Все не спеша, прочно и обстоятельно, устраивалось, не было только Федотыча, но в конце концов Денисов дождался и его. Оказалось, что за то время, пока Денисов канителился со своими делами, Федотыч успел сходить еще на одну охоту, да не очень удачно. Медведя-то он взял, но тот сильно зацепил Разгона, вот Федотыч и сидел с ним все дни. Выжить-то, может, и выживет, а вот с охотой все, баста.

Денисов, обрадованный приходом Федотыча и потому в полной мере не прочувствовавший огорчение охотника, чуть было не сказал: ничего, мол, я тебе справного кобелька приготовил, но вовремя прикусил язык. И уже не торопился с предложением, ожидая, когда Федотыч сам заговорит о щенке.

Но охотник пока что не вспоминал о нем.

— У самого-то как дела? — спросил он, прихлебывая чай. — Звереныш-то прижился?

— Еще как! — ответил Денисов. — Смотрит уже! В сарай на днях всех переселил, а то тут от них такой дух, хоть топор вешай.

И Денисов принялся рассказывать Федотычу, как все хорошо получилось и как помог ему совет охотника натереть медвежонка мочой. Рассказал и о своей придумке — не подкладывать медвежонка, а сделать так, чтобы Найда сама взяла его, на что Федотыч одобрительно покивал головой. А Денисов, обретя слушателя, все рассказывал и рассказывал, и более всего — о том удивлении, которое испытывает, видя, как Найда кормит медвежонка и как они о чем-то лопочут между собой и понимают друг друга, хотя и не должны бы понимать, потому как оба разные, он — медведь, а она — собака. Взять, к примеру, его, Денисова: Найда шестой год у него живет, а разве он понимает ее? Так, по мелочи — когда есть попросит или на двор захочет. А эти с первого дня столковались. И не должны бы, а столковались.

Федотыч усмехнулся.

— Э-э, парень, да кто ж их знает, чего они должны, а чего не должны? Я вот мужика одного знал, дак с ним такое было, што и не поверишь. Мужик-то не охотник, а так, сам по себе, ружья-то и в руках не держал. Ну и пошел зачем-то в лес. Да и нарвался на ведмедя. Дело-то зимой было, откуда, спрашивается, ведмедь, когда они все спят зимой? А этот шатун оказался. Видать, или совсем не ложился, или лег, а его потом спугнули — мужику-то чего думать об этом, у него душа в пятки ушла. Однако сообразил, что бежать не след, все равно не убежишь. А ведмедь на дыбы и — на мужика. Так што ж ты думаешь? Мужик со страху-то стал просить, штоб ведмедь его, значит, не трогал. Смотрит ему в глаза да и уговаривает, отпусти, мол, зачем я тебе, ты в лесу кого хошь поймаешь. А у меня дома детки, не делай деток сиротками. Ведмедь-то и опешил, вроде бы как растерялся, а мужик задом, задом, да от него. А тот снова к нему, а мужик опять свое: не губи душу. Так и пятился до самой деревни да все уговаривал шатуна-то, а возле деревни собаки его почуяли и погнали назад в лес. Мужик в дом, а там его и не признали — седой весь. Стал рассказывать, а ему не верят: штоб шатун отпустил?! Ну не верите, говорит мужик, дак сходите посмотрите, следы-то, чай, остались. Сходили, и верно: вот мужик шел, а вот ведмедь, рядом.

— Это что же за медведь такой умный? — удивился Денисов.

— А ты думаешь, они дурнее нас с тобой? Да иной хошь кому сто очков вперед даст! Помнишь, я тебе про Маркела Наконечного говорил? Вот уж кто ведмедей-то знал! Дак он и не сумлевался: они все понимают. С вогулами знался Маркел-то, он и жену у них взял, сам-то Василисой ее звал, а на деле никакая она не Василиса была, а звалась по-ихнему, по-вогульски; дак эти самые вогулы говорили, что ведмедь, дескать, и мысли твои отгадать может, а не то што речь.

— Чудеса в решете! — сказал Денисов.

— Может, и чудеса, а только вогулы говорили, што раньше ведмедь был человеком, потому все и понимает. Ты когда-нибудь ободранного ведмедя видел? Нет? То-то же. А ты как-нибудь посмотри — чистый мужик, аж жуть берет. Я-то первый раз увидел, когда меня Маркел с вогулами на охоту взяли. До этого-то я соболевал, а тут Маркел пристал, как с ножом к горлу, пойдем да пойдем, тебе с твоей силой только на ведмедя и ходить, ну я и согласился. Схожу, думаю, посмотрю, глядишь, пригодится. Ну пошли, а мне Маркел по дороге и говорит: ты, парень, вслух ведмедя ведмедем не называй. Услышат вогулы — никакой охоты не будет, назад придется вертаться. А почему, спрашиваю, не называть? Обычай у них такой, отвечает Маркел. Боятся, што ведмедь услышит и убежит из берлоги. Ну раз такое дело, думаю, буду молчать. Пришли к берлоге, а вогулы достают из котомок мясо и начинают што-то по-своему талдычить. Чего это они, спрашиваю. А Маркел: ведмедя в гости приглашают, говорят, што не мясо его им нужно, мясо у них есть, а штоб он к ним в гости пришел. Чудно, думаю. Чего приглашать, выгонять из берлоги надо да стрелять. Зачем тогда приходили? Потом-то так и вышло, убили мы его, а когда в деревню привезли, дак, ей-богу, парень, спектакля началась. Вогулы-то на ведмедя шапку надели да пять раз выстрельнули — кобеля, значит, привезли, не матку, а сами все кричат: мы, мол, не хотели убивать, елка нас заставила.

— А это-то для чего? — спросил Денисов.

— А штоб оправдаться перед ведмедем. Не оправдаешься — он, хоть и мертвый, а встретит тебя в лесу и задерет. Даже и когда мясо-то ели, все говорили, што не они, мол, его едят, а вороны, и все по-вороньи каркали. Во, парень, дела-то какие.

— Ну а ты сам веришь в это?

— Дак как тебе сказать? Верю не верю, а про себя держу. Умный зверь ведмедь. Со своим-то што собираешься делать?

— Даже и не думал. Пускай живет, а там видно будет.

— Оно, конешно. В случае чего всегда продать можно. Вон хошь цыганам, с руками возьмут.

— Не, цыганам не буду. Видел у цыганов: они им кольцо в нос проденут, да на цепь. А потом говорят, пляши, миша. А миша не хочет. A-а, не хочешь? — дерг за цепь. Тут не то что запляшешь — вприсядку пойдешь.

— Эк ты сразу, уж и сказать нельзя! Пущай живет, мне-то што. А вот тебе — это да. Счас-то он еще маленький, а подрастет, с ним хлопот не оберешься. Ну ладно, дело хозяйское, лучше пойдем-ка, посмотрим на твоих.

Но «смотрины» неожиданно осложнились: Найда, встретившая в прошлый раз Федотыча более-менее спокойно, на этот раз взбеленилась и не подпустила охотника к щенкам.

— Да ты что, дуреха? — удивился Денисов, пробуя успокоить собаку.

Но в Найду как будто бес вселился. Она, видно, чуяла, что Федотыч пришел неспроста, и вся захлебывалась от злого лая. Пришлось спровадить ее на улицу, но, когда закрыли дверь, в сарае стало темно, да и Найда скулила и царапалась в дверь, и Денисову ничего не оставалось, как только отвести собаку в чулан.

Щенята и медвежонок, напуганные шумом, зарылись в сено с головой, но Федотыч, ухватив медвежонка за шиворот, извлек его на свет божий.

— Ишь как надулся, лешак! — сказал охотник, щекоча медвежонка по тугому, раздувшемуся от Найдиного молока брюшку. — Справный звереныш, справный! Ну а вы где там? — наклонился он к щенятам, которые, спрятав головы, но выставив наружу толстые задики, думали, что их не видно. — Ну-ка, дайте и на вас взглянуть!

В помете было два кобелька и две сучки, но сучек Федотыч не удостоил вниманием, зато кобельков разглядывал с пристрастием. Денисову было интересно, какого из них выберет охотник — которого выбрал он сам или другого, но он ни во что не вмешивался и ничего не подсказывал, решив проверить, сойдется ли его вкус со вкусом Федотыча, или у того есть свои секреты на этот счет.

Как выяснилось, секреты были.

Первое, что сделал Федотыч, — раскрыл обоим щенкам пасти и заглянул в них, словно ветеринар, проверяющий зубы. Денисов так и подумал и обрадовался, увидев, что тут предпочтение отдано именно тому щенку, которого облюбовал он сам.

— Будь здоров зубы! — сказал он не без гордости, как будто это была его заслуга, что у щенка такие хорошие зубы.

— Не в этом дело, — отозвался Федотыч. — Какие у него счас зубы! Дай бог, за маткину титьку ухватиться, вот и все зубы.

— Чего ж тогда в рот заглядывал?

— А ты будто не знаешь!

— Зубы смотрел, я так полагаю.

— Э-э, парень! Собаку держишь, а спрашиваешь, зачем в рот заглядывал. Показать зачем?

Федотыч опять раскрыл щенятам пасти, и только тут Денисов увидел, что у одного из них нёбо было как нёбо, розовое, а у другого, которого они оба отличили, — черноватое, словно бы покрытое каким-то налетом.

— Это что же, негодный, что ли? — спросил Денисов разочарованно.

— Чудак человек! — засмеялся Федотыч. — Наоборот! Примета такая — раз пасть черная, значит, злой будет, самый медвежатник. Вот его и возьму. Годок так поживет, а там начну потихоньку натаскивать. Чай, тоже не знаешь, как натаскивают-то?

— Дак как? Небось как и всех — бери да иди на охоту. Глядишь, и привыкнет.

— Больно ты быстрый! Это тебе не белку облаять. Сперва попробовать надо, пойдет ли на ведмедя-то. Думаешь, так все и ходят? Как же! Иной с виду вроде и ничего, а как посмотрит на ведмедя — куда все и девается. Только и норовит што убечь да спрятаться. Вот и надо сначала спробовать.

— Дак где ж ты спробуешь, если не на охоте?

— Есть где. Некоторые мужики специально для этого ведмедей держат. На цепь посадят, а ты, ежли хочешь, приходи с собакой и пробуй. Не задарма, конешно, што можешь, то и дашь за травлю-то, зато узнаешь, што за собака. К тем же цыганам можно сходить, у них завсегда ведмеди есть.

— Не надоело тебе всю жизнь-то так, с медведями?

— Кому што, мил человек. Тебе вот и браться страшно, а взялся бы, тоже привык. Я вон всю войну соболевал, дак веришь, за четыре-то года соскучился по этим самым ведмедям. Прикипел, тута уж ничего не попишешь.

— Не воевал, выходит?

— Не довелось. Немец-то когда попер, я, конешно, заявление подал, штоб на фронт, значит, а мне в военкомате от ворот поворот. Сиди, сказали, Иван Федотыч, дома, и для тебя дело найдется. А какое наше дело? Известное — охота. Собрали бригаду и говорят: мех давайте, пушнину. Будем продавать, а на эти деньги танки строить. Так всю войну в лесу и прожил. Бывало, вырвешься домой, в бане отмоешься, да и назад… А ты-то, как вижу, понюхал жареного?

— Понюхал. На всю жизнь нанюхался. Как уцелел — и сам не знаю.

— Да-а, парень… У нас в Ярышкине, считай, всех мужиков поубивало. А такие, как Яшка, остались.

— А Яшка-то почему на войне не был? По годам-то как раз.

— Дак, говорят, он всю войну в тюрьме сидел. Кому ведь тюрьма, а кому мать родна. Отпетый человек, Яшка-то…

Денисов надеялся, что Федотыч заночует у него, — чего назад-то двадцать верст тащиться, когда можно сделать это с утречка, но охотник стал собираться.

— Не, парень, дела. У меня ведь там Разгон, не знаю, живой ли. Он ведь какой: покеда я дома, вроде ничего, а уйду, жена говорит, есть отказывается. Ждет. Двенадцатый год мы с ним вместе-то. Так што не обижайся, пойду.