Лето выдалось жарким, дождей почти не было, и мхи на торфяниках, которых в обходе Денисова хватало, съежились и высохли от зноя, став как порох. Достаточно было случайной молнии или просто спички, чтобы они вспыхнули. И тогда — пожар. Тогда пал пойдет сплошной стеной, которую не остановишь, и выгорит бог знает сколько тайги. Этого Денисов боялся больше всего, а потому целыми днями мотался по торфяникам, высматривая, не горит ли где.

Ходить одному по тайге — не слишком веселое дело, и Денисов давно уже брал во все обходы Найду, а теперь к ней прибавился и Белун. На хорошем корме он рос как на дрожжах и догнал приемную мать, а силой давно превзошел ее, что, однако, не мешало Найде управлять медвежонком как щенком. Да он и не возражал против этого, а если начинал артачиться, Найде стоило лишь рыкнуть, и Белун тут же изъявлял полное покорство. За месяц, прошедший с того дня, когда он так перепугался тетерева, Белун окончательно свыкся с лесом, познал множество его секретов и мог вполне самостоятельно разобраться в любой обстановке.

Теперь, когда они уходили в лес, Денисов уже не беспокоился о медвежонке, позволяя ему заниматься чем угодно, тем более что Белун никогда не оставался один. Найда с прежней заботливостью опекала его, и вдвоем они убегали далеко в глубь леса, но рано или поздно разыскивали Денисова, и по их ходуном ходившим бокам можно было понять, что они набегались вволю.

В июле пошли ягоды, и Белун часами лакомился ими. На ягодниках он пасся, как корова на лугу, неторопливо переходя от куста к кусту и отмахиваясь от комаров. Найду ягоды не интересовали, но она терпеливо дожидалась, пока Белун не наестся вдосталь. Правда, он был большой чревоугодник, и Найде иногда надоедало дожидаться, и тогда она начинала взлаивать, как бы спрашивая у Белуна: и когда ты только насытишься? А если и это не действовало, Найда легкими покусываниями буквально прогоняла медвежонка с ягодника.

Помня о том, что сказал жене, Денисов еще в мае вскопал на луговине клин и засеял его овсом, но из этой затеи ничего не получилось: Белун не дал метелкам налиться до полной спелости. Он начал ходить на участок, когда овес едва поднялся, и все истоптал, выдрал, перелопатил. Увидев это, Денисов пожалел о напрасно затраченном труде — копал, сеял, а этот кабан пришел и все изрыл — и выкинул из головы благую мысль попотчевать медвежонка овсом. Не мог дождаться, вот и пускай теперь облизывается.

Но овес — это всего овес, в конце концов Денисов сеял его не для себя и не собирался расстраиваться из-за того, что Белун оказался таким дурачком; другое событие вывело его нынешним летом из равновесия.

В тот день Денисов сидел дома и снаряжал патроны. Разложив весь боевой припас на столе, он неспешно отмеривал меркой дробь и порох, ссыпал их в гильзы, загонял пыжи. День был жаркий, окна в доме были нараспашку, и Денисов не удивился, когда в них одна за другой влетело несколько пчел. Они залетали и раньше, но не успел Денисов об этом подумать, как в окно ворвался целый рой.

Да что это с ними, удивился Денисов, отмахиваясь, и тут его как пронзило; батюшки, никак медвежонок добрался до ульев?!

Отбросив мерку, он кинулся на луговину и чуть не сшибся лоб в лоб с мерином, который, отбрыкиваясь задними ногами от гнавшихся за ним пчел, летел спасаться в сарай. Не своим голосом орала привязанная к колу коза, пчелы гудели над луговиной как самолеты, а над пасекой, как клуб дыма, висел сплошной черный рой. Сомнений не оставалось: на пасеке орудовал медвежонок. Но без сетки там нечего было и делать, и Денисов побежал обратно в дом и надел сетку, а когда, словно во вражеский окоп, ворвался на пасеку, увидел картину, от которой схватился за голову: все ульи были повалены, а один разломан, и возле него, весь облепленный пчелами, стоял Белун и жадно поедал мед.

— Паразит, что же ты делаешь?! — вне себя закричал Денисов.

Схватив Белуна за шиворот, он потащил его к калитке, но медвежонок упирался и даже рычал, чем окончательно разозлил Денисова, который так поддал медвежонку ногой под зад, что тот кубарем вылетел за калитку. На его визг примчалась Найда, но и ей перепало под горячую руку, и она дала тягу вместе с медвежонком.

Разогнав всех и отвязав сходившую с ума козу, Денисов вернулся на пасеку и загоревал как на пепелище. Один улей пропал совсем, а три другие были повреждены, и надо было срочно исправлять положение. Этим Денисов и занялся, но прежде выяснил, каким образом медвежонок проник на пасеку. Долго гадать не пришлось, оказалось, что Белун сломал несколько жердин и пролез в дырку. Наверняка он пробовал сделать это и раньше, но не хватало силенок, теперь же, набрав их, он осуществил свой план.

Кое-как заделав дыру и поставив на место опрокинутые ульи, Денисов вернулся в дом. Все попряталось в нем — искусанные мерин и коза отсиживались в сарае, а Найда с Белуном пребывали неизвестно где. Денисов не стал и разыскивать их, так был зол. Да и мысли были заняты другим, требовалось подумать, как теперь быть с пасекой. Делать новый тын, покрепче, себе дороже, да это и не помогло бы. Белун на глазах входил в силу, и, поставь хоть крепость, он и ее разворотил бы рано или поздно. Был единственный выход — посадить Белуна на цепь, но, говоря откровенно, у Денисова рука не поднималась на такое дело. Ведь все же было хорошо, жили душа в душу, ходили в лес, а теперь на цепь? Он же озвереет на ней, да и перед собой стыдно. Но если не посадить, как же тогда с ульями? Их-то куда девать, на воздух подвешивать, что ли? А может, больше не полезет? Нынче-то ему здорово досталось.

Правота была вроде бы на стороне Денисова, но при воспоминании, как он ударил медвежонка, у него испортилось настроение.

Кого ударил, дурак? Сам же нянчился с ним, выхаживал, а теперь взял и треснул. Ему-то какое дело, чья это пасека, твоя или дядина? Захотелось меду, да и все тут. А ты сразу ногой. А разобраться — на кой черт тебе этот самый мед? Ты же объелся его, у тебя же одно место уже от меда слиплось!

Тут Денисов в порыве самобичевания, конечно, перегибал палку. Мед был нужен. Верно, сам он его почти не ел, иногда только, с чаем, зато целыми бидонами относил жене и детям. Заработок что у него, что у жены был мизерный, на такой заработок нельзя было даже свести концы с концами, и, если бы не свои продукты, хотя бы этот самый мед, Денисов не знал бы, как и выкручиваться.

Да, все было так, и все же Денисов, терзаемый угрызениями совести, что ударил медвежонка, когда можно было и не бить, понес повинную голову на плаху — отправился разыскивать Найду и Белуна.

Он нашел их в лопухах у забора, но ни собака, ни медвежонок не проявили никакой радости при виде хозяина. Белун глядел на Денисова с опаской, а Найда — недоуменно-обиженно. За все пять лет Денисов и пальцем не тронул ее, а сегодня вдруг стукнул, и она, не чувствуя за собой никакой вины, даже не поднялась навстречу Денисову, не вильнула хвостом.

— Ну ладно, — сказал Денисов неловко, — сразу уж и надулась! Ну дурак я, дурак, не сдержался. Но и ты пойми: оттаскиваю твоего за шкирку от улья-то, а он еще и рычит! Вся морда в меду, а ему все мало. Ну и разозлился. А тут и ты как на грех…

Денисов погладил Найду, притянул к себе Белуна. Хотел что-нибудь сказать ему, успокоить, обнадежить на будущее, но, встретив настороженный взгляд медвежонка, осекся. На душе стало еще паскуднее. Чего говорить-то? Сперва под зад дал, а теперь тю-тю-тю. Ребятишек-то своих колотил? Ни разу! А этого стукнул. Да еще как — под зад. Забыл, что говорил Федотыч: зад-то у них самое больное место…

Сознание вины мучило Денисова весь остаток дня, да и ночью он долго не мог уснуть. Все возвращался к своему поступку и осуждал себя, дав наконец слово, что никогда больше не притронется к медвежонку. И на цепь сажать не будет. Разве ж это жизнь — на цепи?

И все же посадить пришлось.

Белуну пошел уже восьмой месяц, никаких забот с харчами он не знал, а сытая жизнь на кого хочешь действует благодатно, и в своем возрасте Белун выглядел как годовалый. Темно-бурый мех его лоснился, а силушка так и разливалась по молодым жилам. В нем все меньше чувствовался медвежонок, а все явственнее проглядывал дикий лесной зверь, в котором первобытные инстинкты пока еще дремали, но могли проснуться в самое неожиданное время.

И первой это угадала коза. Если раньше, увидев медвежонка, она старалась поддеть его рогом, то теперь от этой привычки не осталось и следа. Теперь коза, когда Белун проходил мимо нее, начинала жалобно блеять и трястись мелкой дрожью, а сам Белун посматривал на козу взглядом звероватым и жадным.

Денисов, заметив это, присвистнул: бычок-то вырос! Ты глянь-ка, как на козу-то смотрит! Задерет ведь Машку, как пить дать, задерет! А разве уследишь? Получится как с пасекой.

А отсюда ниточка потянулась и дальше: ладно коза, это хоть своя животина, а если к мерину приглядится? Мерин-то казенный, посадят за мерина, если что. Скажут: кто разрешил медведя на кордоне держать? Доказывай потом, что не горбатый.

Дело оборачивалось серьезным. И не потому, что Денисов боялся наказания — насчет «посадят» это он для красного словца присовокупил, — а потому, что Белун становился опасным. Но и тут Денисов думал не о себе, не мог поверить, чтобы Белун тронул его, так ведь есть и другие. Жена с сыновьями приходит, да и мало ли кто заглядывает. Возьмет да и цапнет, поди догадайся, что у него на уме. К Машке-то, бывало, играть лез, а теперь только и смотрит, как бы шкуру содрать.

Что тут говорить, рассусоливать больше не приходилось, и Денисов стал прикидывать, где бы поместить Белуна. В сарае места не было, там в одной половине жили мерин и коза, а в другой лежало сено, да и не хотелось в сарай: придется каждый день убирать за ним, а Денисов и так уж наубирался вдоволь — мерин с козой подбрасывали дай бог сколько работки.

Рассудив так и сяк, Денисов пришел к выводу: лучшего места, чем под березой, что растет в самом углу двора, не найдешь. И к дому не близко, а из окон все видно, не надо каждый раз выходить да справляться, как там, все ли в порядке. Сделать навес от дождя, и пускай живет на здоровье.

Однако на что сажать? Не было подходящей цепи, Найдина не годилась. Белун оборвал бы ее как простую веревку. Пришлось идти в село, и там, на скотном дворе, Денисову дали цепь, на которой держали мирского быка. Это была всем цепям цепь, а для ошейника Денисов приспособил Найдину, отрубив от нее кусок по размеру и обшив брезентом для мягкости. Оставалось придумать застежку, чтобы можно было в любой момент расстегнуть ошейник, потому что держать Белуна круглыми сутками на цепи Денисов не собирался. Мало ли какая нужда выйдет — в тот же лес сходить или просто дать промяться. Сначала Денисов хотел скрутить концы ошейника проволокой, но это было и волокитно — каждый раз раскручивать, — и непрочно. И тогда Денисов вспомнил, что у него есть то, что надо, — маленький защелкивающийся замок от чемодана. Его дужка как раз пройдет в звенья, и будет лучше не придумать.

Белун, не ожидая никакого подвоха, видно решивший, что хозяин придумал какую-то забаву, дал спокойно надеть на себя ошейник, но, когда Денисов защелкнул замок и отошел в сторону, медвежонок понял, что дело нечисто. Что-то держало его и не пускало дальше березы, а вдобавок и душило, и он, в один миг рассвирепев, рванул ошейник когтями и разодрал брезент. Но с цепью под ним сладить не мог, что привело его в еще большую ярость. Замычав, как от боли, он накинулся на волочившуюся за ним цепь и стал бешено грызть ее.

Смотреть на это было тягостно, и Денисов ушел в дом. Но мычание Белуна и звон цепи доносились и туда, и он то и дело подходил к окнам и, подавляя в себе жалость, смотрел, как беснуется под березой медвежонок.

Откуда-то появилась Найда, подбежала к Белуну, и тот сразу успокоился.

Эх, голова дырявая, сам себя ругнул Денисов, не мог догадаться — и Найду надо привязывать! Вон они вдвоем-то как, что твои голуби.

Придумка удалась. Белун, видя Найду рядом с собой, словно и думать забыл, что сидит на цепи, да и Денисов не пропускал случая, чтобы побыть вместе с ними. А уходя в обход, непременно брал с собой Белуна и Найду, так что всем казалось, что все идет по-старому и так будет идти и идти.