Сван проснулась. Во сне она бежала через поле человеческих тел, которые колыхались, как пшеница на ветру, а за ней, косой срезая у них головы, руки, ноги, гналось чудовище с алым глазом, искавшее ее. Голова у Сван была слишком тяжелая, ноги увязали в желтой грязи, и она не могла бежать быстро. Тварь все приближалась, ее коса свистела в воздухе, как пронзительный крик. Вдруг Сван споткнулась о детский труп и упала, глядя на бледные мертвые ручонки: одна вцепилась в землю скрюченными пальцами, как когтями, а другая сжалась в кулак…

Она лежала на полу в хижине Глории Бауэн. Последние угольки за решеткой печи слабо светились и давали немного тепла. Сван медленно села и прислонилась к стене: образ детских рук запечатлелся у нее в сознании. Рядом на полу свернулся Джош, он крепко спал и тяжело дышал во сне. Ближе к печке сопел под тонким одеялом Расти, его голова лежала на лоскутной подушке. Глория проделала чудесную работу, вычистив и зашив раны, но сказала, что следующие два дня будут для него тяжелыми. С ее стороны было очень великодушно позволить им провести ночь под ее кровом и разделить с ней воду и немного тушеного мяса.

Аарон засыпал Сван вопросами о ее болезни и о том, на что похожа земля за пределами Мериз-Реста и что Сван видела. Глория велела сыну не докучать гостье, но девушке он не мешал: у мальчика был пытливый ум — редкий случай, заслуживающий внимания.

Глория рассказала им, что ее муж был баптистским священником в Винне, штат Арканзас. Радиация, идущая от Литл-Рока, убила в Винне множество людей, и Глория с мужем и маленьким сыном присоединились к каравану странников, искавших безопасное место. Но таких мест нигде не было. Четыре года спустя они осели в Мериз-Ресте, в то время процветающем поселении, построенном вокруг пруда. Здесь не было ни священника, ни церкви, и муж Глории начал своими руками возводить храм.

Но потом, сказала Глория, разразилась эпидемия тифа. Люди умирали десятками, и дикие животные выходили из леса пожирать трупы. Когда в общине закончились последние припасы, люди начали есть крыс, варили кору, корешки, кожу, даже суп из грязи. Однажды ночью церковь сгорела, и муж Глории погиб, стараясь ее спасти. Почерневшие руины еще стояли, потому что ни у кого не было ни энергии, ни желания отстраивать храм заново. Она и сын сумели выжить, потому что Глория была хорошей швеей и люди платили ей за починку одежды продуктами, кофе и домашней утварью.

— Такова история моей жизни, — сказала Глория, — вот как я стала старухой, когда мне едва исполнилось тридцать пять.

Сван вслушивалась в шум ветра. Принесет ли он ответ на загадку магического зеркала, спрашивала она себя, или унесет его дальше?

И совершенно неожиданно, когда ветер изменил направление, девушка услышала резкий собачий лай. Сердце замерло у нее в груди. Лай стал тише и пропал, потом зазвучал громче, где-то очень близко.

Этот лай Сван узнала бы где угодно.

Она хотела разбудить Джоша, чтобы сказать ему, что Киллер нашел дорогу, но великан храпел и бормотал во сне. Тогда она встала и с помощью лозы пошла к двери. Когда ветер подул в другую сторону, лай ослабел. Но ей было понятно, что он означал: «Скорее! Иди посмотри, что я тебе покажу!»

Она надела пальто, застегнула его на все пуговицы и выскользнула из хижины в беспокойную темноту.

Терьера не было видно. Джош распряг Мула, чтобы дать коню возможность позаботиться о себе, и тот ушел куда-то в поисках убежища.

Ветер снова вернулся, и лай вместе с ним. Откуда он долетал? Слева, подумала Сван. Нет, справа! Она сошла по ступенькам. Киллера рядом не было, и лай тоже пропал. Но она была уверена, что он доносился справа, может быть, из переулка, из того самого, которым Аарон водил ее показывать пруд.

Она колебалась. На улице было холодно и темно, только где-то в отдалении горел костер. Сван спросила себя, слышала ли она лай на самом деле или нет. Пса не было, только ветер выл в проулках и вокруг хижин.

Ей снова явился призрак ребенка с окоченевшими руками. Что же такое было в этих руках, что преследовало ее? Дело не только в том, что ладошки принадлежали мертвому ребенку, но и в чем-то намного большем.

Сван не знала точно, когда она приняла решение или сделала первый шаг. Но вдруг оказалось, что она идет по проулку, проверяя дорогу перед собой с помощью Плаксы, и приближается к полю.

Ее зрение затуманилось, зрячий глаз щипало от боли. Она шла вслепую, но не чувствовала паники, просто выжидала, надеясь, что сейчас не то время, когда видение растает и не вернется. Оно вернулось, и Сван пошла дальше.

Один раз она упала, споткнувшись о чей-то труп, и услышала поблизости чье-то рычание, но не обратила на него внимания. А потом перед ней раскинулось поле, едва освещенное отблеском отдаленного костра. Она пошла по нему, запах загубленного пруда раздражал ее обоняние, но она надеялась, что помнит дорогу.

Лай снова возник, с левой стороны. Сван повернула, чтобы последовать за ним, и закричала:

— Киллер! Ты где?

Но ветер унес ее слова.

Шаг за шагом Сван пересекала поле. Кое-где глубина снега составляла четыре или пять дюймов, но местами ветер уносил его, оставляя голую землю. Лай то усиливался, то слабел, иногда возвращаясь немного с другой стороны. Сван изменила курс на несколько градусов, но нигде на поле не видела терьера.

Лай прекратился.

Остановилась и девушка.

— Где ты? — позвала она.

Ветер налетал на нее, почти сбивая с ног. Она оглянулась на Мериз-Рест, увидела костер и несколько освещенных окон. Они казались такими далекими… Но она сделала еще шаг к пруду — и тогда дотронулась Плаксой до чего-то твердого на земле, почти у самых своих ног, и различила очертания детского тела.

Снова ветер сменил направление. И снова донесся лай, но теперь лишь как шепот, непонятно с какой стороны. Он звучал все тише, и как раз перед тем, как совсем затих, у Сван возникло странное ощущение, что это уже не лай старой, усталой собаки. В нем слышались молодость и сила всех дорог, которые еще предстоит пройти.

Звук пропал, и Сван оказалась наедине с детским трупом.

Она наклонилась и посмотрела на ручки: одна вцепилась в землю, другая сжата в кулак. Что же в этом такого знакомого? А потом она поняла: именно так она сама в детстве сажала семена. Одной рукой выкапывала лунку, а другой…

Сван схватила костлявый кулачок и постаралась разжать его. Он не поддавался, но она терпеливо разгибала пальцы и думала о том, что открывает лепестки цветка. Ладонь медленно выпустила то, что было в ней скрыто.

Шесть морщинистых зернышек кукурузы.

Одна рука копала лунку, а другая укладывала семена.

Семена.

Ребенок умер, не откапывая корешки. Ребенок умер, стараясь посадить иссохшие семена!

Она держала у себя в ладони зернышки. Была ли в них скрыта жизнь, или они оставались только холодными пустыми крошками?

«Здесь раньше было большое кукурузное поле, — сказал ей Аарон. — Но все умерло».

Она подумала о яблоне, расцветавшей для новой жизни. О зеленых ростках, повторивших контур ее тела. О цветах, которые давным-давно сажала в сухую, пыльную землю.

Здесь раньше было большое кукурузное поле.

Сван снова посмотрела на тело. Ребенок умер в странной позе. Почему он лежал ничком на холодной земле, вместо того чтобы свернуться и сохранить остатки тепла? Она мягко взяла его за плечо и постаралась перевернуть: послышался слабый треск отдираемой от земли примерзшей одежды, но само тело было легким, как шелуха початка.

Под телом лежал небольшой кожаный мешочек.

Сван дрожащей рукой подняла его, открыла и залезла двумя пальцами внутрь, уже зная, что там найдет. В мешочке были сухие зерна кукурузы. Ребенок защищал их теплом своего тела. Она поняла, что сделала бы то же самое и что у них, должно быть, было много общего.

Вот они, семена. Ей нужно теперь закончить работу, которую начал замерзший ребенок.

Сван отгребла снег и поскребла пальцами землю. Почва была глинистой и твердой, с льдинками и острыми камнями. Сван взяла целую горсть этой земли и стала отогревать ее; потом положила в нее одно зернышко и сделала то, что делала раньше, сажая семена в канзасскую пыль, — набрала полный рот слюны и выпустила ее прямо в ладони. Сваляла из земли шарик и катала его до тех пор, пока не почувствовала, как по ее косточкам поднимается покалывающее тепло, проходит по рукам и пальцам. Тогда она вернула комок на место, вжала в лунку, откуда его зачерпнула.

Это было первое семечко, посаженное Сван, но она не знала, выживет оно в измученной земле или нет.

Она взяла Плаксу, отползла на несколько футов от тела ребенка и зачерпнула еще пригоршню земли. То ли острый камень, то ли льдинка порезала ей палец, но она почти не замечала боли, вся сосредоточившись на работе. Покалывание усилилось, волнами проходя по телу, как ток по гудящим проводам.

Девушка переползла дальше и посадила третье зернышко. Холод забирался под одежду, пронизывая до костей, но через каждые два-три фута она упрямо набирала в ладони землю и сажала по зернышку. Кое-где грунт промерз насквозь и не поддавался, как гранит, и Сван приходилось выбирать другое место; она обнаружила, что земля, лежащая под снегом, мягче, чем там, где снег унесло ветром. Тем не менее вскоре девушка ободрала руки, из порезов стала сочиться кровь. Капли крови попадали на семена и на почву и смешивались с ними. Сван медленно и методично, без пауз, продолжала работать.

Ей не хотелось сажать семена у пруда, и вместо этого она повернула обратно к Мериз-Ресту и принялась за другой ряд. Далеко в лесу завыло какое-то животное — высоким, пронзительным голосом. Сван не отвлекалась от работы, окровавленные руки шарили в снегу в поисках оттаявшей грязи. Холод наконец пробрал ее, пришлось остановиться и съежиться. Ледяная корка, образовавшаяся на носу, мешала дышать, еле видевший глаз почти закрылся от мороза. Сван прилегла и задрожала. Ей пришло в голову, что она наберется сил, если немного поспит. Просто немного отдохнет. Всего несколько минут, а потом снова вернется к работе.

Что-то толкнуло ее в бок. Она чувствовала себя слабой и разбитой и не стала поднимать голову, чтобы посмотреть, что это. Ее опять что-то толкнуло, на этот раз гораздо сильнее. Сван приподняла голову, обернулась и взглянула вверх.

Ее лица коснулось теплое дыхание. Над ней стоял Мул, неподвижный, будто высеченный из темного пестрого камня. Сван снова захотелось лечь, но Мул толкнул ее носом в плечо. Он тихо, гортанно заржал, и из его ноздрей, как пар из чайника, вырвалось теплое дыхание.

Он не даст ей уснуть. Теплый воздух, который выдыхал конь, напоминал о том, как близко она подошла к тому, чтобы сдаться. Если она еще полежит здесь, то замерзнет. Нужно снова двигаться, восстановить кровообращение.

Мул толкнул ее настойчивее, Сван села и сказала:

— Ладно-ладно.

Девушка подняла к его морде перемазанную и окровавленную руку, и конь облизал ее раны.

Она снова стала сажать семена из мешочка, а Мул шел в нескольких шагах позади нее, настороженно подняв уши и вздрагивая при каждом зверином крике в лесу.

Сван принуждала себя продолжать работу, но с каждым часом холодало сильнее, и все становилось зыбким и смутным, как будто она работала под водой. Дыхание Мула чуть согревало ее, и тогда она чувствовала в темноте вокруг какое-то крадущееся движение, все ближе и ближе. Она услышала рядом звериный крик, и Мул ответил хриплым, предупреждающим ржанием. Сван по-прежнему подгоняла себя, очищая землю от снега и набирая в ладони грязь, а потом опуская ее обратно в лунки вместе с семенами. Каждое движение пальцев давалось с огромным трудом, и она знала, что запах ее крови привлекал из леса животных.

Но необходимо было закончить работу. В кожаном мешочке оставалось еще около тридцати-сорока семян, и Сван решила посадить их все. Покалывающие токи проходили по ее костям, становились все сильнее, почти до боли, и в темноте ей казалось, что она видит случайные крошечные вспышки — огоньки, слетающие с ее окровавленных пальцев. Она почувствовала слабый запах гари, как бывает при перегревании электрической розетки и коротком замыкании. Лицо Сван под маской наростов горело от боли. Когда зрение вдруг изменило ей, она несколько минут работала в полной слепоте, пока способность видеть не вернулась к ней. Она заставляла себя пройти три-четыре фута и высаживала по одному семечку.

Какое-то животное — Сван подумала, что рысь, — завыло где-то слева, в опасной близости. Девушка напряглась, ожидая нападения, услышала ржание Мула и почувствовала, как простучали по земле его копыта, когда он проскакал мимо нее. Затем рысь взвизгнула, послышались какие-то тревожные звуки, шум борьбы в снегу — и примерно через минуту ее лицо снова было согрето дыханием Мула. В ответ завыло другое животное, на этот раз справа, и Мул пронесся туда. Сван услышала визг боли и короткое ржание Мула, когда он лягнул кого-то, затем копыта простучали по земле. Он вернулся к ней, и она посадила еще одно зернышко.

Сван не знала, сколько еще произошло таких нападений. Она вся отдалась работе, и вскоре у нее осталось только пять семян.

Едва на востоке забрезжил свет, Джош проснулся в хижине Глории Бауэн и понял, что Сван нет. Он позвал женщину и ее сына, и они вместе стали прочесывать переулки Мериз-Реста. Именно Аарон выбежал посмотреть в поле и вернулся, крича, чтобы Джош и мама шли быстрее.

Они увидели лежавшую на земле скрюченную фигуру. К ней жался Мул. Когда к ним подбежал Джош, конь поднял голову и тихо заржал. Джош чуть не налетел на тушу убитой рыси — из ее бока росла лишняя лапа — и увидел рядом еще одну тварь, которая тоже, наверное, была рысью, но сказать наверняка не представлялось возможным, настолько она была искромсана.

Бока и ноги Мула были покрыты рваными ранами, а возле Сван лежали еще три затоптанных хищника, все со смертельными переломами.

— Сван! — закричал Джош, когда подбежал к ней и упал на колени.

Она не шелохнулась, и он обнял ее хрупкое тело.

— Проснись, милая! — сказал он, встряхивая ее. — Ну же, проснись!

Воздух был обжигающе холодным, но Джош чувствовал тепло, исходившее от Мула. Он встряхнул девушку еще сильнее:

— Сван! Проснись!

— Боже мой! — прошептала Глория, стоя сзади Джоша. — Ее руки!

Джош тоже увидел их и поморщился. Они распухли, покрылись грязью и запекшейся черной кровью, ободранные пальцы походили на когти. В правой ладони был зажат кожаный мешочек, а в левой лежало единственное засохшее зернышко, перемазанное почвой и кровью.

— О боже… Сван…

— Мама, она умерла? — спросил Аарон, но Глория не ответила. Аарон сделал шаг вперед. — Она не умерла, мистер! Ущипните ее, и она проснется!

Джош дотронулся до запястья Сван. Прощупывался слабый пульс. Из уголка его глаза на ее лицо упала слеза.

Девушка глубоко вдохнула и медленно, со стоном выдохнула. Задрожав всем телом, она начала подниматься с земли, возвращаясь из такого места, где очень темно и холодно.

— Сван! Ты меня слышишь?

Голос, приглушенный и очень далекий, обращался к ней. Ей показалось, она узнает его. Руки у нее болели… так болели!

— Джош? — прозвучал почти шепот, но сердце у Хатчинса екнуло.

— Да, дорогая. Это Джош. Не беспокойся, мы сейчас отнесем тебя в тепло.

Он поднялся с девушкой на руках и повернулся к израненной, измученной лошади:

— Тебе я тоже найду теплое местечко. Пойдем, Мул.

Конь с трудом встал на ноги и пошел следом.

Аарон увидел на снегу магическую лозу Сван и поднял ее. Он с любопытством потыкал ею в мертвую рысь со второй шеей и головой, росшей прямо из живота, а потом побежал вслед за Джошем и мамой.

Удерживая голову, Сван старалась открыть глаз. Веко полностью затекло. Вязкая жидкость сочилась из уголка, и глаз горел так сильно, что ей пришлось закусить губу, чтобы не кричать. Другой глаз, давно закрывшийся, пульсировал и бился. Она подняла руку, чтобы дотронуться до лица, но пальцы ее не слушались.

Джош услышал, как она что-то шепчет, и сказал:

— Мы уже почти дошли, деточка. Еще несколько минут. Продержись немного.

Он знал, насколько Сван была близка к смерти. Девушка снова заговорила, и на этот раз он ее понял, но перепросил:

— Что?

— Мой глаз, — повторила Сван. Она старалась говорить спокойно, но голос у нее дрожал. — Джош… Я ослепла.