Утром, чуть посветлело, Денисов встал на лыжи и покатил в соседнее село. Даже и не поел, торопился. Медвежонок всю ночь пищал и скребся в лукошке, и Денисов, боясь, как бы он не подох раньше времени, жал во все лопатки. До села было километров семь, там у Денисова имелись знакомые, которые могли помочь с соской. Лишь бы дождался медвежонок, а уж там он накормит его до отвала.

Знакомые, увидев Денисова в такую рань, удивились, а узнав, зачем он приехал, и вовсе разинули рты. Никак дитем обзавелся, сказали. Хуже, ответил Денисов, медведем. С дитем-то уж как-нибудь управился б, а вот с медведем хоть караул кричи, так что выручайте, найдите соску. Зачем медведю соска? Да какой там медведь, уж и пошутить нельзя, — медвежонок, сосунок несмышленый. Второй день без еды, боюсь, сдохнет.

Соску раздобыли, и Денисов, отказавшись от картофельных пирогов с чаем, которыми его хотела попотчевать хозяйка, припустил назад. Вроде нигде никакой заминки не было, а время пролетело как во сне — когда Денисов вернулся на кордон, уже перевалило за обед.

Медвежонок по-прежнему пищал, значит, был живой, и Денисов засуетился над ним, как клуша.

— Счас, милок, счас, — приговаривал он. — Много ждал, маленько подожди, счас мы соску тебе наладим.

Растапливать печку не было времени, и Денисов разжег на шестке лучины и на них подогрел молоко. Налил в бутылку, надел на горлышко соску. Вынул медвежонка из лукошка, положил к себе на колени.

— Ну-ка, милок, разевай роток! Молоко-то знаешь какое? Машкино молоко, козы моей, ты и не пробовал такого! Мед, а не молоко!

Но медвежонок, сколько Денисов ни пытался засунуть ему соску в рот, даже и не думал брать ее. Пищал и отворачивался, словно ему предлагали не молоко, а какую-то гадость.

— Да не вертись ты! Ты только попробуй, потом тебя за уши не оттащишь! — уговаривал его Денисов.

Он выбрал момент и ловко всунул соску пищавшему медвежонку в рот. Тот поперхнулся и попробовал выплюнуть соску, но Денисов крепко держал упрямца.

— Ну давай, давай, милок!

Какое там «давай»! Медвежонок не просто запищал, а прямо-таки завопил, и Денисов, перепугавшись — подавится еще, — отдернул руку с бутылкой. Но, дав медвежонку передохнуть, снова разжал ему пастенку и, перевернув бутылку вверх дном, попробовал, чтобы молоко текло само. Но из соски и не капало, ее надо было сосать, а медвежонок ни за что не хотел делать этого.

— Чтоб тебя приподняло да шлепнуло, дурачок! — рассердился Денисов, а рассердившись, решил накормить медвежонка во что бы то ни стало. Не хочет по-хорошему, по-плохому накормим, не для себя стараюсь.

Взяв чайную ложку, Денисов зачерпнул из миски молока и насильно влил его медвежонку в рот. И тут же пожалел об этом и еще больше перепугался: медвежонок, захлебнувшись, зафыркал и зачихал, и молоко полилось у него обратно даже через нос.

Дурачок-то не он, а ты, сам себе сказал Денисов. Додумался — из ложки лить! А если попадет не в то горло? И глазом не успеешь моргнуть — захлебнется, много ль ему надо. Но как же тогда, как же накормить-то? Опять, что ли, с тряпкой возиться?

Но медвежонок, измученный долгим тисканьем, весь мокрый от пролившегося на него молока и не понимавший, чего от него добиваются, не хотел брать и тряпку, и Денисов, сам измученный не меньше, положил медвежонка обратно в лукошко. Ну что ты будешь делать, не пьет, хоть лопни! Теперь уж точно околеет!

В расстройстве Денисов заходил по избе и тут услышал, как заскреблась в дверь чулана Найда, прося выпустить. Ах ты, елки-моталки, хозяин, называется! Совсем голову потерял: собака с вечера не кормлена и на дворе не была, а ему и дела нет!

Денисов открыл чулан и выпустил Найду проветриться, а пока она ходила, он приготовил ей еду. Поставил блюдо перед Найдой и стал смотреть, как она ест. И вдруг подумал: а что, как подложить медвежонка-то к Найдиным щенкам? Какая разница, какое молоко, собачье или медвежье, все молоко. Сам-то козьим хотел напоить. Да и Найде все равно, скольких кормить, четверых или на одного больше. А медвежонок-то как есть щенок, разве чуток побольше, дак Найда этого и не разберет.

Обрадованный такой мыслью, Денисов подождал, пока Найда доест и уляжется на место, а потом взял медвежонка и вошел в чулан. Присел перед Найдой.

— Выручай, — сказал. — Пускай пососет сирота, а то окочурится.

Но Найда, потянув носом, вдруг оскалилась и зарычала.

— Да ты что, глупая? — удивился Денисов. — Чего рычишь-то? Такой же кутенок, как и твои!

Однако его тон не подействовал на Найду. Она продолжала щериться и рычать, и Денисов понял, что лучше и не пробовать подложить медвежонка — собака тут же загрызет его. Вон как разозлилась, никогда такого и не было.

Он попробовал успокоить Найду, погладил ее, но, как только снова поднес к ней медвежонка, она вся так и взъелась. В желтых глазах собаки метались злоба и страх, и Денисов не стал злить ее и дальше.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день — не принимает! Чует, что никакой не кутенок, а медведь. Ах ты, елки-моталки, как же быть-то?

— Ну что ты взъерепенилась? — сказал Денисов. — Подумаешь, медведь! Да какой он, к шуту, медведь, ты погляди! Что твои, что он — цуцики! Покорми, а? Что тебе, жалко? Вон у тебя титек-то сколько!

Но никакие уговоры на Найду не действовали, как Денисов ни бился с ней.

За окном был уже вечер, когда он, положив медвежонка все в то же лукошко, решил и сам чего-нибудь поесть. Ничего готового не было, все прибрали вчерашние гости. Были только яйца да квашеная капуста с грибами, и Денисов нажарил сковороду яичницы и поел за милую душу. И все ломал голову над тем, как бы объегорить Найду и заставить ее принять медвежонка. Какой-то способ наверняка имелся, но Денисов никогда не вникал в такие дела и не знал этого способа. Тут должен был кто-то помочь, надоумить, и Денисов вспомнил про Федотыча. Уж тот-то, конечно, знал обо всем, и не оставалось ничего другого, как только идти к Федотычу в Ярышкино. Бог с ними, со всякими делами, подождут, а завтра с утра надо бежать к Федотычу. Вот только доживет ли медвежонок до завтра?

Денисов заглянул в лукошко. Медвежонок лежал неловко, казалось, уже и не дышал, и Денисов взял в руки его жалкое и вялое тельце. Нет, медвежонок был жив, сердечко его стучало часто-часто, и это показалось неопытному Денисову верным признаком того, что оголодавший звереныш долго не протянет. Вот тебе и запор! Какой, к чертям собачьим, запор, когда и запирать-то нечего! Раньше хоть пищал, а теперь и не пищит, рот только открывает да закрывает. Задыхается, не иначе.

— Эх, глупый, глупый, — грустно сказал Денисов. — Что же ты, а? И еда есть, а ты того и гляди душу отдашь.

Он положил медвежонка обратно. Вздохнул: чему быть, того не миновать. Теперь как бог положит: проживет до завтрашнего — может, Федотыч что и присоветует, не проживет — значит, так на роду написано.

Ночью Денисов вставал и проверял медвежонка, а ни свет ни заря уже шагал в сторону Ярышкина. Оно лежало у черта на куличках, и Денисов весь задохся, пока добрался до села. Спросил у встреченных, где живет Федотыч, и ему показали. Медвежатник, слава богу, был дома и встретил Денисова с удивлением: не успели расстаться, а уж он прикатил.

Отдышавшись, Денисов обо всем рассказал охотнику, и тот с досадой хлопнул себя по лбу:

— Эва, голова два уха! Про собаку-то и забыл! Отшибло память-то с этой охотой. А случай обнаковенный. Она потому и не подпущает, что ведмедем пахнет. Всякая животина свой запах знает, а тут — ведмедь! Тут кто хошь хвостом забьет. Ничё, парень, дело поправимо. Ты, как придешь, возьми звереныша-то да и потри его собачьей мочой. Запах-то ведмежий и собьешь. А уж опосля и подкладай его к суке. Примет, не сумлевайся!

— Дак где ж я ее возьму, мочу-то? С горшком, что ли, за Найдой ходить? Она ведь на двор бегает, дырочку в снегу сделает, и все дела.

— А тебе мало? Она сделает, а ты снег-то собери в посудину. Растает — и натирай. Не бойся, не выдохнется, она у них, сам знаешь, какая. Можно, конешно, и по другому — взять да и вымыть кутенков в тазе, а в той же воде звереныша ополоснуть. Тоже годится, но моча вернее.

Денисов хотя и торопился, но все же поел у Федотыча. Чувствовал: без еды, чего доброго, и не дойдет до кордона — за два дня ничего, кроме яичницы, не съел. А вернувшись домой, первым делом проверил медвежонка. Тот совсем дышал на ладан, и Денисов задергался, не зная, что делать, то ли подогреть воды и вымыть щенят и медвежонка, то ли дожидаться, когда Найда попросится гулять, чтобы потом набрать снега. Решил подождать — Найда весь день была взаперти и должна была вот-вот попроситься. И верно: только подумал, как Найда заскреблась, и Денисов выпустил ее, а сам, взяв с полки тарелку, поспешил на крыльцо. И едва собака прошмыгнула обратно в дом, Денисов трусцой подбежал к еле различимой в наступивших сумерках луночке и торопливо наскреб в тарелку снега. Когда он дома растаял, на дне тарелки осталась желтоватая лужица — только-только и хватит, подумал Денисов.

Он достал медвежонка и натер его получившимся снадобьем. Для верности понюхал сам и сморщился — шибало крепко. Сквозь такой дух вряд ли мог пробиться медвежий, и Денисов уже намеревался отнести медвежонка к Найде в чулан, но тут в его голове родилась совершенно новая идея. Взять да и просто подложить медвежонка — это показалось Денисову слишком простым и ненадежным. Ну натер, а вдруг Найда все же разнюхает обман? Нет, надо задурить ее так, чтобы совсем запуталась.

Спрятав пока медвежонка, Денисов вошел в чулан, погладил и приласкал Найду, а потом собрал щенят в подол рубахи. Найда глядела тревожно, но противиться хозяину не решилась. А Денисов вышел из чулана и закрыл за собой дверь, оставив Найду одну. Затем положил щенят на пол посреди избы, в эту же кучу положил и медвежонка и стал ждать. Не прошло и минуты, как щенки запищали, сначала потихоньку, потом все громче и отчаяннее, и тотчас за дверью чулана заскулила и заскреблась Найда. Но Денисов не торопился выпускать ее. Его расчет был прост: пусть Найда немножко посходит с ума, не умрет, зато, когда он ее выпустит, кинется таскать щенят на место. И в этой спешке-то как раз и обмишулится — унесет и медвежонка. Сама — вот что главное. А там пусть разбирается, кто свой, а кто чужой.

Пока все шло по-задуманному. Щенята пищали все громче и расползались по полу, как тараканы, а Найда уже рвалась из-за двери, но Денисов подождал еще немного, прежде чем открыл ее. И лишь открыл — Найда как сумасшедшая бросилась к первому попавшемуся щенку, схватила его пастью и юркнула в чулан. Стремглав вернулась обратно, схватила второго. Третьим оказался медвежонок, и Денисов с опасением ждал, что Найда заметит ошибку, но никакой заминки не произошло, и собака не угомонилась, пока не перенесла в чулан всех щенят.

Клюнула, ей-ей, клюнула, радовался Денисов, однако вошел в чулан, чтобы убедиться во всем окончательно. Найда жалобно заскулила, и он поспешил успокоить ее.

— Ну ладно, ладно, не бойся! Не нужны мне твои цуцики! Давай корми да спать будем.

Время проходило незаметно.

Медвежонок жил у Денисова уже третью неделю, и хотя за этот срок заметно перерос своих сводных братьев и сестер, они уже давно глядели, а он все еще оставался слепым. Но скоро и он должен был проглянуть — по прикидкам Денисова, возраст медвежонка уже приближался к месяцу, а, как сказал Федотыч, медвежата проглядывают после месяца.

Кстати, сам Федотыч на кордоне не объявлялся, хотя обговоренный срок, две недели, уже прошел. Видно, что-то держало охотника, и это было единственное, что немного омрачало хорошее настроение Денисова, наконец-то пришедшего в себя после злосчастной охоты и переживаний, связанных с медвежонком. Федотыч, этот таежный Илья Муромец, пришелся Денисову по сердцу, и он с нетерпением ожидал его, присмотрев между делом неплохого, по его мнению, кобелька из помета. Но здесь последнее слово оставалось, конечно, за Федотычем, который знал все собачьи достоинства несравнимо лучше Денисова.

Но Федотыча все не было, и Денисов, наверстывая упущенное, снова с головой влез в дела, и каждый день со всевозрастающим интересом, какой пробуждается у человека, нежданно-негаданно столкнувшегося с удивительным, наблюдал за тем, как растет медвежонок, вскармливаемый собакой.

По твердому убеждению Денисова, это было против природы, и хотя он сам вызвал это удивительное к жизни, но вызвал не осознанно, а находясь в безвыходном положении и не очень-то надеялся на успех. И вот, несмотря ни на что, это удивительное стало явью, произрастало на глазах и заставляло постоянно думать о себе. В нем была тайна, присутствие рядом с ней волновало, но проникнуть в нее Денисов не мог, как ни старался. Взаимосвязь всего живого была скрыта от него обыденностью его жизни, в которой главное место занимали заботы о хлебе насущном, о вещах практических и простых. Он шестой год, не жалея сил, работал егерем и жил в лесу, но, оказавшись в нем случайно, он так и остался для него случайным человеком. Прошлое ремесло держало крепко, Денисов и сейчас мог с закрытыми глазами разобрать и собрать любую деталь своего трактора и определить на слух любую неисправность в его моторе, но хитрости и секреты жизни лесных обитателей по-прежнему были для него за семью замками. Их, эти хитрости и секреты, мог знать только такой человек, как Федотыч, выбравший труд охотника и зверолова не по принуждению или печальной необходимости, а по жизненному назначению. Для Денисова же это был не тот пласт, который он мог поднять и освоить.

Однако случай с медвежонком заставил Денисова посмотреть на многое по-новому. Конечно, его особый интерес вызывал именно медвежонок, но, наблюдая за ним, он неожиданно для себя увидел в другом свете и Найду. За три недели, что она ухаживала за своим приемышем, Денисов узнал о собственной собаке больше, чем за пять с лишним лет, что она жила у него. И это объяснялось не сухостью его характера, а тем более не его нелюбовью к собакам — не любил бы, не завел; нет, это была черта, выработанная жизнью, привычка, по которой он относился к Найде так, словно она полагалась ему по какому-то списку или по ведомости, как, например, телега или хомут для мерина, да и сам мерин тоже. Он никогда не бил Найду, не кричал на нее, вставая утром, сначала кормил ее, а потом ел сам, но во всем этом больше проявлялось отношение хозяина к хорошему работнику, чем признание за Найдой равенства с ним самим. Словом, его отношения с Найдой складывались ровно, и он не вникал в то, чем и как жива Найда, сообразуясь лишь с обстоятельствами и требованиями своей жизни и работы.

Но теперь, наблюдая за тем, как растет медвежонок и как обихаживает его Найда, Денисов открывал в ней такие качества, которых раньше по простоте душевной не замечал. Шаг за шагом собака переставала быть для Денисова просто бессловесным существом, у нее оказалось столько проявлений самых неожиданных свойств, что он только разводил руками. Чего стоили одни лишь выражения остроухой Найдиной морды и издаваемые ею звуки, когда она занималась щенятами и медвежонком, — по ним Денисов, как если бы эти выражения и звуки предназначались ему, безошибочно угадывал все настроения и желания собаки. И умиротворение, владевшее Найдой, когда она, закрыв глаза и раскинувшись в самой немыслимой позе, кормила медвежонка и щенят; и нежное поскуливание, похожее на голубиное воркование, которым сзывались расползшиеся по чулану щенята; и нарочитая строгость в голосе, когда иной раз Найде приходилось и рыкнуть, чтобы успокоить не в меру разбаловавшихся детишек, — все это замечал теперь Денисов, из всего извлекал интересный опыт.

И все же самым удивительным оставалась для Денисова та легкость, с какой медвежонок признал собаку за мать, а собака приняла его за родное дитя.

Нет, ты только погляди на них, рассуждал он сам с собой, снюхались! Враги ведь, ведь всю жизнь норовят друг в дружку вцепиться, а вот поди-ка возьми их за рубль двадцать — живут и знать ничего не хотят. А главное — ведь понимают один другого! Как понимают-то, когда на разных языках толкуют, все равно что немец с русским? Ан нет: Найда-то, как только заворчит что-то, так у этого чертенка сразу и ушки топориком. А чуть сам запищит — у Найды аж ноздри раздуваются: никак обидели чадушко милое!

А чадушко, пусть и без умысла, но обижали. Щенята, давно прозревшие и не понимавшие, чего это их братец по-прежнему куль кулем лежит под боком у мамки, приставали к нему, приглашая медвежонка побегать с ними и побороться, таскали его за уши, и Найде приходилось то и дело вмешиваться и наводить в семействе порядок. Денисов смеялся до слез, наблюдая за этим. Четверо резвых щенят своей настырностью изводили Найду, пока она следила за одним, второй незаметно подкрадывался с другой стороны и наседал на медвежонка, который, разбуженный или буквально оторванный от соска, поднимал отчаянный писк. Найда зубами схватывала нарушителя спокойствия и, рыча, держала его, а щенок, понимая, что это рычание показное, не пугался, изо всех сил вырываясь от матери. Но иногда Найда не выдерживала и слегка прикусывала особо прыткого. Взвизгнув, тот бросался удирать и прятался в темном углу, и его визг тотчас давал знать остальным, что мать рассердилась и пора угомониться. Щенята успокаивались, собирались возле Найды и через минуту начинали сладко сопеть носами. В чулане наступало затишье — на час, а то и дольше, в зависимости от того, сколько сил было отдано веселью и проказам.

Но скоро проглянул и медвежонок и, ничуть не удивившись тому, что лежит не в берлоге, где положено лежать медвежатам, а в чулане и видит перед собой не себе подобных, а каких-то пушистиков с хвостами крючком, быстро включился в общий настрой и в общие забавы. Таким поворотом были довольны все, а особенно Найда, которой отныне не надо было заботиться о том, как бы оградить одного из своих выкормышей от разбойных посягательств других. Теперь они все вместе выделывали все, что хотели, и Найде не приходилось разбираться, кто прав, а кто виноват, когда из кучи малы вдруг раздавался чей-нибудь вопль, — обойдетесь без меня, детушки, показывала она всем видом. Не маленькие.

Что верно, то верно, теперь все сравнялись между собой, не было ни слабых, ни беспомощных, и пришло время переселять семейство в сарай. Щенята давно уже делали свои делишки по углам, а тут и медвежонок прибавился, и у Денисова не хватало рук убирать за всеми. Поэтому, подождав, пока медвежонок до конца окрепнет, он перевел выводок в сарай. Найда была давно привычна к таким переменам, случавшимся каждый год, а щенки — Денисов знал это — тоже быстро освоятся с новым положением, была бы мать под боком. Медвежонок? А чем он хуже других? Вместе со всеми жил в чулане, вместе проживет и в сарае. Там даже лучше — на сене.

И действительно: никаких хлопот при переселении не случилось. Видя рядом с собой Найду, малышня чувствовала себя в сарае уверенно и очень скоро обжила новое место. Правда, фырканье мерина за стеной поначалу привело ее в ужас, но спокойствие Найды рассеяло его, и Денисов, погладив всех напоследок, ушел из сарая в самом хорошем настроении.