Сван шла вдоль ряда молодых зеленых кукурузных стеблей, а над кострами свистел снежный шквал. По обеим сторонам от нее шагали Джош и Сестра в сопровождении мужчин с винтовками. Охрана внимательно следила, не появятся ли рыси или другие хищники.

Минуло три дня с тех пор, как Сван проснулась. Пальто из разноцветных лоскутов, сшитое для нее Глорией, согревало ее стройное тело, а голову защищала белая вязаная шапочка, один из десятков подарков, которые благодарные жители Мериз-Реста сложили у двери хижины Глории. Она не могла надеть все пальто, перчатки, носки и шапки, принесенные ими. Излишки одежды отправлялись в картонные коробки, чтобы распределить их между теми, чья одежда совсем износилась.

Внимательные темно-голубые глаза Сван с оранжевыми и золотыми бликами смотрели на свежие стебельки, которые были уже примерно четыре фута высотой и начинали темнеть. Выбившиеся из-под шапочки волосы трепетали, как языки пламени. Кожа ее была все еще очень бледной, а щеки разрумянились от холодного ветра. Лицо было худым, но могло округлиться потом. Сейчас ее внимание занимала только кукуруза.

По всему полю горели костры, и добровольцы из Мериз-Реста круглые сутки сторожили ростки от рысей, ворон и всего остального, что могло их погубить. Довольно часто наведывалась еще одна группа добровольцев, с водой из нового колодца, вырытого два дня назад. Вкус воды оживлял у всех, кто ее пробовал, воспоминания о почти забытых вещах: о чистом холодном горном воздухе, о сладости рождественских подарков, о прекрасном вине, выдержанном в бутылке полсотни лет, пока его оценят, и о десятках иных вещей, каждая из которых — неповторимая часть счастливой жизни. Воду теперь получали не из радиоактивного снега, и люди почувствовали себя сильнее, а болезни — головные боли, ангины и прочие — начали отступать.

Джин Скалли и Захиэль Эпштейн так и не вернулись. Тела их не нашли, и Сестра была уверена, что они погибли. Она не сомневалась и в том, что человек с алым глазом все еще где-то в Мериз-Ресте, и поэтому держала свою кожаную сумку еще крепче, чем прежде. Но теперь она задавала себе вопрос, не потерял ли он интерес к стеклянному кольцу и не переключил ли свое внимание на Сван.

Сестра и Джош толковали о том, что это за существо — человек с алым глазом. Сестра не знала, верит ли она в дьявола с рогами и раздвоенным хвостом, но хорошо знала, что зло существует. Если он искал их семь лет, значит он не всеведущ. Пусть он был коварен, пусть обладал чутьем, острым, как лезвие бритвы, пусть умел по желанию менять свое лицо и поджигать людей, точно факелы, но он был неумен и допускал промахи. И быть может, самая большая его слабость заключалась в том, что он считал себя чертовски умнее людей.

Сван замедлила шаг, потом приблизилась к одному из ростков помельче. Его листочки еще пестрели темно-красными точками — каплями ее крови. Сван сняла перчатку и коснулась тонкого стебелька. Она почувствовала покалывание, зарождавшееся где-то у нее в ногах: оно поднималось выше по позвоночнику, а потом через руки и пальцы проникало в растение, как слабый электрический ток.

С самого детства Сван считала это ощущение естественным, нормальным. Но теперь она спрашивала себя, не было ли все ее тело подобно Плаксе: она принимала и проводила энергию Земли и могла направить ее через пальцы в семена, деревья, растения. Может, все было гораздо сложнее, может, она на самом деле никогда не понимала, что это такое, но, закрыв глаза, она видела чудесные картины, которые ей показывало стеклянное кольцо, и знала, что должна посвятить остаток жизни их воплощению.

По просьбе Сван основания стеблей были обвязаны тряпками и старой бумагой, чтобы по возможности уберечь молодые корни от холода. Твердую почву разбивали лопатами и мотыгами и через каждые четыре-пять футов между рядами рыли ямку. В эти ямки наливали чистой воды, и когда ветер стихал, то можно было услышать, как жадно пьет земля.

Сван шла дальше, часто останавливаясь, чтобы коснуться стебля или наклониться и растереть в ладони землю. Из ее пальцев будто выпрыгивали искорки. Но она чувствовала себя неловко оттого, что вокруг нее все время столько людей — особенно мужчин с винтовками. Для нее выглядело странным, что люди смотрят на нее, хотят прикоснуться и готовы отдать ей одежду, буквально сняв ее с себя. Она никогда — ни раньше, ни сейчас — не чувствовала себя особенной. Ее способность заставлять злаки расти — всего лишь умение, как Глория умеет сшить из лоскутков пальто, а Пол — заставить маленький печатный станок снова заработать. У каждого есть какой-то талант, и Сван знала, какой дар у нее.

Она прошла еще несколько футов и почувствовала, что кто-то на нее смотрит.

Девушка оглянулась на Мериз-Рест и увидела: он стоял на краю поля, его длинные каштановые волосы развевались по ветру.

Сестра проследила, куда смотрит Сван, и тоже его увидела. Она знала, что Робин Оукс все утро следовал за ними, но не подходил. Последние три дня он отклонял все приглашения зайти в хижину Глории, довольствуясь сном у костра, и Сестра с интересом отметила, что он вынул из волос все перья и косточки.

Женщина взглянула на Сван и увидела, что та покраснела и быстро отвернулась. Джош был занят тем, что наблюдал за чащей, из которой могли выскочить рыси, и не заметил этой маленькой драмы. Как всякий мужчина, подумала Сестра, он за деревьями не видит леса.

— Они хорошо растут, — сказала Сван Сестре, чтобы отвлечься от Робина Оукса.

Голос у нее был нервный и немного более высокий, и Сестра под маской Иова улыбнулась.

— От костров воздух здесь теплее. Я чувствую, что кукуруза быстро поднимается.

— Рада слышать, — ответила Сестра.

Сван была удовлетворена. Она подходила к каждому костру, разговаривала с добровольцами, спрашивала, не надо ли кого-нибудь заменить, не нужно ли им воды или супа, который готовили Глория, Анна или кто-нибудь из женщин. Она обязательно благодарила их за то, что они сторожат поле и отгоняют ворон. Воронам, конечно, тоже нужно есть, но пусть ищут себе пропитание где-нибудь в другом месте. Сван заметила девочку-подростка, у которой не было перчаток, и отдала ей свою пару. На ладонях Сван еще шелушилась омертвелая кожа, но в целом руки зажили.

Девушка остановилась у деревянной доски на могиле Расти. Она совсем ничего не помнила из событий той ночи, кроме видения человека с алым глазом. Не было возможности сказать Расти, что он для нее значил и как она его любила. Она вспомнила, как Витерс во время представления «Странствующего шоу» заставлял красные шарики появляться и исчезать, тем самым зарабатывая старую банку бобов или компота. Теперь земля крепко обняла его, чтобы он мог спать долго и спокойно. А его чудеса продолжали жить — в ней, в Джоше, в зеленых стебельках, трепетавших на ветру и обещавших жизнь, которая еще не наступила.

Сван, Джош и Сестра пошли обратно в сопровождении двух вооруженных охранников. И Сван, и Сестра заметили, что Робин Оукс уже исчез, и Сван почувствовала укол разочарования.

Пока они шли переулками к хижине Глории, дети прыгали вокруг Сван. С сильно бьющимся сердцем Сестра всматривалась в переулки, которыми они проходили, стараясь уловить змеиное движение, — и ей показалось, что где-то поблизости она слышит скрип колес красной коляски, но звук затих, и Сестра засомневалась, прозвучал ли он вообще.

У подножия ступенек с Полом Торсоном разговаривал высокий худой мужчина с бледно-голубыми шрамами, диагональю проходившими по лицу. Руки Пола были дочерна измазаны грязью и гуталином, которые они с Глорией смешивали, чтобы получить типографскую краску. На улице и около хижины собрались десятки людей, пришедших взглянуть на девушку. Они расступились, и Сван приблизилась к этому человеку.

Сестра встала между ними, напряженная, готовая ко всему. Но она не ощутила промозглой отталкивающей волны холода — только запах тела. Глаза его были почти того же цвета, что и рубцы. На нем было пальто из тонкой ткани, голова неприкрыта, на обожженном черепе торчали пучки черных волос.

— Мистер Кейдин ждет, чтобы повидаться со Сван, — сказал Пол. — С ним все в порядке.

Сестра сразу же расслабилась: она доверяла интуиции Пола.

— Тебе стоит его послушать.

Кейдин заговорил, обращаясь к Сван:

— Мы с семьей живем вон там. — Он показал в сторону сгоревшей церкви. Говорил он со слабым неясным акцентом жителя Среднего Запада, голос был дрожащий, но внятный. — У нас с женой трое мальчиков. Старшему шестнадцать, и до сегодняшнего дня у него на лице было то же самое, что, я полагаю, было и у вас. — Он кивнул в сторону Джоша. — Вот такое. Наросты.

— Это маска Иова, — сказала Сестра. — Но что значит — до сегодняшнего утра?

— У Бена начался сильный жар. Он был так слаб, что едва шевелился. А потом… рано утром сегодня… она просто треснула и открылась.

Сестра и Сван посмотрели друг на друга.

— Я слышал, с вами было то же самое, — продолжал Кейдин. — Вот почему я пришел. Я знаю, многие хотели бы увидеться с вами, но… не могли бы вы прийти к нам и взглянуть на Бена?

— Не думаю, что Сван могла бы что-то сделать для вашего сына, — сказал Джош. — Она не врач.

— Не в этом дело. Бен чувствует себя хорошо. Я благодарю Бога за то, что эта штука треснула, потому что мальчик едва мог дышать. Дело в том… — Он снова посмотрел на Сван. — Он стал другой, — тихо сказал Кейдин. — Пожалуйста, зайдите на него посмотреть. Это не отнимет много времени.

Умоляющее выражение его лица тронуло Сван. Девушка кивнула, и они потянулись за ним в переулок мимо обгоревших развалин церкви Джексона Бауэна, через лабиринт лачуг, маленьких хибар, гор отбросов, обломков и даже картонных коробок — из них сколачивали подобие жилья.

Они перешли через грязную лужу и по двум деревянным ступеням поднялись в хижину, которая была даже меньше, чем у Глории, и здесь гуляли сквозняки. Единственная комната была обита старыми газетами и журналами, чтобы сберегать побольше тепла, так что не осталось места, не покрытого пожелтевшими заголовками, статьями и картинками прошлой жизни.

Болезненная на вид жена Кейдина держала на худых руках спящего ребенка. Мальчик лет девяти-десяти, хрупкий и испуганный, цеплялся за юбку матери и попытался спрятаться, когда вошли чужие. В комнате стояли кушетка со сломанными пружинами и старая стиральная машина с ручкой. В электрической печке — реликте минувших времен, подумал Джош, — горели деревяшки, угольки и мусор, давая слабый свет и немного тепла. Рядом с кучей матрасов на полу стоял деревянный топчан. На нем под грубым коричневым одеялом лежал старший сын Кейдина.

Сван подошла к матрасам и взглянула в лицо мальчику. Вокруг его головы валялись куски маски Иова, похожие на серые глиняные черепки, с приставшей к ним изнутри скользкой желеобразной массой.

Мальчик — лицо у него было совсем белое, а голубые глаза лихорадочно блестели — попытался сесть, но был слишком слаб. Он откинул со лба темные влажные волосы.

— Это вы — она? — спросил мальчик. — Девушка, которая стала сажать кукурузу?

— Да.

— Это действительно здорово. Из кукурузы можно столько всего сделать!

— Я тоже так думаю.

Сван вглядывалась в его черты. Кожа у мальчика была безупречно гладкая и почти светилась под фонарем. У него был волевой подбородок и острый нос с тонкой переносицей. В целом он был красивый подросток, и Сван знала, что он вырастет красивым мужчиной, если выживет. Почему Кейдин хотел, чтобы она на него посмотрела?

— Конечно! — Мальчик наконец сел, возбужденно блестя глазами. — Ее можно жарить и варить, делать оладьи и пироги, даже выжимать из нее масло. Еще из нее можно делать виски. Я все о ней знаю, потому что в начальной школе в Айове писал реферат о кукурузе.

Он замолчал, потом дотронулся дрожащей рукой до левой щеки.

— Что со мной случилось?

Сван посмотрела на Кейдина. Тот знаком попросил ее, Джоша и Сестру выйти за ним.

Когда девушка отвернулась от матрасов, ей в глаза бросился заголовок газеты, приклеенной к стене: «Звездные войны под контролем». Там была еще фотография каких-то важных мужчин в костюмах и галстуках, они улыбались, победно вскидывали руки. Сван не знала, в чем дело, никто из них не был ей знаком. Они казались очень довольными: чистые, одетые с иголочки, отлично причесанные. Все они были гладко выбриты, и Сван подумала: приходилось ли им когда-нибудь присаживаться на корточки над ведром, чтобы сходить в туалет?

Потом она вышла к остальным.

— Ваш сын прекрасно выглядит, — сказала Сестра Кейдину. — Вам следует радоваться.

— Я рад. Я благодарен Богу, что эта штука сошла с его лица. Но дело не в этом.

— А в чем?

— Это не лицо моего сына. По крайней мере… это не то, что мы видели до того, как появилась корка.

— У Сван лицо сгорело, когда упали бомбы, — сказал Джош. — Она тоже выглядит не так, как раньше.

— Моего сына не изуродовало семнадцатого июля, — спокойно ответил Кейдин. — Он вообще почти не пострадал. Он всегда был хорошим мальчиком, и мы с матерью его очень любим, но… Но у Бена от рождения было красное родимое пятно, покрывавшее всю левую сторону лица, врачи называют это «винное пятно». И челюсть у него была деформирована. В Сидар-Рапидсе его оперировал специалист, но положение было таким тяжелым, что большой надежды мы не питали. Однако Бену всегда хватало мужества. Он хотел ходить в обычную школу, чтобы с ним обращались как со всеми, не лучше и не хуже. — Кейдин посмотрел на Сван. — Цвет волос и глаза у него такие же, как и раньше, но родимое пятно исчезло, и челюсть больше не деформирована, и… — Он замялся, качая головой.

— И что же? — спросила Сестра.

Кейдин колебался, стараясь найти слова, а потом поднял на нее глаза.

— Я всегда говорил ему, что с лица воду не пить. Я всегда говорил ему, что истинная красота — это то, что внутри, в сердце и в душе. — По правой щеке Кейдина покатилась слеза. — А теперь Бен стал таким, каким он всегда для меня являлся. Мне кажется, что сейчас наружу проступило лицо его души. — Его собственное лицо напряглось — то ли от улыбки, то ли от плача. — Разве это безумие — думать так?

— Нет, — ответила Сестра, — я думаю, это чудесно. Он красивый мальчик.

— И всегда был красивым, — сказал Кейдин и на этот раз позволил себе улыбнуться.

Он вернулся к своей семье. Остальные отправились через грязную лужу на улицу. Все затихли, каждый был занят своими мыслями: Джош и Сестра размышляли о рассказе Кейдина, задаваясь вопросом, отпадут ли когда-нибудь их собственные маски Иова и что обнаружится под ними. А Сван припомнила, что ей давно сказала Леона Скелтон: «Каждый имеет два лица, детка: внешнее и внутреннее. Внешнее — такое, как тебя видят люди, а внутреннее — то, как ты действительно выглядишь, настоящее лицо. Если бы можно было стряхнуть внешнее лицо, то мир увидел бы, каков человек на самом деле».

— Стряхнуть? — переспросила тогда Сван. — А как?

Леона улыбнулась.

— Ну, Господь пока не придумал способ сделать это. Но еще придумает.

«Проступило лицо его души», — сказал мистер Кейдин.

«Но еще придумает…»

«…лицо его души…»

«Но еще придумает…»

— Едет грузовик!

— Грузовик!

По дороге приближался грузовик-пикап, его борта и капот были изъедены ржавчиной. Он полз еле-еле, вокруг него волновалась толпа: люди кричали и смеялись. Джош подумал, что большинство из них давным-давно не видели движущегося автомобиля. Он положил руку на плечо Сван. Сестра стояла позади них. Грузовик громыхал к ним.

— Вот она, мистер! — закричал мальчик, залезший на крыло и капот. — Вот она, здесь!

Грузовик подъехал и остановился, а за ним и поток людей. Мотор фыркал и чихал, но для тех, кто гладил ржавый металл кузова, он казался новым сверкающим «кадиллаком». Водитель, мужчина с багровым лицом, в красной бейсболке, с окурком настоящей сигары в зубах, настороженно поглядывал из окна на возбужденную толпу, будто был не вполне уверен, туда ли он прибыл.

— Сван здесь, мистер! — сказал мальчик на капоте, указывая на нее.

Он обращался к мужчине, сидевшему на пассажирском сиденье.

Дверь со стороны пассажира открылась, и оттуда, вытянув шею, чтобы увидеть, на кого показывает мальчик, высунулся мужчина с вьющимися седыми волосами и неухоженной длинной бородой. Его темно-карие глаза на обветренном морщинистом лице осматривали толпу.

— Где? — спросил он. — Я ее не вижу!

Но Джош уже понял, кто к ним приехал. Он поднял руку и сказал:

— Сван здесь, Слай!

Сильвестр Моуди узнал огромного борца из «Странствующего шоу» — и понял, почему тот носил черную маску. Взгляд его переместился на девушку, стоявшую рядом с Джошем, и на некоторое время он лишился дара речи.

— Боже милосердный! — наконец воскликнул он и вылез из пикапа.

Еще не уверенный, она ли это, он поглядел на Джоша и увидел, что тот кивает.

— Твое лицо, — сказал Слай. — Оно совсем исцелилось!

— Это произошло несколько дней назад, — сказала ему Сван. — И я думаю, что другие тоже начинают выздоравливать.

Если бы ветер дул сильнее, Слай бы упал.

— Ты прекрасна, — сказал он. — О боже… ты прекрасна!

Он повернулся к грузовику, и голос его задрожал:

— Билл! Девушка здесь! Это Сван!

Билл Макгенри, ближайший сосед Слая и владелец фургона, осторожно открыл дверцу и вышел.

— Мы на эту дорогу убили черт знает сколько времени! — пожаловался Слай. — Еще один ухаб — и моя задница превратилась бы в отбивную! К счастью, мы запаслись горючим, а то последние двадцать миль пришлось бы идти пешком!

Он оглянулся, ища кого-то.

— А где ковбой?

— Мы похоронили Расти несколько дней назад, — сказал Джош. — На поле, не очень далеко отсюда.

— Ох-хо. — Слай помрачнел. — Вот беда! Жалко. Он, похоже, неплохой был человек.

— Это точно. — Джош наклонил голову, вглядываясь в грузовик. — Что вы здесь делаете?

— Я знал, что вы собираетесь в Мериз-Рест. Когда вы от меня уезжали, вы сказали, что поедете сюда. Вот я и решил навестить вас.

— Почему? Отсюда до твоего дома по меньшей мере пятьдесят миль по плохой дороге!

— А то моя бедная задница этого не знает! Боже милостивый, как бы мне хотелось посидеть на мягкой подушке!

Он потер больной крестец.

— Верно, поездка как пить дать не из приятных, — согласился Джош. — Но ты наверняка знал это еще до отъезда. Так почему ты приехал?

Слай сверкнул глазами:

— А вы угадайте!

Он пристально посмотрел на хижины Мериз-Реста:

— Боже, здесь город или сортир? Что за ужасный запах!

— Если останешься здесь достаточно долго, скоро к нему привыкнешь.

— Ну, я сюда ровно на один день. Один день — столько, сколько мне нужно, чтобы вернуть долг.

— Долг? Какой долг?

— Сван и тебе за то, что ты привел ее ко мне. Давай, Билл!

И Билл Макгенри, который обошел грузовик и стоял сзади, потянул за брезент, покрывавший кузов.

Грузовик был полон небольших красных яблок.

По толпе прокатился дружный вздох. В воздухе разлился свежий яблочный аромат. Слай засмеялся. Он смеялся до изнеможения, а потом залез в грузовик и взял лежавшую там лопату.

— Я привез тебе яблок со своего дерева, Сван! — закричал он и расплылся в улыбке. — Куда их тебе положить?

Сван не знала, что сказать. Она раньше никогда не видела столько яблок, разве что в супермаркете. Они были ярко-красные, каждое размером с детский кулак. Она стояла, оторопело глядя на них, и думала, что, должно быть, выглядит полнейшей дурой, но потом сообразила, куда их деть.

— Туда. — Она указала на толпу вокруг.

Слай кивнул.

— Да, мэм, — согласился он и лопатой стал кидать фрукты через головы.

Яблоки дождем падали с неба, и голодные жители Мериз-Реста тянули руки, чтобы их поймать. Яблоки отскакивали от их голов, плеч и спин, но никто не обращал на это внимания. Послышался рев голосов: из переулков и лачуг побежали другие, чтобы схватить хотя бы один плод. Они плясали под яблочным дождем, подпрыгивая, крича и хлопая в ладоши. Лопата Слая Моуди продолжала работать, и все больше людей выбегало из переулков, но драки из-за драгоценного лакомства не было. Все стремились получить по яблоку, а Слай все бросал и бросал фрукты в толпу, и груда в машине, казалось, почти не убывала.

Слай улыбался как в бреду. Он хотел рассказать Сван, как два дня назад проснулся и обнаружил, что его яблоня отяжелела от сотен плодов. Но как только яблоки сорвали, сразу же раскрылись новые почки, и весь неправдоподобно короткий цикл повторился. Это было самое удивительное, самое чудесное, что Слай видел в жизни: одно-единственное дерево, казалось, могло дать сотни, а может, тысячи яблок. У них с Карлой уже были полны все корзины.

Всякий раз, как Слай сгружал урожай, его встречали возгласами и смехом. Когда яблоки раскатывались по земле, толпа рассеивалась. Сван, Сестру и Джоша потеснили и разделили. Вдруг Сван почувствовала, что людской поток несет ее, как тростинку по течению реки. Она услышала, как Сестра кричит: «Сван!» — но их разделяло уже около тридцати футов. Джош отчаянно пытался пробиться сквозь толпу, стараясь никого не потревожить.

В плечо Сван ударилось яблоко, упало на землю и откатилось на несколько футов. Она успела наклониться, и когда подняла его, то в трех футах от себя увидела ноги в стоптанных коричневых ботинках.

Она ощутила холод — пронизывающий до костей.

И сразу поняла, кто это…

Сердце у нее забилось. Страх волной прошел по спине. Человек в коричневых ботинках не двигался, и люди его не толкали. Они избегали его, как будто отпугиваемые холодом. Яблоки падали на землю, толпа волновалась, но никто не поднимал плоды, которые лежали между Сван и этим человеком.

Ее первым, почти непреодолимым желанием было закричать, позвать на помощь Джоша или Сестру — но она чувствовала, что именно этого он и ждет. Как только она выпрямится и откроет рот, горящая рука окажется у нее на шее. Она не знала, что делать, и была так напугана, что чуть не обмочилась. Но потом сжала зубы и медленно, грациозно встала, зажав в руке яблоко. Сван посмотрела на него: ей хотелось видеть лицо человека с алым глазом.

Он явился в обличье тощего чернокожего мужчины в джинсах и футболке под оливково-зеленой курткой. Шея была обмотана алым шарфом, а пронизывающие ужасные глаза светились, будто бледный янтарь. Его взгляд застыл. Он ухмыльнулся, и Сван увидела, как во рту у него блеснул серебряный зуб.

Сестра была слишком далеко. Джош еще только пробирался сквозь толпу. Человек с алым глазом стоял в трех футах от Сван, и ей казалось, что все кружатся вокруг них в медленном хороводе и только она и этот человек стоят неподвижно. Она знала, что должна сама определить свою участь, потому что не было никого, кто мог бы помочь ей.

Но в глазах маски, за которой он укрывался, она чувствовала что-то иное — что-то за холодным змеиным блеском зла, что-то более глубокое… и почти человеческое. Она вспомнила, что видела то же самое в глазах дяди Томми в тот вечер, когда он топтал ее цветы, семь лет назад, в Канзасе, на трейлерной автостоянке: это было что-то блуждающее и тоскующее, навеки скрытое от света и обезумевшее, как тигр в темной клетке. Тупая надменность и выродившаяся гордость, глупость и ярость, разгоревшиеся до атомного пожара. Но было и что-то от потерявшегося заплаканного маленького мальчика.

Сван его знала. Знала, что он сделал и что он сделает. И в этот миг узнавания она подняла руку, протянул в его сторону — и предложила ему яблоко.

— Я вас прощаю, — сказала она.

Его улыбка сломалась, как отражение во вдруг разбившемся зеркале.

Он неуверенно моргнул, и в его глазах Сван увидела огонь и жестокость, сжатую боль и человеческое страдание, такое неистовое, что у нее чуть не разорвалось сердце. Он был весь как вопль, заключенный в ненадежную, порочную вещь. Она увидела, из чего он сделан, и очень хорошо поняла его.

— Возьмите, — сказала она. Ее сердце отчаянно колотилось, но она знала, что он набросится на нее при первых же признаках страха. — Пора.

Ухмылка исчезла. Его взгляд перебегал с ее лица на яблоко и обратно, как метроном смерти.

— Возьмите, — повторила Сван, и кровь так отчаянно стучала у нее в голове, что она не слышала себя.

Он пристально посмотрел ей в глаза — и Сван почувствовала, что он ледяным копьем прощупывает ее душу. Небольшие проколы там и сям, а потом темный просмотр ее воспоминаний. Как будто он вторгался в ее жизнь, хватал и пачкал грязными руками, а потом отбрасывал. Но она уверенно и твердо выдержала его взгляд и не отступила.

Яблоко снова привлекло его внимание, и ледяная игла перестала пронзать душу Сван. Она увидела, что глаза его что-то заволокло, а рот открылся. Оттуда выползла зеленая муха. Короткий вираж вокруг головы Сван — и муха упала в грязь.

Рука его начала подниматься. Медленно. Очень медленно.

Сван не смотрела на его руку, но чувствовала, как та поднимается, словно голова кобры. Она ждала, что сейчас ладонь воспламенится. Но этого не произошло.

Его пальцы потянулись к яблоку.

И Сван увидела, что его рука дрожит.

Он почти взял яблоко.

Почти.

Другая его рука вдруг схватила тянувшуюся к яблоку за запястье, отдернула, прижала к груди. Он издал задыхающийся стон — словно ветер промчался по зубчатым стенам замка ада, глаза его едва не вылезли из орбит. Он отпрянул от Сван, заскрипел зубами и на миг растерялся: один его глаз побледнел и стал голубым, а на черной коже проступили белые полосы. На правой щеке, как шрам, зазиял второй рот, полный блестящих белых зубов.

В его глазах была и ненависть, и ярость, и страстное желание несбыточного.

Он повернулся и побежал. Временное оцепенение сразу же прошло, и толпа снова закружилась вокруг Сван, подбирая упавшие яблоки.

Джош был уже в нескольких шагах от Сван, пробираясь ей на выручку. Но теперь все было в порядке, она знала. Она уже не нуждалась в защите.

Кто-то другой выхватил яблоко из ее рук.

Она увидела лицо Робина.

— Надеюсь, это для меня? — сказал он и улыбнулся, перед тем как откусить.

Он бежал по грязным переулкам Мериз-Реста, прижимая руку к груди, сам не зная куда. Рука дрожала, будто старалась освободиться. Собаки бросались врассыпную с его дороги, а потом он споткнулся о какую-то железяку, упал в грязь, встал и, шатаясь, отправился дальше.

Если бы кто-нибудь видел его лицо, он стал бы свидетелем тысячи превращений.

«Слишком поздно! — восклицал он про себя. — Слишком поздно! Слишком поздно!»

Он намеревался поджечь ее прямо там, среди всех, и смеяться, глядя, как она выплясывает. Но увидел прощение в ее глазах — и не смог этого вынести. Прощение даже для него.

Да, он собрался было взять яблоко. На мгновение ему захотелось его взять, он словно делал первый шаг по темному коридору, ведущему обратно к свету… Но ярость и боль вспыхнули в нем, и он почувствовал, что мироздание пошатнулось, колеса времени замедляют ход. Поздно! Слишком поздно!

Но для того чтобы выжить, сказал он себе, ему не нужен никто и ничто. Он многое стерпел и стерпит еще, такова теперь его участь. И теперь был его праздник. Он всегда шел в одиночестве. Всегда один. Всегда…

С окраины Мериз-Реста донесся вопль, и те, кто его слышал, могли подумать, что с кого-то заживо сдирают кожу. Но люди были заняты тем, что собирали яблоки и со смехом их ели, — они ничего не слышали.