Протрещал последними морозами март-настовик, откапала апрельская капель, и наконец-то настал май. Зазеленели луговины, пошла в лист береза.

Все на кордоне радовались теплу: Найда с медвежонком теперь целыми днями грелась на солнышке, коза смотрела на всех шальными зелеными глазами и от избытка чувств лезла бодаться, и даже мерин, словно вспомнив молодость, ржал и бил копытами.

Денисов тоже словно бы помолодел, оживился, готовясь к страдной летней поре, но весенний паводок, превративший все вокруг в разливанное море, пока держал его взаперти, и он целыми днями колготился вокруг дома, приводя в порядок запущенное за зиму хозяйство. А наработавшись, присаживался покурить на крылечко, куда тотчас приходила Найда с медвежонком.

Федотыч, как всегда, оказался прав: чем быстрее рос медвежонок, тем больше прибавлялось мороки с ним. Ему шел уже пятый месяц, по росту он почти догнал Найду, а непоседливостью перегнал даже козу. Ту хоть можно было вывести на луговину и привязать, а с медвежонком приходилось нянчиться, как с малым дитем. Да он и был им, и Денисов терпеливо переносил все его капризы и выходки. Остальных щенят на кордоне уже давно не было, и медвежонок чувствовал себя в доме полным хозяином — бил крынки, жевал все, что попадалось на зуб, раскидывал по полу обувь, раз за разом разрушал поленницу. Его озорные глазки-бусинки постоянно что-то выискивали, а плюшевые ушки к чему-то прислушивались. И едва в поле зрения появлялось что-то, что вызывало любопытство, медвежонок был тут как тут. Уследить за ним не было никакой возможности, и только Найда могла утихомирить расходившегося буяна. Стоило ей заворчать, как медвежонок тут же прекращал безобразия, прижимал ушки и старался подлизаться к Найде. Но его хватало ненадолго. Проходило несколько минут, и в доме снова начинался дым коромыслом.

К Денисову медвежонок относился без всякой боязни, не противился, когда его брали на руки, и уж тем более не противился, когда ему чесали за ушками, но Денисов так и не мог понять, кем он является для медвежонка. С Найдой все было ясно, кроме как матерью, медвежонок никем ее не считал, бегал за ней как привязанный, прятался за нее, если чего-нибудь пугался, но что он чувствовал, когда влезал на колени к Денисову? Ласку? Но разве Найда не ласкала его? Или он тянулся к Денисову как сын иной раз тянется от матери к отцу? Но то сын, а то — медвежонок. Сын, какой он ни маленький, нутром чувствует отца, потому что сам человек, а этот-то ведь зверь. И все равно тянется.

Размышляя над этим, Денисов в конце концов пришел к выводу, что дело, наверное, в том, что теперь не Найда, а он кормит медвежонка. Ничего не зная о медведях, он, разумеется, не знал и того, как долго кормит медведица медвежат в природе, зато знал, сколько это длится у собак. И еще задолго до того, как Найда кончила кормить приемыша, стал приучать его к разной пище — давал толченую картошку, которую разводил молоком, потчевал щами и кашей. Сначала все шло с боем, медвежонок не желал отвыкать от Найдиного молока, но, когда оно стало у нее пропадать, голод заставил полюбить и щи. И скоро медвежонок мог съесть их уже целую миску, а к Найде тянулся лишь по привычке. Он и теперь сосал ее, но это было все равно что пустая соска для младенца, которую ему суют в рот, чтобы он не плакал и поскорее уснул.

Как бы там ни было, доверчивость к нему медвежонка Денисова трогала, и он никогда не отказывал, если тот просился на руки. Бывало, что медвежонок засыпал у Денисова на коленях, и тогда приходилось сидеть и ждать, пока он проснется, а если времени не было — переносить спящего на кровать. Обычно в таких случаях медвежонок не просыпался, а если иногда и открывал сонные глазенки, то смотрел бессмысленно и тут же снова засыпал. Ничто не тревожило его ни в доме, ни вокруг, ничто не смущало чистую детскую душу. Фыркал на луговине мерин, блеяла коза, которой надоедало ходить по кругу на веревке, пищали и бегали под полом мыши, но эти звуки были привычными, успокаивающими, продлевающими сон.

Но особенно Денисова умиляла привычка медвежонка сосать его палец. Денисов и не думал приучать его к этому, все получилось случайно. Просто один раз он обмакнул палец в мед и дал попробовать медвежонку. От сладкого запаха его черный нос задвигался как живой, и он шершавым язычком в мгновенье слизал мед. И потом долго облизывал палец, который стал как вымытый. Балуя медвежонка, Денисов нет-нет да и повторял прием, и скоро медвежонок, влезая к Денисову на колени, по привычке тянулся к пальцу и начинал с причмокиванием сосать его, хотя медом от него и не пахло.

Все началось с забавы, а кончилось тем, что Денисов забеспокоился: как теперь быть с ульями, которые он обычно выставлял на дальнем конце луговины, где паслись мерин и коза? Ни тот, ни другая к меду привычки не имели и к ульям не подходили, поскольку там роями вились пчелы, но ведь медвежонок-то мед обязательно разнюхает. Он и сейчас-то порывается за забор, а подрастет — обязательно вырвется, за ним не усмотришь.

Надо было как-то обезопасить ульи, и Денисов, когда пришло время выставлять их, сделал вокруг пасеки прочный тын из жердей. Не забыл и о калитке и, попробовав сооружение на прочность, остался доволен — вряд ли у медвежонка хватит сил, чтобы повалить ограду. Правда, он мог перелезть через нее, но и это Денисов предусмотрел в своих антимедвежьих планах — пустил поверху тына колючую проволоку, моток которой хранился у него на всякий случай. И уж тогда выставил ульи.

А между тем, как Денисов и предполагал, медвежонок начал предпринимать активные попытки, чтобы вырваться на простор. Там, за забором, был какой-то незнакомый ему, манящий мир, туда каждый день выпускали козу и мерина, а он целыми днями крутился вокруг дома, где все давным-давно знал. Непоседливая натура медвежонка не могла вытерпеть этого, и он принялся дотошно обследовать забор. Он с таким упорством пробовал оторвать доски, что Денисов понял: надо выпускать, а то оторвет какую-нибудь доску да и напорется, чего доброго, на гвоздь. И однажды он открыл калитку и выпустил медвежонка.

Но все кончилось большим конфузом. Оказавшись вне двора, медвежонок вдруг утратил всю смелость. Открывшееся так поразило его, что он, прижав ушки, опрометью бросился под ноги Денисову и ни за что не хотел еще раз выглянуть за калитку, как Денисов его ни подталкивал. Он жался к ногам и не имел ничего против, если бы его взяли на руки.

— Эх ты, храбрый трус! — сказал Денисов, смеясь. — Просился, а теперь на попятную?

Он поднял медвежонка и пошел на луговину. Сел там на поваленный березовый ствол и хотел спустить на землю медвежонка, но тот цеплялся за Денисова, не желая расставаться с ним.

— Ну конечно, думаешь, так и буду тебя носить! — сказал Денисов. — Нет, милок, давай-ка сам.

Невзирая на сопротивление, он оторвал от себя медвежонка и опустил его на землю.

— Давай-давай, привыкай! — подбадривал он трусишку.

Спокойный тон и поглаживания подействовали, медвежонок, сначала робко, а потом все смелее, стал обнюхивать землю вокруг себя, ствол, на котором сидел Денисов, и наконец решился сделать несколько шажков. Пробившаяся свежая травка и побеги одуванчиков заинтересовали его, и он долго нюхал их и даже пожевал для пробы.

— Давно бы так, — сказал Денисов. — Ты ешь, ешь их, они полезные.

Узнавание нового происходило быстро, и через час медвежонок уже вполне освоился с ближней территорией и, чувствуя себя в безопасности под присмотром Денисова, отважился отойти подальше. Все привлекало его, все коряжины, камни и кочки, которые он непременно хотел перевернуть, чтобы поглядеть: а что там. Под одной из коряжин оказались земляные черви, и медвежонок оторопело уставился на них, видимо, чувствуя, что это что-то съедобное, но все же не решаясь попробовать. Пока он раздумывал, как ему быть, черви закопались в землю, и это тоже удивило медвежонка — как же так, только что были и вдруг куда-то подевались! Но инстинкт подсказал: копай, и медвежонок быстро извлек червей из их убежищ и, подцепив языком, проглотил. Вкус червей привел его в полный восторг, и он принялся с таким старанием отваливать камни и коряжины, что перевернул все, какие только оказались поблизости.

А через день медвежонок уже вовсю хозяйничал на луговине. Теперь его интересовали два объекта на ней — пасущиеся коза и мерин. Энергия, распиравшая медвежонка, требовала выхода, и он, конечно, не упустил случая, чтобы не пристать к ним. Неизвестно, чем он руководствовался в своем выборе, но только начал с козы. Ему ужасно хотелось поиграть и повозиться с ней, однако коза никаких фамильярностей не признавала. С какой бы стороны ни подступал к ней медвежонок, она, встав на дыбы, встречала его рогами. И наконец, выбрав момент, так угостила медвежонка, что он с жалобными причитаниями покатился по земле.

Что делать, коза оказалась неприступной, но оставался мерин. Он был стар и не агрессивен, а главное — у него был хвост, который прямо-таки притягивал медвежонка. Он сгорал от желания подергать за этот хвост, тем более что мерин в отличие от козы не вставал на дыбы, а лишь прижимал уши и мотал головой, когда медвежонок приближался к нему. Денисов, следивший за этими попытками медвежонка, однажды предупредил его:

— Смотри, милок, допрыгаешься! Он когда-нибудь так звезданет тебя, что глаза на лоб вылезут!

Но эти увещевания до медвежонка не доходили, а караулить, как бы чего не случилось, у Денисова не было времени, поэтому и вышло то, чего он опасался.

Денисов был на огороде, когда до него донесся визг медвежонка. Бросив лопату, он выбежал за калитку и увидел, что медвежонок катается по земле недалеко от мерина и кричит как зарезанный, а сам мерин, не обращая никакого внимания на переполох, спокойно щиплет траву.

Денисов подбежал к медвежонку. Вся голова у него была в крови, и Денисов понял: достукался, дурачок, звезданули. Рядом крутилась и обнюхивала медвежонка Найда, прибежавшая вслед за Денисовым, и он накинулся на нее:

— А ты куда смотришь! Лежишь целыми днями, не належалась! Убили вон твоего-то!

Взяв медвежонка на руки, Денисов понес его домой. С горем пополам — медвежонок не давался — осмотрел ему голову и увидел, что, слава богу, ничего страшного. Залепил мерин здорово, но лоб не пробил, снял лишь лоскут кожи. Прижигать чем-нибудь рану Денисов не решился, медвежонок мог совсем озвереть от боли, но промыть все-таки требовалось — если попала грязь, начнется загноение.

Подогрев воды, Денисов бросил в нее немного соли, размешал и стал тряпкой промокать лоб медвежонку. Тот причитал и всхлипывал, но Денисов ласково успокаивал его и наконец, кое-как прилепив оторванный лоскут на место, отнес медвежонка к Найде. Та сразу стала лизать раненое место, и Денисов успокоился: теперь все в порядке, залижет.

Через неделю рана засохла, содранный лоскут приживился, но скоро Денисов с удивлением обнаружил, что шерсть вокруг шрама на лбу медвежонка вроде бы как посветлела. Сначала он подумал, что непоседа медвежонок в чем-нибудь перепачкался, и даже потер ему лоб, но белизна не исчезла. Смотри-ка, — удивился Денисов, никак поседел! А еще через неделю в этом уже не приходилось сомневаться: на лбу у медвежонка образовался светлый полукруг, точно обозначивший то место, куда ударило лошадиное копыто. Видно, удар вызвал какие-то изменения в организме медвежонка, и теперь вокруг шрама росла белая шерсть.

— Ах ты мой белун! — пожалел Денисов медвежонка, не предполагая, что, называя его так, дает ему кличку. Но в тот день он и не думал об этом и тут же позабыл вырвавшееся у него слово, вспомнив о нем лишь через несколько дней, да и то по случаю.

В конце мая, после того как совсем спала вешняя вода, к Денисову наконец-то пришла жена с сыновьями. Они уже знали о том, что у него живет медвежонок, — несмотря на зимнее бездорожье, Денисов не упускал случая побывать дома — и теперь им не терпелось посмотреть на него. Но медвежонок куда-то запропастился, и пришлось заглянуть во все углы, прежде чем его обнаружили спящим под боком у Найды в дальнем конце огорода.

Найда, узнав знакомых ей людей, встала и завиляла хвостом, а медвежонок, очнувшись от сна и увидев перед собой целую компанию, ударился в бега. Денисов еле поймал его. Прижавшись к хозяину, медвежонок опасливо смотрел на тянувшиеся к нему руки, но, поняв, что никакая опасность ему не угрожает, позволил погладить себя.

— Гладкий-то, что твой барсук, — сказала жена. — Видать, любит поесть-то.

— Солощий, — подтвердил Денисов. — Что ни дашь, все ест.

— Смотри, как бы он и тебя не съел, — пошутила жена. — Он и сейчас-то чуть не с Найду, а подрастет, чем кормить-то будешь?

— Дак в лесу корма сколько хочешь. Он же как корова, мяса, считай, и не ест. Ему овса подавай, орехов каких, ягод.

— А у тебя будто овес есть!

— Посею, — сказал Денисов. — Вон там вскопаю клин и посею. А что?

— Дак ничего. Не было у бабы хлопот, она возьми да и купи порося. У тебя и так кого только нет — и мерин, и коза, и собака, а теперь и медведь.

— Вот и хорошо! — засмеялся Денисов. — Вместе-то знаешь как весело!

Жена тоже засмеялась и махнула рукой — чего, мол, с неразумным говорить, но за Денисова дружно вступились сыновья. Тот и другой уже пятиклассники, они тут же вспомнили сказку о том, что под одной крышей зимовали разные звери, и сказали, что у отца получается не хуже. Нет только петуха, но его можно принести из деревни, на что Денисов ответил: петуха не надо. Один он здесь ни к чему, тогда придется обзаводиться и курами, а куры быстро вытопчут и расковыряют весь огород.

В общем про петуха забыли, все снова стали гладить медвежонка, а жена, расщедрившись, принесла ему кусок ржаного пирога, который он и съел, подобрав языком даже крошки. Ловкость, с какой он это сделал, привела сыновей в восторг, и один из них спросил, как отец назвал медвежонка.

Денисов чуть было не ответил, что никак, но в этот момент в памяти и всплыло то слово, каким он недавно пожалел медвежонка.

— Дак как? — сказал он. — Белуном и зову, вон у него имя-то на лбу написано. — И он рассказал, откуда у медвежонка взялась такая отметина.

Потом жена сготовила обед, и все сели за стол, а медвежонок вертелся рядом и не переставал выпрашивать куски понравившегося ему пирога. Денисов с женой не обращали на его попрошайничество никакого внимания, но медвежонок быстро распознал слабину в расстановке фигур и клянчил только у ребятишек, которые были рады-радешеньки отдать ему хоть все. Кончилось тем, что Денисов вытурил вконец объевшегося медвежонка на улицу.

Мир и спокойствие царили в последнее время на кордоне. Белун, помня уроки, полученные от козы и от мерина, больше не приставал к ним, зато Денисов заметил, что он стал все чаще вертеться возле пасеки.

Разнюхал, понял Денисов, теперь одним глазом спи, а другим посматривай.

Нужно было решительно отваживать сладкоежку от лакомого места, и, застав однажды Белуна при попытке перелезть через тын, Денисов погнал его оттуда хворостиной.

Но разве мог медвежонок усидеть на одном месте? Двор и луговина сделались для него привычными, там уже не оставалось ничего мало-мальского, что могло бы его заинтересовать, и он, заскучав от длинной череды однообразно тянувшихся дней, наконец обратил свой взор на лес. Он был рядом и манил непознанностью, но острейшее любопытство, испытываемое к нему медвежонком, перебивалось стойким чувством настороженности и страха, которое охватывало Белуна, едва он приближался к краю луговины. Дальше стояли высоченные, закрывавшие небо деревья; налетавший ветер раскачивал их верхушки, и в глубине леса рождался тяжелый, низкий шум; что-то падало и скрипело там, наводя на медвежонка необоримую панику.

— Что, — спрашивал Денисов с ехидцей, — страшно? Привык дома-то шкодничать, а как на дело, так тебя и нет. Погоди, вот возьму как-нибудь в лес, тогда узнаешь!

Мысль брать Белуна с собой в обходы владела Денисовым давно, но ему все казалось, что медвежонок еще очень мал, чтобы целый день таскаться за ним по лесу. За прошедшие полгода он привык считать медвежонка домашним зверем вроде кошки или собаки и словно бы забыл о том, что медведи живут в лесу, а не в доме и, стало быть, ходят по лесу с детства. Но только теперь эта простая истина дошла до Денисова.

«Придумал тоже — устанет! — посмеивался он сам над собой. — Да он не то что тебя — Найду переходит!»

И решил завтра же взять Белуна с собой в обход.

Утром Денисов собрался, как всегда, пораньше. Было, правда, сомнение, что медвежонок так и не переборет робость перед лесом и не пойдет за Денисовым, но тут выручила Найда. Медвежонок и в самом деле уперся и не хотел выходить со двора, сколько Денисов ни звал его, но, когда Найда прошмыгнула в калитку, он вприпрыжку побежал за ней и уже не отставал, держась около Найды, как привязанный. Однако в лесу, видя, что ничего страшного не происходит, он постепенно осмелел и стал все чаще убегать в сторону, но недалеко и не выпуская из виду Денисова с Найдой, готовый примчаться к ним при первой же опасности.

Все интересовало медвежонка. Отыскав прошлогодний, весь сморщенный гриб, он обнюхал его и тут же начал есть, чем сильно напугал Денисова, который бросился отнимать гриб, боясь, что медвежонок отравится. Но Белун, как кошка, у которой вознамерились отобрать пойманного мышонка, схватил гриб зубами и юркнул в кусты, где без помех доделал начатое дело.

Ну и леший с ним, подумал Денисов. Раз ест, значит, нравится.

А Белун тем временем наткнулся на муравейник и остановился перед ним как вкопанный. Видно, он чуял, что набрел на лакомство, но не знал, как к нему подступиться. Сунул было в муравейник нос, но тут же с фырканьем отскочил. Зашел с другой стороны, разворошил кучу лапой. Муравьи облепили ее, и Белун, немного помедлив, словно бы соображая, есть или не есть, слизал их. Понравилось, и он не отошел от муравейника, пока не насытился.

Страх перед лесом у медвежонка проходил, он уже не озирался, как сначала, на каждый шорох, научившись с поразительной быстротой отличать мнимое от действительного, и шел вперед уверенно и привычно.

И все же «страшное» случилось. Взлетевший чуть не из-под ног Денисова косач оглушительным хлопаньем крыльев буквально пригвоздил Белуна к земле. Но это продолжалось всего секунду, а уже в следующую медвежонок кинулся к ближайшему дереву и с проворством рыси вскарабкался на него.

Найда с лаем бросилась за косачом, а Денисов, смеясь, подошел к дереву. Он понимал испуг Белуна. Когда так неожиданно взлетает косач, и бывалый-то человек вздрагивает, а тут медвежонок. Чай, сердчишко-то в пятки ушло у бедолаги.

Он стал манить Белуна, но тот, накрепко вцепившись в сук, смотрел на Денисова вытаращенными глазами и не думал слезать.

— Ну давай, спускайся, — уговаривал его Денисов. — Подумаешь, тетерев! Да он сам-то больше тебя перепугался. Слезай, говорю!

Но медвежонок словно оцепенел. Какие страхи ему мерещились — Денисов и представить не мог, но его уговаривания до медвежонка не доходили. Он сидел на суку с таким видом, будто собирался остаться на нем на всю жизнь.

Прибежала Найда, запрыгала, залаяла под деревом, встав на дыбки, царапала передними лапами кору.

— Да ладно тебе! — цыкнул на нее Денисов. — Что ты разлаялась, что он тебе, белка, что ли!

Он опять принялся уговаривать Белуна слезть, напускал в голос меду, называя медвежонка всякими ласковыми именами, делал вид, что лезет в карман и сейчас достанет из него бог знает какую сладость, но все было попусту.

А время шло, прошел, наверное, уже целый час, и тогда Денисов попробовал влезть на дерево. Но это была сосна, до нижних сучьев было метра два с лишком, и Денисов, как ни старался, не мог одолеть их. Вспомнив, что мальчишкой лазил, бывало, на деревья с помощью ремня, распоясался, связал ремень в кольцо и, перекрутив его, получил все равно как восьмерку. Просунул в нее ноги и, как монтер на столб, полез с этими «когтями» на дерево. И чуть было не залез, да не хватило сил. Ремню не за что было зацепиться на скользком, покрытом гладкой корой стволе, и Денисов съехал вниз. Больше не стал и пробовать, чувствовал, что не залезет. Присел рядом с сосной на пень и закурил.

А медвежонок все сидел и сидел, и нельзя было оставить его на произвол судьбы и идти дальше. Оставалось только дожидаться, пока он образумится.

Вот дурачок, думал Денисов. Уперся, как козел. Видит же: свои рядом, а знай сидит.

Топор был при себе, и Денисов уже прикидывал, не срубить ли шест да столкнуть медвежонка, но побоялся. Высоко. Шмякнется — чего доброго, убьется, а уж лапы сломает — это точно. Идти домой за лестницей? Придется. Черт его знает, когда ему стукнет в башку слезть. Не куковать же здесь до темной ночи. Хорошо еще, что недалеко ушли, за час вполне обернуться можно.

Оставив под сосной ружье и топор, Денисов уложил рядом с ними Найду.

— Ты тут побудь немного, а я за лестницей сбегаю. Наш-то со страху обомлел, сам не слезет.

Когда Денисов вернулся, то застал прежнюю картину: медвежонок так и сидел на сосне, а Найда караулила его.

Но даже и теперь, когда к услугам была лестница, снять Белуна с дерева оказалось не просто. Он с такой силой ухватился за сук, что Денисов еле отодрал его. И только на земле, ощутив ласку Найды, которая кинулась облизывать медвежонка, он окончательно пришел в себя.

— Ну, задал ты мне работку! — сказал Денисов. — Теперь лестницу обратно тащить. А я что, мерин? И так ухайдакался, пока туда-сюда бегал.

Денисов и вправду устал, да и время для обхода было упущено, так что приходилось возвращаться домой, и он, навьючив на себя лестницу, ружье и топор, зашагал по утоптанной тропинке, а сзади мелкими шажками семенил медвежонок, чувствующий, как ему в спину дышит Найда.