никого столь мужественного. Она женщина особенная. Леди.

— Да.

Сван посмотрела на бугристую маску Иова и подумала: «Скоро, очень скоро».

— С ней все будет в порядке, — произнесла она. — Тебе нужно немного отдохнуть.

— Нет, я посижу тут до утра. Если почувствую, что меня клонит в сон, лягу здесь, на полу. А что, пора спать?

— Да, уже поздно.

— Я думаю, тебе лучше самой вздремнуть.

— Да, но когда случится это, я бы хотела увидеть ее.

— Я позову тебя, — пообещал Пол.

Потом ему показалось, что Сестра снова что-то сказала, и он наклонился к ней, чтобы расслышать. Сестра медленно мотнула головой туда-сюда, но не издала ни звука и снова замерла. Когда Пол оглянулся, девушка уже ушла.

Сван не хотелось спать. Она вновь чувствовала себя как ребенок в рождественскую ночь. Она прошла через первую комнату, где на полу вокруг печки уже спали другие, и открыла дверь. Ворвавшийся холодный ветер раздул угли в печи. Набросив пальто на плечи, Сван поспешно выбежала и закрыла за собой дверь.

— Нечего тебе тут делать так поздно, — проворчала Анна Макклэй, сидевшая на ступеньках крыльца рядом с бывшим сталеваром из Питсбурга по фамилии Половски. Оба были одеты в темные пальто, шапки и перчатки, вооружены винтовками. Еще одна пара охранников должна была заступить на вахту. Часовые менялись круглосуточно.

— Как Сестра?

— По-прежнему, — ответила Сван.

Она посмотрела на костер, разложенный посреди дороги. Порывы ветра вздымали в небо снопы красных искр. Около двадцати человек спали вокруг костра, еще несколько сидели, уставившись на огонь или разговаривая друг с другом, чтобы скоротать ночь. Сестра требовала, чтобы лачугу охраняли и днем и ночью, пока не удалось выяснить, где человек с алым глазом. Джош и другие с готовностью согласились. Добровольцы всю ночь оставались и вокруг костров в поле, следя за кукурузой и за новым участком, засеянным семенами яблонь.

Сван рассказала Джошу и Сестре о встрече в тот день с человеком с алым глазом в толпе; возможно, лишь отчасти, но она поняла, почему он так хочет загубить человеческое начало. Поняла она и другое: он хотел взять яблоко, но в последнюю секунду гнев и гордость победили. Девушке стало ясно, что он ненавидит ее и ненавидит себя за минутный порыв, но он еще и боялся ее. Увидев, как он убегает на неверных ногах, Сван осознала: прощение разрушает зло, вскрывая нарыв, удаляет гной.

Она не представляла, что могло случиться, если бы он взял яблоко. Но момент был упущен. И все же она больше не боялась, как раньше, человека с алым глазом и перестала смотреть через плечо на тех, кто проходит сзади.

Сван подошла к столбику крыльца, где был привязан Мул. Коня прикрыли несколькими накидками, перед ним стояло ведро колодезной воды. Найти для Мула еду было сложно, но Сван удалось сберечь дюжину яблочных огрызков, и сейчас она дала их коню вместе с кореньями и соломой, которую вытащила из тюфяка мистера Половски. Он любил лошадей и предложил помочь с кормом и питьем для Мула. Конь обычно не обращал внимания на незнакомцев, но, похоже, отнесся к Половски довольно спокойно.

Мул стоял, опустив голову, но, когда уловил запах Сван, зашевелил ноздрями, открыл глаза и насторожился. Девушка погладила его по носу, по сухой бархатной морде, и Мул с неописуемым блаженством уткнулся в ее пальцы.

Неожиданно Сван оглянулась и посмотрела в сторону костра. Он стоял там: черный силуэт на фоне искр и пламени. Она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит на нее. Покрывшись мурашками под тоненьким пальто, она быстро отвернулась, сосредоточив внимание на морде Мула. Но не удержалась и бросила быстрый взгляд на Робина, подошедшего поближе к перилам.

Сердце Сван восторженно запело, и она устремила взгляд вдаль. Боковым зрением она увидела, как Робин приближается, останавливается и притворяется, будто рассматривает что-то интересное на земле.

«Пора возвращаться, — сказала она самой себе. — Пора снова поглядеть, как там Сестра».

Но ее ноги отказывались идти. Робин был уже недалеко. Вдруг он снова в нерешительности повернулся к огню, как будто что-то опять привлекло его внимание. Он держал руки в карманах пальто и, казалось, пытался определиться, вернуться к теплу или нет. Сван не знала, чего хочет: чтобы он заговорил с ней или ушел, и чувствовала себя как кузнечик на раскаленной сковородке…

Затем Робин сделал еще шаг, словно подтверждая свой выбор. Но тут нервы у Сван сдали, и она резко повернулась, чтобы уйти в дом.

Мул принял этот порыв за приглашение поиграть: легко прикусил зубами пальцы Сван и продержал ее заложницей несколько секунд. Этого Робину хватило, чтобы подойти.

— Думаю, твоя лошадь голодна, — сказал он.

Сван высвободила пальцы. Ее сердце билось так, что она не сомневалась: должно быть, Робин слышит этот стук, как дальнюю грозу над горизонтом.

— Не уходи, — смягчился голос Робина, — пожалуйста.

Сван остановилась. Она подумала, что он совсем не похож на кинозвезд из журналов, которые, бывало, читала ее мать. В нем не было ничего от чистеньких тинейджеров из мыльных опер, так нравившихся Дарлин Прескотт. Его лицо, со всеми его тяжелыми линиями и углами, было молодым, но глаза — взрослыми. Они были пепельно-серыми и в свете костра казались красивыми. Сван встретила его взгляд и не увидела в нем прежней жесткости. Он смотрел ласково, даже нежно.

— Эй! — крикнула Анна Макклэй. — Шел бы ты отсюда. У Сван нет для тебя времени.

Суровая маска появилась на его лице снова.

— Тебя что, назначили ее стеречь?

— Не стеречь, умник. Защищать. А теперь будь паинькой, иди отсюда…

— Нет, — вмешалась Сван, — мне не нужны ни надзирательница, ни телохранитель. Спасибо за то, что вы обо мне заботитесь, Анна, но я сама могу постоять за себя.

— Ну извини. Я просто подумала, он опять тебе надоедает.

— Нет. Все в порядке. Правда.

— Ты уверена? Видала я таких типов — гуляет руки в брюки, а сам смотрит, где что плохо лежит.

— Уверена, — ответила Сван.

Анна бросила на Робина еще один предостерегающий взгляд и вернулась к разговору с мистером Половски.

— Теперь будет знать, как соваться не в свои дела, — сказал Робин, благодарно улыбаясь. — Вовремя ее щелкнули по носу.

— Нет. Тебе, может, не нравится Анна, и ты ей тоже не нравишься, но она старается ради меня, и я ценю это. Если бы ты беспокоил меня, я бы позволила ей прогнать тебя.

Улыбка Робина исчезла.

— Значит, по-твоему, ты лучше всех остальных?

— Нет, я не это имела в виду. — Сван чувствовала себя неспокойно, и мысли путались. — Я просто хотела сказать… Анна права, нужно быть осторожной.

— Угу. Значит, я беспокою тебя тем, что дружески настроен?

— Ты был не слишком любезен, когда зашел в дом и… и разбудил меня таким образом, — сказала Сван резко. Она чувствовала, что краснеет, и ей захотелось вернуться к началу разговора, но все уже вышло из-под контроля. Сван была наполовину испугана, наполовину рассержена. — И то яблоко я не тебе предлагала!

— О, я понимаю. Что ж, я крепко стою на земле, а не на пьедестале, как некоторые. И может быть, я не мог удержаться и не поцеловать тебя. И когда я увидел тебя с яблоком в руке, ты смотрела такими широко раскрытыми глазами, что я не мог не взять это яблоко. Когда я впервые увидел тебя, то подумал, что ты будешь что надо, но не знал, какая ты заносчивая маленькая принцесса.

— Вовсе нет!

— Нет? Ну, значит, корчишь из себя принцессу. Послушай, я побывал везде! Я видел много девчонок! Я-то сразу вижу, кто задается, а кто нет!

— А я…

«Стоп! — подумала она. — Замолчи сейчас же!»

Но она не могла остановиться, потому что была испугана и не собиралась позволять ему делать такие выводы.

— …а я вижу, кто грубый, крикливый… болван!

— Да, я болван, согласен! — Робин кивнул и невесело рассмеялся. — Я и сам знаю, что дурак: вбил себе в голову, будто могу понять Снежную королеву лучше, ха!

Он развернулся прежде, чем она нашлась что ответить. Сван сумела только крикнуть вдогонку:

— И не беспокой меня больше!

У нее вдруг больно сжалось сердце. Она стиснула зубы, чтобы не окликнуть Робина. Если он собирается валять дурака, значит он и есть дурак, капризный ребенок! Она больше не хочет иметь с ним дела.

Но Сван знала, что доброе слово может вернуть его. Одно доброе слово. Всего лишь. Разве трудно? Он неправильно понял ее, и, может быть, она тоже неправильно его поняла… Сван заметила, что Анна и мистер Половски наблюдают за ней, и почувствовала — Анна едва заметно умудренно улыбается. Мул подошел и подул в лицо Сван.

Девушка переступила через свою оскорбленную гордость и решила наконец окликнуть Робина, но едва она открыла рот, как дверь лачуги распахнулась и Пол Торсон взволнованно объявил:

— Сван! Началось!

Она проводила взглядом Робина, подходившего к костру, и следом за Полом вошла в дом.

Робин остановился у самого огня. Медленно сжав кулак, он принялся бить им себя по лбу, приговаривая:

— Идиот! Идиот! Идиот!

Он все еще не мог понять, что произошло, лишь знал, что был напуган до смерти и что никогда еще не разговаривал ни с кем прекраснее Сван. Он хотел произвести на нее впечатление, но сейчас чувствовал себя так, словно прошел босиком по коровьей лепешке.

— Идиот, идиот, идиот! — твердил Робин. Конечно, он встречал не так уж много девушек, — честно говоря, их вообще не было среди его знакомых. Он представления не имел, как с ними держаться. Они были для него точно пришельцы с других планет. Как с ними разговаривать и не… и не становиться крикливым болваном?

«Ну вот, — сказал себе Робин, — теперь все хуже некуда!»

У него внутри по-прежнему все дрожало и болел желудок. А когда он закрывал глаза, то перед ним возникала Сван, лучезарная, как прекрасная мечта. С первого дня, с той минуты, как он увидел ее спящую, он не мог выбросить ее из головы.

«Я люблю ее», — подумал Робин.

Он слышал о любви, но понятия не имел, что любовь вызывает головокружение, тошноту и дрожь одновременно. И он твердил про себя: «Я люблю ее».

Не зная, кричать или плакать, Робин стоял неподвижно, глядя в огонь, и не видел ничего, кроме лица Сван.

— Кажется, я только что слышала, как стрела пронзила два сердца, соединив их, — сказала Анна мистеру Половски, и они посмотрели друг на друга и рассмеялись.