Три дня Джош и Сван шли сквозь пыльную бурю Небраски вдоль железнодорожных путей и вдруг наткнулись на потерпевший крушение поезд. Он оставался вне их поля зрения, пока они чуть не налетели на него. В момент крушения железнодорожные вагоны разлетелись повсюду. Некоторые съехали так, что встали на торец. Большинство вагонов было разбито вдребезги, за исключением служебного и двух товарных.

Сван вслед за Джошем соскользнула с Мула, и они стали медленно пробираться через обломки.

— Осторожнее, смотри под ноги! — предупредил он, и девочка кивнула.

Киллер побелел от пыли и шел перед Джошем, внимательно обнюхивая щепки под лапами.

Джош остановился и, прикрывая рукой глаза от пыли и песка, посмотрел в сторону товарных вагонов. Буря смыла почти всю краску, но он все-таки смог различить поблекших клоунов, львов и три кольца сверху. Красные буквы с завитками гласили: «Цирк Райделла».

— Это цирковой поезд! — сказал он Сван. — Наверное, ехали выступать куда-то, когда он сошел с рельсов. — Джош двинулся к служебному вагону. — Давай посмотрим, что там можно найти.

Последние три ночи они спали в сараях и покинутых фермах, а однажды железнодорожные пути привели их к предместьям города средних размеров, но ветер нес оттуда такой запах разложения, что они решили обойти город стороной. Обогнув его, они вышли на железную дорогу с противоположного конца и двинулись через открытые равнины.

Дверь вагона оказалась не заперта. Внутри было темно, но все же это выглядело как убежище. Джош предоставил лошади и терьеру самим позаботиться о себе и ступил внутрь. Сван последовала за ним и закрыла за собой дверь.

Джош налетел на маленький столик, заставив звякнуть какие-то бутылочки и кувшинчики. Воздух становился тем теплее, чем дальше Хатчинс продвигался, и справа от себя он различил очертания койки. Его пальцы коснулись теплого металла — железная печка.

— Здесь кто-то живет, — сказал он. — Видимо, ушел совсем недавно.

Нащупав дверцу печки, Джош открыл ее. Огонь внутри догорел, и среди пепла сверкали, как тигриный глаз, последние красные угольки.

Он продолжил обход служебного вагона, чуть не развалив стопку одеял, лежавших в углу, и вернулся обратно к столу. Его глаза привыкли к тусклой желтой темноте за закрытыми окнами, и он обнаружил подсвечник с наполовину сгоревшей свечой. Рядом лежал коробок спичек. Джош чиркнул спичкой и зажег свечу.

Сван увидела на столе карандаши для бровей и губную помаду. Завитой рыжий парик висел на болванке. Перед складным металлическим стулом стоял деревянный ящик размером с обувную коробку, украшенный замысловато вырезанными ящерицами. Их крошечные глаза были сделаны из ограненного стекла и сверкали при свете свечи. Рядом с койкой Джош нашел открытую упаковку собачьей еды «Грэви трейн» и пластиковый кувшин, из которого, когда он задел его ногой, выплеснулась вода.

Девочка подошла ближе к плите. На стене висели яркие костюмы с блестками, огромными пуговицами и свободными отворотами. У плиты лежали груда газет, дрова и подготовленные для печи угли. Она посмотрела в дальний угол, где высилась стопка одеял. Но, кроме них, там было еще что-то сверху — что-то, полуприкрытое материей.

— Джош? — Сван показала в угол. — Что это?

Он поднял подсвечник выше. Свет упал на неподвижную улыбку на клоунском лице. Сначала Джош испугался, но потом до него дошло, что это такое.

— Кукла! Кукла в человеческий рост!

Кукла сидела на одеялах: белый грим на лице, ярко-красные губы, зеленый парик на голове, опущенные веки. Джош ткнул ее в плечо. Сердце у него заколотилось. Он осторожно дотронулся до щеки манекена и стер немного грима. Под ним оказалось желтоватое тело.

Труп был холодный и окоченевший. Клоун умер по меньшей мере два-три дня назад.

Дверь вагона внезапно распахнулась, впуская вихрь пыли.

Джош повернулся и загородил собой Сван от кого бы то или чего бы то ни было, зашедшего в вагон. Он различил возле двери чей-то силуэт, но пыль запорошила ему глаза и ослепила.

Человек мешкал. В одной руке он держал лопату. Повисла долгая напряженная тишина. Потом мужчина в дверях протяжно, с западным акцентом, сказал:

— Здрасте. Вы, ребята, давно здесь?

Он закрыл хлопавшую на ветру дверь. Джош осторожно наблюдал, как он пересек вагон, стуча ковбойскими сапогами по дощатому полу, и прислонил лопату к стене. Потом человек развязал повязки, прикрывавшие его нос и рот.

— Ну? Вы умеете говорить по-английски или мне придется вести беседу самому? — Он молчал некоторое время, потом ответил сам себе высоким голосом: — Да, сэр, мы, конечно, говорим по-английски, но наши глаза готовы выкатиться из орбит, и если мы пошевелим языками, то глаза вылетят, как жареные яйца. — Он произнес это как «ийайца».

— Мы можем говорить, — ответил Джош. — Просто… вы удивили нас.

— Думаю, да. Но когда я выходил отсюда, здесь оставался только Лерой, так что я и сам несколько удивился.

Он снял ковбойскую шляпу и встряхнул ее. В воздух взметнулась пыль.

— Это Лерой. — Он указал на клоуна в углу. — Лерой Сеттервейт. Умер пару ночей назад и был последним из них. Я сейчас копал для него могилу.

— Последним из них? — переспросил Джош.

— Да. Последним из циркачей. Перед вами — один из лучших клоунов. Он мог заставить смеяться каменные стены. — Незнакомец вздохнул и пожал плечами. — Ну, теперь все это кончилось. Он был последним из них — не считая меня, конечно.

Джош шагнул к мужчине и поднял свечу так, чтобы осветить его.

Вошедший был худым и высоким, его серое лицо было таким длинным и узким, будто его сжали в тисках. Светло-каштановые кудрявые волосы закрывали высокий лоб почти до густых темных бровей. Глаза были большие и подвижные, светлее ореха, но темнее топаза. Нос был длинным и тонким, как и остальные черты, но главной частью лица являлся рот: пухлые губы, словно резиновые складки плоти, способные на удивительные гримасы и ухмылки. Джош не видел таких губ с тех пор, как в ресторане в Джорджии ему подали большеротого окуня. Одет их новый знакомый был в пыльный пиджак из грубой ткани, явно сильно поношенный, темно-синюю фланелевую рубашку и джинсы. Живые выразительные глаза перекочевали с Джоша на Сван, на несколько секунд задержались, потом вернулись к Джошу.

— Я Расти Витерс, — сказал он. — А теперь, черт возьми, кто вы такие и как здесь оказались?

— Меня зовут Джош Хатчинс, а это Сван Прескотт. Три дня у нас маковой росинки во рту не было. Не поможете?

Расти Витерс кивнул на пластиковый кувшин.

— Угощайтесь. Эту воду я ношу из ручья — он в паре сотен ярдов от дороги. Не могу сказать, насколько она чистая, но я пью ее уже около… — Он нахмурился, подошел к стене и нащупал отметки, которые выцарапал на ней перочинным ножом. Он провел по ним пальцем: — Сорок один день, плюс-минус.

Джош открыл кувшин, понюхал и сделал пробный глоток. Вода отдавала нефтью, но в остальном ничего страшного. Он глотнул еще и передал посудину Сван.

— Единственная еда, которая у меня осталась, — «Грэви трейн», — сказал Расти. — У парня с женой в номере работали собаки. Французские пудели прыгали через обручи и выполняли прочие трюки.

Он нахлобучил ковбойскую шляпу на рыжий парик, пододвинул складной стул, развернул его и уселся, скрестив руки на спинке.

— Ну натерпелись мы, скажу я вам! — воскликнул он. — Поезд ехал себе и ехал, но небо вдруг стало похоже на внутренность печной трубы, а ветер начал сбивать вагоны прямо с рельсов. У нас в Оклахоме тоже бывают смерчи, но будь я проклят, если этот не приходился им всем дедушкой. — Он потряс головой, прогоняя воспоминания. — У вас есть сигареты?

— Нет, к сожалению.

— Черт! Я готов сейчас хоть съесть целую пачку! — Он прищурился, молча изучая Сван и Джоша. — Вы выглядите так, будто за вами гнались несколько дюжин быков Брахмы. Вы ранены?

— Нет, — сказал Джош.

— Что вообще происходит? За сорок один день по этой дороге больше не проехал ни один поезд. Только пыль и ветер. Что случилось?

— Ядерная война. Возможно, бомбы падали и где-то здесь. Скорее всего, первыми были уничтожены города. Судя по тому, что мы видели далеко отсюда, не думаю, что многое уцелело.

— Да, — безучастно кивнул Расти, — я так и предполагал. Через несколько дней после аварии мы пошли искать помощь. Ну, тогда пыль была намного гуще и ветер сильнее, и мы прошли около пятидесяти футов, прежде чем нам пришлось вернуться. Мы решили подождать. Но буря не прекращалась, и никто не приходил. — Он уставился в окно. — Ники Ринальди, укротитель львов, и Стэн Тембрелло решили пойти по путям. Это было месяц назад. Лерой чувствовал себя разбитым и опустошенным, поэтому я остался здесь с ним и Роджером — понимаете, все мы были клоунами. Три мушкетера. О, мы ставили хорошие шоу! Мы действительно заставляли всех смеяться!

Внезапно на глаза у него навернулись слезы, и он смог снова заговорить только через минуту.

— Ну, — сказал он наконец, — я и остальные, кто выжил, начали копать могилы. В крушении погибло много народу, и повсюду валялись мертвые животные. Слон лежал прямо на путях. Сейчас он весь высох. Вы не поверите, что это был за запах! Но у кого, черт побери, хватит сил выкопать могилу для слона? Неподалеку мы устроили настоящее цирковое кладбище. — Он неопределенно кивнул направо. — Земля становится заметно мягче, стоит отойти от путей. Я хотел отыскать что-нибудь из моих приспособлений и пришел сюда вместе с Лероем, Роджером и другими. Нашел свой грим. — Он дотронулся до деревянного ящичка с резными ящерицами. — А еще — мой волшебный пиджак. — Палец указал на вешалку с одеждой. — Я пострадал не слишком сильно. Сплошные синяки, а еще это.

Расти приподнял толстую верхнюю губу, чтобы показать, где был выбит передний зуб.

— Ничего страшного, — вздохнул он. — Потом… все стали умирать.

Он помолчал, глядя на свечу.

— Это было словно проклятие, — сказал он. — Сегодня люди чувствовали себя прекрасно, а назавтра были мертвы. Однажды ночью… — Его глаза словно подернулись льдом, и воспоминания снова завладели им. — Однажды ночью, когда все спали, я проснулся от холода. Печка горела, в вагоне было тепло, но я дрожал. И клянусь Богом… я знал, что тень смерти здесь, ходит от человека к человеку и выбирает, кого забрать следующим. Я думаю, в какой-то момент она прошла так близко от меня, что холод пробрал меня до костей, а потом пошла дальше. А когда наступил день, Роджер лежал мертвый с открытыми глазами, хотя накануне он шутил и рассказывал анекдоты. Знаете, что сказал этот псих Лерой? Он сказал: «Расти, давай мы с тобой сделаем этому сукину сыну счастливое лицо, прежде чем отправить его в дальнюю дорогу!» Мы загримировали его, но это не было неуважением, о нет! — Расти покачал головой. — Мы любили старину Роджера, он был заводной парень. Мы просто нарисовали ему лицо, с которым он чувствовал себя удобнее всего. Потом мы с Эдди Роско похоронили его. Кажется, я помогал рыть до сотни могил в неделю, пока наконец не остались только мы с Лероем. — Он слабо улыбнулся, глядя мимо Джоша и Сван в угол. — Хорошо выглядишь, старина! Черт, до этого я не думал, что когда-нибудь останусь совсем один!

— Здесь нет никого, кроме вас? — спросила Сван.

— Только я. Последний из Цирка Райделла. — Он посмотрел на Джоша. — И кто же победил?

— Кто победил где?

— В войне. Кто выиграл войну? Мы или русские?

— Не знаю. Но если Россия похожа на то, что мы со Сван повидали… Да поможет Бог и им тоже.

— Ну, с огнем надо бороться огнем, — сказал Расти. — Так говорила моя мама: «Борись с огнем с помощью огня». Может быть, во всем этом есть одна хорошая вещь: все сбросили свои бомбы, расстреляли все боеприпасы, и больше их не осталось. Оружие просто довело борьбу до конца, а старый мир по-прежнему вот он.

— Да, — согласился Джош. — Мир по-прежнему вот он. И мы тоже.

— Полагаю, он изменится. Если везде так же, как здесь, то должны сохраниться предметы роскоши.

— Забудь о роскоши, — сказал ему Джош. — Этот вагон и эта печка — вот роскошь, дружище.

Расти ухмыльнулся, демонстрируя дыру на том месте, где был зуб.

— Да, у меня здесь настоящий дворец, правда?

Он несколько секунд смотрел на Сван, потом встал, подошел к вешалке и взял с нее черный бархатный френч. Клоун подмигнул девочке, скинул с себя грубый хлопчатобумажный пиджак и надел черный бархатный. Из нагрудного кармана торчал носовой платок.

— Я вот что скажу: есть кое-что, что никогда не изменится, маленькая леди. Магия. Ты веришь в магию, дорогая?

— Да! — сказала она.

— Хорошо!

Расти взмахнул белым носовым платком, и внезапно в его руке оказался букет ярко раскрашенных бумажных цветов. Он протянул их Сван.

— Ты похожа на даму, которая способна оценить прекрасные цветы. Конечно, было бы неплохо полить их! Если цветы не поливать, они могут просто завянуть.

Он вытянул вперед другую руку, покрутил запястьем, и в его ладонях оказался маленький красный пластиковый кувшин. Клоун наклонил его над цветами, но вместо воды на пол высыпалась струйка желтой пыли.

— Ох, — вздохнул Расти, притворяясь разочарованным. Потом глаза его вспыхнули. — Ну, может быть, это волшебная пыль, маленькая леди! Конечно! Волшебная пыль сохранит цветы живыми не хуже, чем вода! Как по-вашему?

Несмотря на то что из-за наличия трупа в углу мурашки ползли у девочки по коже, Сван не могла не улыбнуться.

— Разумеется, — сказала она, — я тоже так думаю.

Расти взмахнул худой рукой перед лицом Сван. Она увидела, как в ней внезапно появился красный шарик, потом между большим и указательным пальцами клоуна возник другой. Расти взял по шарику в каждую руку и начал жонглировать ими.

— Кажется, мы еще что-то забыли? — спросил он ее и, пока шарики были в воздухе, протянул правую руку к уху Сван. Она услышала мягкое «хлоп», и в ладони Расти оказался третий красный шарик. Он стал жонглировать всеми тремя. — Вот так. Я знал, что когда-нибудь найду эту штуку.

Девочка потрогала свое ухо.

— Как вы это делаете?

— Магия, — объяснил Расти.

Он засунул в рот один шарик, за ним второй, третий. Его пустая рука помахала в воздухе, и Сван видела, как горло Расти вздулось — он проглотил их все.

— Очень вкусно, — сказал он. — Хочешь попробовать?

И протянул к ней ладонь: там лежали три красных шарика.

— Но я же видела, как вы их съели! — воскликнула Сван.

— Да, съел. А это еще три. Этим я утоляю голод, понимаешь? «Грэви трейн» и волшебные шарики.

Его улыбка дрогнула, начала таять. Он взглянул на труп и опустил шарики в карман.

— Ладно, — сказал он, — думаю, на сегодня магии достаточно.

— Вы великолепны, — похвалил его Джош. — Итак, вы клоун, фокусник и жонглер. А что вы еще можете?

— Что еще? Когда-то ездил на полудиких лошадях в родео. — Расти снял бархатный пиджак и повесил его, будто укладывал в кровать старого друга. — Был там клоуном. Был поваром на карнавале. Однажды работал на ранчо, где разводили коров. Знаток всех профессий, но ни в одной не мастер, я так полагаю. При этом я всегда любил фокусы. Венгерский фокусник по имени Фабриозо взял меня под свое покровительство, когда мне было шестнадцать, и научил своему искусству. Сказал, что у меня такие руки, которыми можно или лазить по карманам, или вытаскивать мечты из воздуха. — В глазах Расти плясал свет. — Этот Фабриозо был не просто фокусником, скажу я вам, да! Он разговаривал с духами — и они, уверяю вас, отвечали ему и делали то, что он им говорил!

— Это тоже магия? — Сван дотронулась до деревянного ящичка с резными ящерицами.

— Это шкатулка с секретами Фабриозо. Теперь я храню в ней грим и другие мелочи. Мой учитель привез ее от какого-то фокусника из Стамбула. Знаете, где это? В Турции. А тот привез ее из Китая, и потому я считаю, что она имеет свою историю.

— Как Плакса, — сказала Сван и подняла ивовый прут.

— Плакса? Ты так называешь эту лозу?

— Одна женщина… — Джош заколебался. Боль утраты была еще слишком свежа. — Одна очень необычная женщина дала это Сван.

— А этот волшебный пиджак дал вам Фабриозо? — спросила Сван.

— Нет. Я купил его в магазине для иллюзионистов в Оклахома-Сити. От Фабриозо мне достался ящичек и кое-что другое.

Он открыл резную шкатулку. Внутри были банки, карандаши для бровей и лоскутки, покрытые пятнами тысячи различных цветов и оттенков. Он порылся на дне.

— Фабриозо сказал, что это идет в комплекте с ящиком. Значит, наверняка оттуда же, откуда и он. Вот. — И вытащил руку.

Это было простое овальное зеркало в черной оправе с потертой ручкой. На нем имелось только одно украшение: на месте крепления ручки к основанию смотрели в разные стороны две черные маски. Стекло было дымчатое, с полосками и пятнами.

— Фабриозо пользовался им, когда накладывал грим. — В голосе Расти зазвучало благоговение. — Он говорил, что оно правдивее любого другого из тех, в какие он когда-либо смотрелся. Я им не пользуюсь — слишком потускнело.

Он протянул его Сван, и она взяла за ручку. Амальгама была мутной, как бисквит из взбитого молока.

— Фабриозо было девяносто, когда он умер, и он рассказывал, что зеркало у него появилось в семнадцать. Держу пари, этой штуке лет двести.

— Ух ты!

Такого Сван не могла себе представить. Она вглядывалась в зеркало, но лишь смутно различала свое лицо, как будто через пелену тумана. И все равно отметины на месте ожогов раздражали ее. Кроме того, лицо у нее было такое пыльное, что она подумала, будто и сама похожа на клоуна. Девочка не собиралась привыкать к тому, что у нее нет волос. Она пригляделась внимательнее. На лбу у нее появилось два таких же странных, похожих на бородавки пятна, какие она заметила у Леоны. Они всегда были там или только что выскочили?

— Наверно, Фабриозо был немного тщеславен, — признался Расти. — Я часто находил его у зеркала, только обычно он держал его на расстоянии вытянутой руки, вот так. — Он выпрямил руку и обратил ладонь к себе, как если бы она была зеркалом.

Сван повторила за ним. Зеркало отражало левую часть ее лица и левое плечо. Разобрать можно было только очертания головы.

— Я не вижу себя как…

В зеркале произошло какое-то движение. Быстрое движение. Не ее.

Лицо с одним глазом посередине, с зияющим ртом на месте носа, с кожей желтой, как высохший пергамент, выросло из-за ее левого плеча, словно прокаженная луна.

Сван выронила зеркало. Оно ударилось об пол, и девочка резко повернулась налево.

Там никого не было. Естественно.

— Сван? — Расти поднялся на ноги. — Что случилось?

Джош отставил подсвечник и положил руку на плечо Сван. Девочка прижалась к нему, и он почувствовал, как колотится ее сердце. Что-то очень напугало ее. Он наклонился и поднял зеркало, ожидая, что стекло разлетелось на куски, но оно было цело. Он посмотрел в него и вновь испытал отвращение к своему лицу, но задержал на нем взгляд достаточно надолго, чтобы увидеть четыре новые бородавки на подбородке. Он протянул зеркало Расти:

— Хорошо, что не разбилось. Если бы разбилось, нам бы семь лет не везло.

— Я сотню раз видел, как Фабриозо ронял его. Однажды он швырнул его изо всей силы на бетонный пол. Оно даже не треснуло. Понимаете, он говорил, что это волшебное зеркало; только на самом деле, видимо, не знал, в чем именно его магия. Он никогда не объяснял мне, почему это так. — Расти пожал плечами. — По-моему, это просто старое дымчатое стекло, но, поскольку оно шло в комплекте с ящиком, я решил хранить его на прежнем месте.

Он обратил внимание на Сван, которая все еще напряженно смотрела на зеркало.

— Не беспокойся, — сказал он ей. — Я же говорю, оно не бьется. Черт, да оно прочнее пластика! — И положил зеркало на стол.

— С тобой все в порядке? — спросил Джош.

Девочка кивнула. Какое бы чудовище она ни видела позади себя в отражении, снова на него смотреть она не собиралась. Но все же чье это было лицо, там, в глубине зеркала?

— Да, — ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал искренне.

Расти разжег огонь в печке, и Джош помог ему оттащить труп на цирковое кладбище. Киллер лаял, следуя за ними по пятам.

Они ушли. Сван снова подсела к зеркалу. Оно притягивало ее, совсем как карты Таро Леоны. Девочка медленно взяла его и, держа на вытянутой руке, направила на левое плечо, как сделала это раньше.

Но никакого чудовищного лица не возникло. Ничего там не было.

Сван повернула зеркало вправо. Снова ничего.

Ей очень не хватало Леоны, и она подумала о карте Дьявола из колоды Таро. Лицо из зеркала с ужасным глазом посередине и ртом, похожим на врата ада, напомнило ей изображение на той карте.

— О, Леона, — прошептала Сван, — зачем ты нас покинула?

В зеркале промелькнуло быстрое красное мерцание, почти вспышка, и сразу же исчезло.

Сван оглянулась через плечо. Позади нее находилась плита, за ее дверцей трещали алые языки пламени.

Девочка снова всмотрелась в амальгаму. Там виднелась лишь темнота, и она поняла, что печка никак не может отражаться.

Маленькая точка рубиново-красного света снова вспыхнула в стекле и стала расти.

Словно далекие огни, замерцали другие цвета: изумрудно-зеленый, чистейший белый, глубокий, как полночь, синий. Краски становились ярче, сливаясь в маленькое пульсирующее кольцо, о котором Сван сначала подумала, что оно плывет по воздуху. Но в следующий момент она поняла, что смутно различает фигуру, держащую это кольцо. Она не смогла бы сказать, мужчина это или женщина. Сван очень хотелось обернуться, но она не сделала этого, потому что понимала: сзади нет ничего, кроме стены. Нет, это лишь мираж в волшебном зеркале — но что он значит?

Казалось, эта фигура идет — утомленно, но решительно, как будто он или она знает, что длинное путешествие близится к завершению. Сван почувствовала, что человек этот находится от нее очень далеко — может быть, даже в другом штате. На долю секунды она смогла различить его черты, и ей показалось, что это суровое лицо женщины; затем изображение снова затуманилось, и Сван уже не могла бы сказать, так ли это. Казалось, фигура ищет что-то, держа кольцо, сияющее ярче светлячков. Позади нее, возможно, были и другие люди, ищущие во тьме, но Сван из-за дымки не могла их различить.

Фигура и сверкающий многоцветный круг начали угасать. Сван смотрела до тех пор, пока он не уменьшился до размеров пламени далекой свечи. Потом он мигнул, как падающая звезда, и пропал.

— Вернись, — прошептала девочка. — Пожалуйста, вернись.

Но видение не возвращалось. Сван переместила зеркало чуть левее.

А за этим плечом возвышалась лошадь-скелет, а на лошади — костлявый всадник, весь измазанный свежей кровью, а в руке скелета была коса, которую он занес для смертельного удара…

Сван обернулась.

Она была одна. Совершенно одна.

Ее трясло, и она положила зеркало на стол стеклом вниз. Для нее, пожалуй, на сегодня достаточно магии.

«Теперь все изменилось, — вспомнила она слова Леоны. — Все, что было, погибло. Должно быть, сейчас весь мир такой же, как Салливан: все разрушено, все изменилось, превратилось во что-то совсем другое».

Ей была необходима помощь Леоны, чтобы собрать новые кусочки головоломки, но Леона умерла. Теперь остались только она, Джош и Расти Витерс, если он тоже решит пойти с ними.

«Но что означали видения в волшебном зеркале? — изумлялась она. — Было ли это что-то, что непременно произойдет, или что-то, что никогда не случится?»

Сван решила помалкивать об увиденном до тех пор, пока не обдумает это снова. Она еще не знала, можно ли доверять Расти Витерсу, хотя выглядел он вполне нормальным.

Когда мужчины вернулись, Джош спросил Расти, нельзя ли им остаться на несколько дней. Они распределили воду и «Грэви трейн» — и Сван сморщила нос, но в животе у нее заурчало.

— Куда же вы направляетесь? — поинтересовался Расти.

— Еще не знаю. У нас есть крепкая лошадь и самая бесстрашная собачонка, какую мне доводилось видеть, и, думаю, мы будем идти, пока не найдем подходящее место.

— Возможно, это надолго. Вы же не знаете, что у вас впереди.

— Зато я знаю, что у нас позади. То, что впереди, не может быть намного хуже.

— Это только ваши надежды, — заметил Расти.

— Да. — Джош взглянул на Сван.

«Сберегите дитя», — подумал он. Хатчинс собирался выполнять эту обязанность не только потому, что повиновался приказу, но и потому, что привязался к девочке и готов был сделать все от него зависящее и обеспечить ее безопасность — что бы ни случилось. Хотя, понимал он, это похоже на прогулку по самому аду.

— Я предпочел бы присоединиться к вам, если вы не возражаете, — решил Расти. — Все, что у меня есть, — это одежда, которая на мне, мой волшебный пиджак, этот ящичек и зеркало. По-моему, нет смысла оставаться здесь.

— Никакого! — ответил Джош.

Расти посмотрел в затянутое пленкой окно.

— Господи, я надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы снова увидеть, как восходит солнце, и снова иметь возможность отравить себя сигаретами.

Джош не удержался от смеха, Расти тоже захихикал.

Сван улыбнулась, но ее улыбка быстро погасла.

Она чувствовала, что сильно изменилась с тех пор, как маленькой девочкой вместе с матерью вошла в магазинчик Поу-Поу Бриггса. Третьего ноября ей исполнится десять лет, но уже сейчас она ощущала себя по-настоящему старой — по меньшей мере тридцатилетней. И ведь она ничего ни о чем не знала! До того злосчастного дня ее мир ограничивался мотелями, трейлерами и небольшими грязными домишками. А на что же похож остальной мир? Что осталось от него теперь, когда страшный день наступил и прошел?

«Мир продолжит существовать, пусть и измененным, — сказала Леона. — Господь заставил мир сильно завертеться. Он наделил здравым смыслом и душой многих — может быть, таких, как ты».

Девочка вспомнила о Поу-Поу Бриггсе — как он внезапно сел и произнес несколько слов. Тогда произошло что-то, о чем она боялась слишком много размышлять, но сейчас ей хотелось узнать, что это значило. Сван не чувствовала себя особенной ни в чем. Она просто ощущала себя усталой, разбитой и пыльной; и когда она позволила себе подумать о маме, ей захотелось одного: упасть и заплакать. Но она пересилила себя.

Сван мечтала больше знать обо всем — научиться лучше читать, если можно найти книги, задавать вопросы и учиться слушать, учиться думать и всему находить причины. Но она ни за что не хотела взрослеть, потому что боялась мира взрослых. Для нее взрослый был толстопузым забиякой со злобно кривящимся ртом, который затаптывал ее садики, прежде чем они успевали разрастись.

«Нет, — решила Сван, — я хочу оставаться такой, какая есть, и никто не затопчет меня, а если попытается, то весь исколется о шипы».

Помешивая собачью еду, Расти смотрел на девочку. Он заметил, что она глубоко задумалась.

— Пенни за твои мысли, — сказал он и щелкнул пальцами правой руки.

Между его большим и указательным пальцами появилась монета, которую он заранее спрятал в руке. Он кинул монету Сван, и та поймала ее.

Она увидела, что это не пенни. Это был медный жетон размером с четвертак, и на нем над улыбающимся лицом клоуна было написано: «Цирк Райделла».

Сван заколебалась, посмотрела на Джоша, потом снова на Расти. Наконец она решилась:

— Я думаю… о завтрашнем дне.

Джош сидел, прислонившись спиной к стене, прислушивался к пронзительному завыванию ветра и надеялся, что в конце концов им как-нибудь удастся преодолеть зловещий коридор многих «завтра», который простирается перед ними.