— Вот он! — Глория указала на остов какого-то сарая из серых досок, наполовину скрытого деревьями. Две другие постройки разрушились, из одной торчала осыпавшаяся красная кирпичная труба.

— Аарон недавно нашел это место, — сказала она, когда Джош подошел с ней к сараю. Мул брел следом. — Но никто здесь не живет.

Она двинулась к хорошо протоптанной дорожке, которая уходила в лес мимо разрушенных строений.

— Яма уже довольно близко.

Яма, как понял Джош, служила общине местом для захоронений — траншея, в которую за прошедшие годы опустили сотни тел.

— Джексон обычно произносил над мертвым несколько слов, — сказала Глория. — Теперь, когда его не стало, их просто сбрасывают вниз и забывают. — Она взглянула на него. — Вчера ночью Сван была недалека от того, чтобы присоединиться к ним. Как по-твоему, что она делала на поле?

— Не знаю.

Когда они принесли ее в хижину, Сван впала в бессознательное состояние. Глория и Джош вымыли ей руки и перевязали полосками ткани. Сван вся горела. Они оставили Аарона и Расти следить за ней, а Джош отправился выполнять свое обещание найти убежище для Мула. Великан места себе не находил от беспокойства. Без лекарств, без полноценной пищи, даже просто без нормальной питьевой воды — какая у нее могла быть надежда? Ее здоровье было настолько подорвано истощением, что лихорадка могла ее убить. Он вспомнил последние слова, которые она ему сказала: «Джош, я ослепла». Его пальцы сжались в кулаки.

«Сберегите дитя, — подумал он. — Конечно. Ты справился на славу».

Джош не знал, почему Сван прошлой ночью тихонько ушла из хижины, но было очевидно: она копалась в твердой земле. Благодарение Господу, Мул понял, что она в опасности, иначе сегодня им пришлось бы нести тело Сван в… Нет, он отказывался думать об этом. Ей станет лучше. Он верил, что станет.

Они прошли мимо ржавых останков какого-то автомобиля — без дверей, колес, мотора и капота, и Глория распахнула дверь сарая. Внутри было темно и зябко, зато не гулял ветер. Вскоре глаза Джоша привыкли к сумраку. В сарае было два стойла, немного соломы на полу и кормушка, в которой Джош мог растопить снега для Мула. На стенах висели веревки и упряжь, но не было окон, через которые могли бы забраться какие-нибудь звери. Место казалось достаточно безопасным, чтобы можно было оставить коня и укрыть от непогоды.

У другой стены сарая Джош увидел кучу хлама и подошел осмотреть ее. Он обнаружил несколько сломанных стульев, светильник без ламп и проводов, небольшую газонокосилку и моток колючей проволоки. Поверх другой кучи лежало голубое одеяло, изъеденное мышами. Джош поднял его посмотреть, что под ним.

— Глория, — позвал он тихо, — подойди. Взгляни.

Она подошла, и Джош провел пальцами по треснувшему экрану телевизора.

— Я давненько не смотрел, — сказал он задумчиво. — Думаю, рейтинги передач сейчас довольно низкие? — Он нажал на кнопку и стал переключать каналы, но тумблер сломался у него в руках.

— Никакого от него проку, — махнула рукой Глория, — как и от всего остального.

Телевизор стоял на чем-то вроде вращающегося столика. Джош поднял его, перевернул, снял крышку, чтобы добраться до ламп и перепутанных проводов. Он почувствовал себя пещерным человеком, забравшимся в волшебный ящик, который был когда-то привычной роскошью — нет, необходимостью — для миллионов американских домов. Без электричества телевизор был бесполезен, как камень, — может быть, даже хуже, потому что камнем можно было воспользоваться для охоты на грызунов.

Джош отодвинул телевизор к другому добру и подумал, что нужен кто-то более развитый, чем он, чтобы пустить по проводам ток и оживить прибор. Он нагнулся и нашел на полу коробку, полную чего-то, похожего на старые деревянные подсвечники. В другом ящике стояли пыльные бутылки. Он заметил несколько клочков бумаги, разбросанных по полу, и поднял один. Это было объявление: «Аукцион антиквариата! Блошиный рынок Джефферсон-Сити, 5 июня! Приходите пораньше, оставайтесь подольше!» Он разжал руку и дал объявлению со звуком, похожим на вздох, опуститься обратно на пол, к другим обрывкам древних новостей.

— Джош! Что это?

Глория коснулась вращающегося столика, нашла небольшую ручку и повернула ее: раздалось дребезжание цепи, которая двигалась в ржавом механизме. Валики вращались с трудом, болезненно, как поворачивается во сне старый человек. От ручки пришли в движение рычаги на резиновых прокладках: они опустились, быстро нажали на валики, а затем вернулись в первоначальное положение. Джош увидел небольшой металлический поднос, прикрепленный к другой стороне столика. Он поднял несколько объявлений и положил их на поднос.

— Крутани ручку еще раз, — сказал он, и они увидели, как валики и рычаги захватывают по одному листу бумаги, затаскивают их через щель в глубину машины и выносят на другой поднос с противоположной стороны. Джош нашел выдвижную панель, отодвинул ее и заглянул внутрь устройства: валики, металлические подносы и высохшие пористые поверхности, которые, как догадался Джош, были когда-то чернильными подушечками.

— Это печатный станок, — заключил он. — Ну и что теперь с ним делать? Должно быть, старая погремушка, но в хорошей форме. — Он коснулся дубового корпуса. — Кто-то делал его с любовью. Стыдно бросать его ржаветь здесь.

— Ржаветь можно и здесь, так же как и в любом другом месте, — проворчала она. — Проклятая вещь.

— Что?

— Джексон при жизни хотел печатать газету — просто небольшой листок. Он сказал, что, если у нас будет что-то вроде городской газеты, это заставит людей ощутить свою общность. Знаешь, люди проявляют интерес к другим, не замыкаются. Он даже не знал, что здесь есть эта штуковина. Конечно, это была всего лишь мечта. — Глория провела рукой по дубовой поверхности. — У него была не одна мечта, и все они погибли.

Ее рука коснулась Джоша и быстро отдернулась.

На мгновение воцарилось неловкое молчание. Джош все еще чувствовал тепло ее ладони на своей руке.

— Он, должно быть, был чудесным человеком, — предположил он.

— Да. У него были доброе сердце и крепкая спина, и он не боялся испачкать руки. До того как я встретила Джексона, я вела довольно скверную жизнь. Водилась с плохой компанией и здорово пила. Жила самостоятельно с тринадцати лет. — Она слегка улыбнулась. — Девочки быстро растут. Однако он не побоялся замарать о меня руки, потому что я, конечно, погибла бы, если бы он не вытащил меня. А ты? У тебя есть жена?

— Да. Бывшая жена. И два сына.

Глория повернула ручку и стала смотреть, как работают валики.

— Что с ними стало?

— Они были в Южной Алабаме. Я имею в виду, когда упали бомбы. — Джош глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — В Мобиле. Там есть военно-морская база. Подводные лодки и все виды кораблей. По крайней мере, тогда там была база. — Он следил, как Мул устраивается на соломе. — Может быть, они еще живы. Может, нет. Я… Наверное, мне не надо бы так думать, но… Я отчасти надеюсь, что они погибли семнадцатого июля. Надеюсь, что умерли, когда смотрели телевизор, или ели мороженое, или загорали на пляже. — Его глаза нашли глаза Глории. — Я просто думаю, так было бы лучше. Разве плохо желать этого?

— Нет, это вполне нормальное желание, — откликнулась Глория. На этот раз ее ладонь коснулась руки Джоша и не отдернулась. Другая ее рука поднялась и осторожно провела по черной маске. — Как ты выглядишь под этой штукой?

— Я был безобразен. А теперь я убийственно отвратителен.

— Болит? — Она коснулась грубой серой кожи, которая затянула правую глазницу.

— Иногда жжет. Иногда так зудит, что я едва терплю. А иногда… — Он замолк.

— Иногда что?

Он не мог решиться, сказать ли ей то, чего никогда не говорил ни Сван, ни Расти.

— Иногда, — тихо признался он, — у меня такое чувство, будто лицо меняется, как бы смещаются кости. Чертовски больно.

— Может, заживет?

Ему удалось слабо улыбнуться.

— Как раз то, что мне нужно, — проблеск оптимизма. Спасибо, но я думаю, что это неизлечимо. Эти наросты твердые, как бетон.

— У Сван худший случай из всех, что я видела. Похоже, она едва дышит. Теперь, с этой лихорадкой, она… — Глория умолкла, потому что Джош направился к двери. — Вы с ней через многое прошли вместе?

Джош остановился.

— Да. Если она умрет, я не знаю, что я… — Он осекся, опустил голову, снова поднял. — Сван не умрет, — твердо сказал он. — Не умрет. Пойдем, нам лучше вернуться.

— Джош! Подожди, ладно?

— Что такое?

Глория дотронулась до ручки станка, погладила пальцами гладкую дубовую поверхность.

— Ты прав насчет этого. Нельзя, чтобы он здесь стоял и ржавел.

— Ты же сказала, что здесь ему так же хорошо, как и в любом другом месте.

— В моей хижине будет лучше.

— В твоей хижине? Для чего тебе нужна эта штуковина? Она бесполезна!

— Сейчас — да. Но может, так будет не всегда. Джексон был прав, для Мериз-Реста было бы чудом иметь что-то вроде газеты. Не ту пакость, которую людям раньше совали в почтовые ящики, а, возможно, просто листок бумаги, чтобы рассказать народу, кто родился, кто умер, у кого есть ненужная одежда, а кому не в чем ходить. Сейчас люди, живущие через дорогу, — чужие друг другу, но такой листок может всех объединить.

— Я думаю, что большинство жителей в Мериз-Ресте больше интересует пропитание на завтра, а ты?

— Да — сейчас. Но Джексон был умным человеком, Джош. Если бы он знал, что эта штука пылится здесь среди хлама, он бы перетащил ее домой на собственном горбу. Я не хочу сказать, что знаю, как писать, и все такое — черт подери, я едва умею говорить правильно, — но это может стать первым шагом к тому, чтобы снова сделать Мериз-Рест настоящим городом.

— А бумага? — спросил Джош. — А чернила?

— Вот бумага. — Глория подняла пачку объявлений. — И я умею делать краску из грязи и сапожного крема. Я смогу разобраться, как сделать чернила.

Джош опять хотел возразить, но понял, что Глория вдруг изменилась, глаза ее возбужденно блестели, и от этого она выглядела лет на пять моложе.

«Она приняла вызов, — подумал он, — и постарается сделать мечту Джексона явью».

— Помоги мне, — убеждала она. — Пожалуйста.

Хатчинс понял, что она настроена решительно.

— Хорошо, — ответил Джош. — Бери за другой конец. Эта штука может оказаться тяжелой.

Две мухи поднялись с верхушки печатного пресса и закружились вокруг головы Джоша. Третья неподвижно сидела на телевизоре, а четвертая лениво жужжала под самой крышей сарая.

Станок оказался легче, чем они думали, и вытащить его из сарая удалось без труда. Они поставили его снаружи, и Джош вернулся, чтобы заняться Мулом. Конь нервно ржал, делая круги по стойлу. Джош почесал ему морду, чтобы успокоить, как много раз делала Сван, и укрыл синим одеялом.

На руку Джоша села муха. Ее прикосновение обожгло его, как будто это была оса.

— Черт побери! — сказал Джош и прихлопнул ее. Осталась подергивающаяся серо-зеленая масса, но руку еще саднило от боли. Он вытер ее о брюки.

— Тебе здесь будет хорошо, — сказал Джош взволнованному коню, почесывая ему шею. — Я навещу тебя попозже, ладно?

Закрывая дверь сарая, он надеялся, что не ошибся, оставив коня одного. Похоже, сарай защитит Мула — по крайней мере, от холода и рысей. От мух Мулу придется защищаться самому.

Глория и Джош потащили станок по дороге.